Вынужденное знакомство

Первым выступил Василий.

– Знаешь, Полька, – поделился он своими умозаключениями, – я таких перцев на своей работе навидался и очень хорошо знаком с подобным типажиком. Он весь из себя такой по виду компанейский, простой, свойский, открытый и располагающий к себе паренек только потому, что их этому специально учат в их Кембриджах да Оксфордах. Он же учился в Англии, я правильно догадался?

– Да, – подтвердила Полина, – в Кембридже.

– Вот видишь, – кивнул Василий, подтверждая свои умозаключения-подозрения, – а нам почему-то об этом факте не упомянул. А их там, между прочим, серьезно натаскивают на то, как располагать к себе людей, как становиться своим в любой компании, как манипулировать сознанием людей. Готовят в управленцы высшего звена, которые способны руководить большими массами людей на благо корпорации и в своих личных интересах. Только и всего. На самом же деле никакой он не рубаха-парень, а холодный и расчетливый делец, просчитывающий людей и их реакции вперед на несколько ходов, заточенный на карьеру, ради которой перешагнет всех и всё на свете. И все его искренние открытость и добродушие – просто фальшпанель, не более, на самом же деле он еле терпел общение с нами, поскольку семейство наше ему по статусу не катит.

– Перестань, Вась, – горячо возразила брату Полина. – Он познакомил меня со своими родителями, они самые обычные и простые люди, такие же как наши с тобой, может, даже и попроще. Бизнес, как мамулька наша, они по крайней мере не сделали.

– Или тебя об этом не уведомили. Родители у него, может, и простые, но себя он точно мнит и причисляет к людям из элиты, к крутышам большого бизнеса, а потому мы для него, как говорится, не в уровень, хотя он и старался этого не показывать. И я бы сильно засомневался в простоте его родителей, как-то же они чадо свое смогли отправить учиться аж в Англию.

– Да ладно тебе, Вась, что ты нагнетаешь, – одернула, прервав его обличительные речи, мама. – По-моему, ты сгущаешь краски. Тебе любой нехорош и негож для Полинки, кого ни представь. Ты по привычке опекаешь-оберегаешь ее, как любимый отец и брат в одном лице.

– Не любой, – набычился Василий, – а этот конкретный. Полина у нас девушка умная, она разберется в нем и переживать начнет да мучиться. А я не хочу, чтобы она страдала. – И спросил напрямую: – А тебе, мам, он что, понравился?

– Ну-у-у… – протянула Елизавета Егоровна, застигнутая врасплох неожиданно прямым вопросом, но быстро нашлась с ответом: – Без сомнения, Александр очень интересный мужчина. Умен, прекрасно образован, обаятелен, представителен, хорошо зарабатывает. И совсем неплохо, что стремится делать дальнейшую карьеру. А почему он не должен стремиться к профессиональному росту? Ну… – замялась она, бросив быстрый взгляд на дочь. – Есть некоторые моменты, которые мне, скажем так, не совсем понятны и неясны в нем. Но невозможно же узнать человека, только познакомившись с ним. Поживем – увидим. – И, как истинная женщина, сбегая от непростой темы, поспешила перевести стрелки на мужчину: – А ты что думаешь, Юр? Как тебе жених-то?

– Ну что сказать, – протянул задумчиво Юрий Александрович, – парень определенно непрост. И здесь я в чем-то соглашусь с Васей: человек, занимающий такой пост, как Александр, и целеустремленно делающий карьеру, не может быть открытым нараспашку, эдаким добряком-балагуром. Нет, конечно, он не выказывал высокомерия, и ни намека на чванство или холодность не проскользнуло в его речах и поведении, но, с моей точки зрения, он все же несколько пережал-переиграл, переусердствовал в своем добродушии и демонстрации дружелюбия. Но, может, просто оттого, что хотел понравиться родне невесты? В общем и целом впечатление произвел неплохое, но неоднозначное. Так что солидаризируюсь с тобой, Лизонька: поживем – увидим.

– А вы в курсе, какие основные задачи ставятся перед эффективными менагерами высшего звена? – не согласился со столь мягкой оценкой Василий и принялся перечислять: – Планирование, постановка целей, координация, мотивация окружающих и контроль. Вот мне интересно, для чего ему понадобилась именно наша Поля? С его-то деньгами, талантами и способностями он может выбрать себе девушку любого уровня, хоть президентскую дочь. Почему Полина? То, что она входит в сферу его планирования, это понятно, а какую цель он поставил для себя из расчета на нее? Вот что меня интересует.

– Ну что ты, Вася, нагнетаешь, только Полину расстраиваешь, – остановила обличительную речь мужа, задорно рассмеявшись, Настюшка. – Представительный, симпатичный и обаятельный мужчина, не монстр какой. Сам же говоришь, что человек высокого уровня, а такой не должен демонстрировать свои качества и способности всем подряд. Может, у них все хорошо сладится, никто ж не знает. Ну пусть Поленька сходит замуж. Не понравится – разведется. Чай, не в крепостные отдаем!

И как-то это Настино «не понравится – разведется» в один момент угомонило разошедшегося заботой Василия, да и все семейство вместе с ним, а заодно поразительным образом успокоило и саму невесту, и все ее невысказанные сомнения. Полину прямо-таки отпустило душевное напряжение, в котором она пребывала все эти недели после сделанного Александром предложения и данного ею согласия.

Нет, ну на самом деле – не в крепостные же отдают девицу, не понравится – разведется, а попробовать надо, права Настя. Хотя бы потому, что до сих пор Полине как-то не встретился ни один мужчина, чтобы прямо с первого же взгляда да с первого вздоха хотелось быть только с ним одним, за которым хоть на край света, хоть в горе, хоть в радости – все счастье.

Ну или хотя бы «бабочки в животе» наконец «раскочегарились» на всю катушку и, как им и положено, затрепетали, сходя с ума.

Ладно, проехали. Может, повезет с Александром и именно так у них и получится. Ведь Поле с ним хорошо и уютно, она влюблена и уважает этого мужчину. Бывает и так, что люди, лишь прожив какое-то время вместе, влюбляются друг в друга по-настоящему.

Все это, как сказала ей мама, нормальные сомнения, посещающие каждую невесту перед свадьбой. Многие девушки боятся ошибиться и задают себе вопрос, а того ли человека выбрали в спутники жизни.

Ну, маме видней, не стала уточнять и развивать эту тему Полина, и без того изводившая себя постоянными размышлениями и противоречивыми чувствами по поводу грядущей свадьбы.

А теперь вот еще и мучайся, придумывая и соображая, как выкручиваться и что объяснять Александру про их беду и Настюшку…

«Господи, о чем я только думаю?!» – внезапно, словно очнувшись от мысленного дурмана, возмутилась Полина.

Что ее потащило-растащило вспоминать?! С какого такого выкрутаса сознания? Нафига она занимает голову всякой ерундой, когда непонятно, что с Настей, и как ее выручать, и возможно ли вообще выручить! А она тут в экскурсы по прошлому пустилась – этапы жизненных деяний подводить принялась. Дурь какая-то! Войдет же всякое в голову!

В раздражении взбив кулаком не повинную ни в чем подушку, словно вымещая на той всю свою досаду, Полина резко перевернулась на другой бок, негодуя на странные выкрутасы разума, протащившие ее не пойми зачем через воспоминания, и отдала себе в сто-неизвестно-какой раз последний грозный приказ начинать немедленно спать.

Да какое тут спать! Тут бы с ума не сбрендить!

Усилием воли и гневливым окриком прогнав наконец картины прошлого, Полина все одергивала и одергивала себя, стараясь отделаться от выскочивших взамен мыслей о Настеньке, который раз со страхом предполагая, что с той сейчас может происходить. И все крутилась-вертелась, ворочаясь с боку на бок, пока, окончательно измучившись, не забылась под утро тревожно-беспокойным сном.

И за краткий миг до того, как провалиться в сон, больше похожий на тяжелое, болезненное забытье, вдруг стрельнула у нее в голове мыслишка, словно шепнул кто-то: это еще не все испытания, свалившиеся на них, ой не все – припожаловала беда в гости, да с сестренками, как говаривала бабушка Василиса…

Рано утром плохо выспавшаяся, раздраженная до невозможности Полина второй день подряд откровенно сбежала из дома на работу, не в состоянии вынести взгляда Саввушки. Он смотрел по очереди на каждого из них с надеждой и укором, то и дело наливающимися слезами глазенками и спрашивал, когда вернется мама.

Жесть. Просто жесть такая, что сердце надрывается!

И вот уже в машине Полю застал звонок с незнакомого, неопределившегося номера. И когда, посомневавшись, отвечать или сбросить вызов, вспомнив вчерашнее предупреждение брата, Полина все же ответила, приятным мужским голосом попросили ее приехать по определенному адресу для беседы.

Она и поехала по тому самому адресу, развернувшись на ближайшем перекрестке и задав навигатору новый маршрут.

Двое мужчин, оба лет где-то в районе сорока, довольно приятной, малозапоминающейся внешности, встретили Полину на контрольно-пропускном пункте некоего непонятного учреждения без какой-либо опознавательной вывески на здании и сопроводили в стильный, современный кабинет, где и состоялся их разговор.

Ничего нового сверх того, что уже рассказал им с мамой брат, они ей не сообщили, провели перекрестный опрос настолько грамотно и профессионально, что Полине удалось воспроизвести в памяти множество разных мелких деталей и нюансов происшествия, которые она, оказывается, находясь в стрессовой ситуации и отметив мимолетно, лишь краем сознания, умудрилась как-то зафиксировать и сохранить в воспоминаниях. Ну и составить подробнейший и весьма точный портрет преступника ей также помогли своими профессиональными вопросами эти товарищи, доставая из воспоминаний Полины детали и малейшие штришки его лица.

– Скажите, пожалуйста, только честно, – попросила Поля, когда их беседа-работа подошла к концу. – Каковы шансы спасти Настю?

Мужики переглянулись между собой, и один, назвавшийся при встрече Вадимом Юрьевичем, почесав бровь, нехотя признался:

– Не так чтобы очень большие, Полина Павловна, но они все же есть.

– То есть вполне вероятно… – уточнила Поля и задохнулась от того, о чем подумала, и, замирая сердцем, тревожно вглядываясь в их лица, заставила себя закончить фразу: – Что, она уже мертва?

– Это вряд ли, – уверенно отмел, покрутив отрицательно головой, данное предположение второй следователь, Игорь Валентинович, и пояснил свое утверждение: – Раз уж он захватил девушку, было бы глупо и расточительно уничтожать такой «ресурс». У них имеется возможность «отжать» квартиру, да и использовать саму Анастасию в своих интересах с большой выгодой. Наш аналитический отдел дает восемьдесят процентов на то, что она жива. И поверьте, это очень большой процент, – уверил он Полину. – Вытаскивали мы людей и при куда меньших прогнозах.

– Он ее мучает? – спросила Полина то, о чем так боялась и хотела спросить всю их беседу.

– Не думаю, – ответил Вадим Юрьевич. – Это нерационально. Да, ее бывший муж понимает, что после того, как он настолько неосмотрительно засветился перед вами и соседями, мы выяснили его личность, и теперь за квартирой Анастасии Викторовны установлен усиленный надзор во всех соответствующих инстанциях и учреждениях и провести по ней сделку в данный момент невозможно. И помимо того что у Анастасии нет паспорта, который она выронила во время вашего столкновения на площадке, имеется еще одно препятствие на пути завладения этой недвижимостью: она отписала половину квартиры на имя сына. При таких раскладах никакой нотариус и никакой чиновник, даже сильно стимулированные финансовой перспективой или шантажом, не рискнут проводить сделку.

– В вашем тоне слышится «но», – заметила Полина, когда он замолчал.

– Но, – чуть улыбнувшись одними уголками губ, повторил тот за девушкой, – терпения этим ребятам не занимать. Ведь Фарух, будем называть его именем, под которым он известен в своей организации, не забывал об этой «упущенной возможности» и держал все десять лет в голове. Ему ничего не мешает подождать еще несколько лет, периодически предоставляя доказательства, что Анастасия жива, и только потом провести сделку, а если он ее сейчас ликвидирует, то квартира перейдет в собственность вашего брата, пополам с сыном. А это совсем иной расклад и гораздо больше заморочек.

– Поэтому мы склонны считать, что Анастасия жива и относительно невредима, – перехватил ход разговора Игорь Валентинович. – Вряд ли ее избивают, наоборот, сохраняют в презентабельном виде на случай, если девушку придется вывозить из страны или все-таки предъявлять тому же нотариусу или какому-нибудь чиновнику. Скорее всего, ее держат на наркотиках, но не сильных, чтобы сохранить способность нормально разговаривать, соображать и четко отвечать на вопросы.

– Вы считаете, что они до сих пор не выехали из страны?

– Через официальные пропускные пункты нет, только есть же еще и нелегальные тропы через границу, – пояснил следователь. – Но мы склонны считать, что они пока находятся в России. Вы не представляете, насколько помогли всем нам, сумев отстоять и не отдать племянника. Если бы Фарух захватил еще и Савву, ситуация была бы намного хуже и сложнее.

– Спасибо, что все разъяснили, – поблагодарила Полина, – хоть какая-то надежда.

– Большая, Полина Павловна, – поправил ее Вадим Юрьевич, – и гораздо больше, чем у очень многих, кто оказывался на вашем месте в такой передряге.

Не обнадежил до конца, но все-таки подбодрил.

– Скажите, – на всякий случай решила все же уточнить Полина беспокоящий ее вопрос, – я могу хотя бы в общих чертах рассказать о происшествии своему жениху?

– Нет, Полина Павловна, – не оставил ей никаких лазеек Игорь Валентинович, – любая информация по данному делу засекречена. В некоторые факты посвящены только близкие родственники и только под строгую подписку о неразглашении гостайны. Александр Борисович Маркин не входит в число таковых.

– Но он мой жених, – попыталась возразить Полина.

– Вот именно, что пока только жених. Насколько нам известно, ваше бракосочетание назначено на июнь, а сейчас у нас февраль. Что может случиться и произойти до июня месяца – никто не может сказать. – И усмехнулся: – Может, вы еще передумаете выходить за господина Маркина замуж.

– Но послушайте… – Задела Полину эта его усмешка, пусть и не ироничная, а достаточно дружеская, но все же… – Вам же известно, какой пост занимает Александр, он не может пребывать в неведении о том, что за ним установлена слежка, а его гаджеты прослушиваются даже в отключенном состоянии. Это может навредить ему и его партнерам и нанести вред бизнесу в целом.

– Ничего не поделаешь, неизбежные издержки ситуации. К тому же мы не налоговая полиция и не экономическая, а несколько иное управление, и дела Александра Борисовича, если они не касаются наших фигурантов, нам неинтересны.

– Понятно… – глубоко вздохнув, тяжко выдохнула Полина.

М-да, придется все же придумывать, как и что объяснять Александру, чтобы при этом ни словом не обмолвиться про похищение Насти. Он и так уже откровенно недоумевает и негодует, не понимая, куда она пропала на два дня, почему с ним не встречается, практически не общается и ничего ему не объясняет, отделываясь обтекаемыми фразами о серьезных семейных проблемах ее родни, без какой-либо конкретики.

Охо-хо-шеньки-хо-хо…

Но оказалось, что ничего объяснять и придумывать не придется – ура-ура! Вернее, конечно, не ура, а грусть-печаль – охо-хо, в том смысле, что позвонивший Полине, когда она входила в Галерею, Александр уведомил, что улетает в срочную командировку в Брюссель. Она бы и попечалилась разлуке, если бы настолько не обрадовалась избавлению от тяготившей ее необходимости объясняться с ним, висевшей на Поле тяжким бременем.

Потянулись дни, наполненные тревожным ожиданием и надеждой, сменяемой отчаяньем и безысходным пессимизмом, особенно когда Саввушка начинал плакать, тоскуя по маме, и задавать свои бесконечные вопросы, требуя объяснить, где она и когда наконец вернется.

Разумеется, они отвели малыша к невропатологу, как и посоветовал врач «Скорой помощи» в день похищения Насти, и доктор уверенно констатировал у ребенка наличие психотравмы, слава богу, не патологически тяжелой, и назначил курс лечебных занятий у психолога, на которые водили Саввушку по очереди мама, Полина и вернувшийся из Питера Юрий Александрович.

Вообще все было плохо, сложно и как-то зыбко-тревожно, неопределенно, словно надвигалась на них, накрывая черной бедовой тучей, какая-то мрачная неотвратимость.

Жили в постоянном напряжении, в вечном ожидании разрешения ситуации, одновременно страшась этого самого развития и его возможного исхода. Из устоявшейся, размеренно-привычной жизнь превратилась в какое-то пережидание и приспособление под эту временную неустроенность.

Для того чтобы постоянно находиться с Саввушкой, маме пришлось отказаться от плотного контроля за работой двух своих небольших магазинчиков. Торговали они одеждой средней ценовой категории известных марок, пользующихся неплохим спросом, и имели постоянных, преданных покупателей. Доверив справляться с делами директорам торговых точек, Елизавета Егоровна осуществляла общее руководство и управление, что называется, на удаленке, ну и, разумеется, держала на плотном контроле бухгалтерию, вопросы поставок-транспортировок товара и, понятное дело, переговоры с поставщиками.

Как и предсказывала мама, Юрий Александрович понял и принял ситуацию в том виде, в котором она ему обрисовала, поведав то немногое, что могла. Тайна следствия – значит, тайна, куда ж денешься, это понятно, главное, чтобы Настенька нашлась. Он поддерживал всем чем мог, практически поселившись в квартире Васи с Настей, помогая Елизавете Егоровне управляться с внуком, работой и хозяйством, и поздним вечером, почти ночью, возвращался к себе домой, чтобы ранним утром, перед основной работой, которую, понятное дело, никто не отменял, приехать на пару часов. И после работы мчался опять к ним.

А вот Василий, напротив, почти перестал появляться дома, оставаясь работать по ночам не то в своем офисе, не то в конторе фээсбэшников. Маму с сестрой, где именно он остается, где работает, Вася в известность не ставил, только предупреждал всегда напряженным и каким-то выгоревшим от беды голосом, что задержится или вовсе не приедет. Отчего вошла в их семью новая, горестная привычка: собирая Василия на работу, складывать ему в рюкзак туалетные принадлежности, чистое белье-носки, футболки-рубашки и контейнеры с обедом и ужином.

Такая вот новая реальность их тревожного бытия.

Полина же моталась между всеми жизненно важными точками сразу. Галерея, ее тайная, нерабочая деятельность, переговоры-договоры с покупателями, художниками и скульпторами, поездки по всей Москве в поисках хоть небольших выставок-продаж и художественных салонов. Оттуда на квартиру Насти: забрать у мамы приготовленные для Василия очередные контейнеры с едой и чистую одежду – последнее время брат не ночевал дома по несколько дней кряду, и это происходило все чаще и чаще.

Потом она мчалась в офис к Василию, который, во избежание лишних вопросов коллег и дабы не возбуждать их неуместное любопытство, договорился с Полей, чтобы она звонила ему, как будет подъезжать, и сам выходил к ней из здания офиса. Со щемящим от сочувствия и тревоги сердцем Полина смотрела на подходившего к машине (которую по его же просьбе парковала в соседнем дворе) брата, похудевшего за эти дни, осунувшегося, с почерневшим от перенапряжения и переживаний лицом. Выскакивала из машины, кидаясь ему навстречу и обнимала.

Да так они и стояли, замерев на какое-то время, ничего не говоря, просто обняв друг друга в безмолвной поддержке.

А что тут скажешь? Что можно обсуждать и о чем говорить в такой ситуации? Ни о Фарухе, ни о Насте новостей не было, словно сгинули они без всякого следа.

Отдав вещи и еду Васе, забрав у него пустые контейнеры и белье-одежду для стирки, еле сдерживая бессильные слезы, сжав зубы, чтобы не поддаться безысходной тоске, Полина возвращалась на работу, а совсем уж поздно, ближе к ночи, приезжала домой, в квартиру Насти-Васи, ставшую на время местом их сбора и своеобразным военным штабом.

Хорошо, что Александр все еще находился в командировке, поскольку совершенно непонятно, как в эти тревожно-напряженные метания-мотания возможно было бы встроить еще и встречи-свидания с ним, обсуждения свадьбы. В той напряженной, гнетущей обстановке, что накрыла их семью, это казалось настолько неуместным, что всякий раз Полине приходилось перестраивать, переформатировать свое сознание и настроение, чтобы вести с женихом по телефону легкую, беспечную беседу и посмеиваться его шуткам.

А потом грянуло двадцать четвертое февраля и началась специальная военная операция, дав старт новым разрушительным процессам в жизни Полины, словно того, что уже произошло с ними, было недостаточно.

Честно признаться, ни Полина, ни мама с Васей, ни даже Юрий Александрович в первые дни не вникали, да и особо не поняли, что в стране и за ее пределами произошло какое-то значимое, неординарное событие. Какая такая военная операция и какой уровень и масштаб имеет это событие как для самой страны и каждого россиянина, так и для мирового сообщества, они не думали.

Встроившись в определенную, напряженную бытовую колею, обусловленную непростой ситуацией, измотанные душевно, морально и физически, сосредоточенные на своей проблеме, они как-то пропустили мимо весь поток информационного шквала, заполонивший все медийное пространство, как предшествующий военной операции, так и тот, что последовал после ее начала. Понятное дело, что рано или поздно они включились бы, осознали, что произошло в стране и, главное, за ее пределами, но тогда всем им реально было не до этого.

А судьбоносное значение происходящих в России и на Украине событий, навсегда и безвозвратно переформатирующих привычное мироустройство, Полине объяснил Ярослав Антонович Званный.

Данная уникальная личность требует особого, отдельного повествования. Хотя бы потому, что именно с него началась та самая «нелегальная» для Полины, но, наверное, все-таки основная для нее деятельность.

Впервые Полина увидела Ярослава Званного, когда тот появился в Галерее в качестве простого посетителя. Как обычный человек, что называется, с улицы, он купил билет в кассе и зашел в Галерею для изучения выставленной в ней экспозиции – но только в этом обыденном действе к этому человеку и можно было применить понимание простоты. И ни в чем более.

Он выделялся из любой людской толпы как гордый крейсер на фоне снующих вокруг него рыбацких баркасов, был настолько яркой и неординарной личностью, что, где бы ни появлялся, не обратить на него внимание мог разве что хронически слепой человек.

Огромный, здоровый такой мужик лет пятидесяти, под два метра ростом, богатырского телосложения, с крепким пузцом (но отнюдь не жировой прослойки, а исключительно клубка мышц, уравновешивающего разворот его мощных плеч), абсолютно русопятой внешности. Это впечатление усиливалось короткой, кучерявой, пегой от седины бородкой, курносым мясистым носом, веселой улыбкой, задорными, смешливыми голубыми глазами, низким басовитым голосом и громким, раскатистым искренним хохотом.

…Широко прорекламированная во всех СМИ и триумфально открытая новая экспозиция демонстрировалась тогда всего лишь третий день. Полина, следуя своим должностным обязанностям, спустилась со второго, начальственного этажа на выставочный первый, чтобы походить между посетителями, посмотреть их реакцию на работы, приветствовать постоянных клиентов и друзей Галереи – почувствовать дух и настроение, которое вызывает у людей экспозиция.

Проходя мимо одного из залов, она вдруг резко остановилась, заметив очень большого, крупного человека, внимательно рассматривающего одну из картин, выполненную в стиле абстракционизма – что-то там в темных тонах, с багрово-красными всполохами на желтом небе, по которому летели черные птицы. То подходя к полотну совсем близко, то отступая на несколько шагов назад, он был захвачен своим занятием.

Заинтригованная неординарным посетителем, не устояв перед приступом любопытства, Полина подошла поближе и встала на некотором удалении у мужчины за спиной, с интересом наблюдая и ожидая его реакции на работу, которую тот настолько увлеченно изучал.

Постояв какое-то время и, видимо, вдоволь насладившись и напитавшись впечатлением, мужчина, сделав шаг назад, бросил последний взгляд на картину, саркастично громко хмыкнул и дернул головой, повторяя известный жест товарища Сухова из «Белого солнца пустыни». И перешел к следующему полотну.

Процедура изучения картины и ее оценки повторилась в точности как и в первый раз. Не сдержавшись, повинуясь порыву, Полина подошла ближе к оригинальному посетителю и спросила, приветственно-мило улыбаясь:

– Вы заинтересовались нашей выставкой?

– Да вот, любопытствую, какие работы и направления подходят под определение формата для вашего «Центра», – открыто и лукаво улыбнулся мужчина ей в ответ.

– Вы художник? – уточнила Полина.

– Имею такую склонность, – признался тот, улыбнувшись еще шире, сверкнув молодецким, задорным взглядом, и погладил бороду неспешным, явно привычным жестом.

– Понятно, – трактовала по-своему его ответ Полина. – Вы, наверное, из числа соискателей. Тогда вам надо обратиться в наш «Центр современного актуального искусства». – И принялась привычно перечислять необходимые формальные действия-шаги для участия в конкурсе соискателей.

Дело в том, что, по странной, непонятной Полине логике, даже прочитав на официальном сайте «Центра» подробности приема, такие вот «ходоки из глубинки» частенько шли совсем иным путем: первым делом посещали Галерею, считая, что именно через нее ведется отбор претендентов на помощь и продвижение их работ, отчего и самой Полине, и ее помощникам не раз приходилось пускаться в подробные разъяснения о правилах. Для такого случая она даже сделала заказ в «Центре», и для Галереи распечатали несколько десятков поясняющих этот вопрос буклетов в помощь «товарищам с периферии».

Буклеты лежали у Полины в кабинете, идти за ними совсем не хотелось, да ей было несложно рассказать в очередной раз, тем более этот человек вызвал у нее какое-то необъяснимо теплое, дружеское чувство, расположение и невероятный интерес к его личности.

– Процедура несложная, – продолжала Поля. – Вы отправляете на электронную почту «Центра» фото своих работ и их краткое описание, личные данные и биографию. Они изучают ваши полотна и присылают вам вызов, вы привозите свои картины, проходите собеседование и показ. А дальше – как решит комиссия.

– Или не присылают, – весело хохотнул мужчина.

– Что не присылают? – сбилась с наставительно-разъяснительной волны Полина.

– Вызов не присылают, – громко и басовито хохотнул он.

– Да… – смутилась отчего-то Поля, – или не присылают, и так бывает. Тогда можете представить другие свои работы.

– Да ну, – отмахнулся мужик, посмеиваясь. – Я уж присылал, а потом и самолично припожаловал, думал, выслушают, при личной-то встрече. Так меня на порог не пустили и взашей погнали. – Он отчего-то довольно хохотнул-хекнул и крутнул по-суховски головой, словно его не «погнали», а наградили за что. – Говорят: неформат, не в теме основной направленности, концепции и эстетики «Центра». – И, сверкнув весело голубыми глазами, указал кивком на картину, возле которой они стояли: – Вот, пришел посмотреть на концепцию эту.