Скрытая жизнь братьев и сестер. Угрозы и травмы

Рис. 4. Гюстав Моро. «Эдип и Сфинкс» (1864). Музей «Метрополитен», Нью-Йорк

Рохейм (Roheim, 1934) обычно объясняет все сестринские элементы своих этнографических наблюдений в контексте эдипова комплекса. Мы могли бы подвергнуть это сомнению, не только используя его собственные наблюдения, но и посредством более глубокого понимания Сфинкса. Почему в Сфинксе в основном видят ужасную мать? На самом деле сфинкс в Египте иногда является мужчиной (возможно, изображением короля), а иногда женщиной. В Греции существовала традиция изображения гермафродитизма. Она/он соблазнитель и разрушитель, она соблазняет, чтобы убить. Может быть, ее иногда приравнивают к матери, к Иокасте, как утверждает Рохейм, но, может быть, она – ужасающее имаго сестры, которая выполняет роль матери и негативно относится к этой задаче, любя ребенка, о котором она заботится, но ненавидя сиблинга, который заменил ее. Примитивные страхи Эдипа связаны с всемогущей старшей сестрой – Сфинксом, которая хотела убить его, но которую он перехитрил. У Эдипа, таким образом, есть три сестры – старшая Сфинкс, выполнявшая роль матери, которая соблазняет и убивает, и младшие сестры, добродушная Исмена и праведная Антигона. Три лика сестры, которая и заботится, и уничтожает: латеральный потенциальный убийца, нянька и законодатель.

Глава 3

Инцест между сестрой и братом и между братом и сестрой

Психоанализ научил нас тому, что первый сексуальный выбор мальчика инцестуозен и направлен на запрещенные объекты – мать и сестру.

Зигмунд Фрейд.«Тотем и табу», глава «Боязнь инцеста»

В целом что касается существования сексуальных отношений между детьми, особенно братьями и сестрами, я могу на основании моих наблюдений сказать, что они являются правилом для раннего детства, но если ребенок испытывает чрезмерное чувство вины, то они переносятся на латентную фазу и период полового созревания… В любом случае я думаю, что такие отношения встречаются в латентный период и период полового созревания гораздо чаще, чем принято считать.

Мелани Кляйн.«Сексуальная активность ребенка»

Эдип должен был одержать победу в борьбе с сестрой-матерью Сфинксом и «найти отдохновение» в «любезной детской комнате» его сестры-дочери Антигоны1. Но чем является инцест, вероятно, самая распространенная форма жестокого обращения с детьми, по крайней мере в Англии, с точки зрения девочки2? Недавно арестовали женщину за просмотр детской порнографии в Интернете, и она сообщила, что отождествляла себя с униженными девушками на фотографиях, которые она скачивала и модифицировала, чтобы исследовать значение сексуального акта, который совершил с ней старший брат в детстве. Известно, что Вирджиния Вулф столкнулась в детстве с травматичным опытом приставаний и издевательств со стороны старшего сводного брата. В повести А. С. Байетт «Морфо Евгения» (1992), а также в ее экранизации «Бабочки и насекомые» изображена шокирующая «идиллия»: муж используется в качестве социальной дымовой завесы, за которой разворачивается тайная страсть между его женой и ее братом. Однако, согласно психоаналитической литературе, к этой проблеме относятся несерьезно3.

В 1963 году британский психоаналитик Энид Балинт опубликовала статью под названием «О ненаполненности собой». Она была перепечатана в 1993 году в книге «До того, как я был мной: психоанализ и воображение», которую я редактировала. Выражение «до того, как я был мной» принадлежит Джону Донну: «И Бог был недоволен мной до того, как я был мной»4. В этой статье Балинт представила историю болезни молодой женщины Сары. Тезис Балинт можно свести к тому, что я называю потребностью в первичном признании: мать обязательно должна видеть своего ребенка таким, какой он есть, и давать ему обратную связь относительно того, что с ним происходит в его нарождающемся Я; прежде чем ребенок обретет собственную идентичность, мать должна одобрять все то, что она видит новое в своем ребенке. Без этого материнского признания младенец будет ощущать пустоту внутри и за пределами себя. В возрасте шести или семи лет Сару соблазнил ее брат. Как инцест с родным братом отражается в симптоматике Сары и в аналитическом отчете о ее болезни и ходе лечения?

Сара серьезно больна психически и должна быть на какое-то время госпитализирована в специализированную клинику. Она третий ребенок в семье, где есть еще двое старших братьев. Ее совратил средний брат, он был, по-видимому, тем, кого ее рождение вытеснило как «ребенка». Когда я перечитала статью внимательно и обсудила ее с Энид Балинт в начале 1990-х годов для включения ее в сборник «До того, как я был мной», я была поражена тем, что отцу не отводится какая-либо роль в этиологии болезни Сары, которая казалась потерянной и пустой, «чужой в этом мире», по словам Балинт. Отец

Сары, жестокий человек, у которого уже было два сына, хотел, чтобы вместо Сары у него был третий мальчик.

Этот случай снова всплыл в моей памяти через несколько лет, когда я заинтересовалась судьбой истерии в диагностической литературе западного мира ХХ века5. На этот раз мои мысли были устремлены не на отца, а на братьев Сары. При третьем взгляде на историю ее болезни я хотела бы сделать некоторые предварительные предположения о том, как в конкретном случае инцеста и его запрета, в который были вовлечены сиблинги, можно сместить или добавить латеральное измерение в монополию вертикальной парадигмы психоаналитической теории и всего того, что от нее зависит и на ней основано. Более того, это ставит вопрос о том, что наши социальные и психологические дисциплины в целом сфокусированы почти исключительно на оси отношений родитель – ребенок. Это тот вопрос, который я изучаю с эмпирической точки зрения в конкретном клиническом подходе (психоанализ) с учетом его этноцентричности и исторической специфики. Теперь мы знаем, что ребенок является историческим конструктом (Aries, 1962). Если это так, то логично предположить, что таковым же является и родитель (Bainham et al., 1999). История болезни Сары и позиция Балинт, которая игнорировала важность сиблингового инцеста, позволили мне определить значение прежде упускаемых из вида латеральных, или горизонтальных, отношений, как я впоследствии описала в «Безумцах и медузах» (Mitchel, 2000a). Ранее я рассматривала случай Сары с целью возможности поставить ей диагноз истерии, а теперь меня беспокоит важность кровосмешения между сиблингами и его низведение до уровня незначительного факта в истории болезни и диагнозе Сары. Если отсутствие насилия со стороны отца и отрицание пола его дочери казалось удивительным, то роль брата теперь представляется мне еще более важной. Действительно, с социологической точки зрения разве нельзя допустить возможность, что жизнь рядом с сумасбродным жестоким отцом приведет к возникновению у младшего сына страха перед насилием, а тот, в свою очередь, станет применять насилие по отношению к младшему сиблингу? Сколько в этом инцесте было секса, а сколько насилия? Можем ли мы отделить эти две составляющие друг от друга?

Согласно семейной истории, Сара была беспроблемным младенцем, успешным ребенком и очаровательным подростком. Что-то пошло не так, когда в возрасте чуть за двадцать она переехала в Англию одна, без своей семьи. Однако аналитическое лечение показывает другую картину ее ранней жизни:

В ходе анализа выяснилось, что Сара на самом деле всегда испытывала трудности. Она рассказала, как в очень раннем возрасте она лежала без сна в постели, боясь кого-нибудь позвать, прислушиваясь в панике к биению сердца и опасаясь, что оно остановится. Реконструкция переноса позволила выяснить, что еще до этого она неподвижно лежала в ожидании какого-то объекта, падающего сверху на ее голову. Этот объект иногда описывался как скалка, иногда как камень, а иногда как облако (Balint E., [1963], p. 42).

Именно к тому моменту, который был реконструирован в анализе, Балинт относит вероятность инцеста: «Когда Саре было около шести или семи лет, младший из двух ее братьев совокуплялся с ней и продолжал делать это, пока она не достигла возраста примерно двенадцати лет».

Именно такая роль отводится инцесту в возникших у Сары проблемах. Балинт не возвращается к этому снова. Этот инцест происходил во время латентного периода Сары – до этого она была, по-видимому, беспокойным ребенком – и продолжался до того момента, как появилась большая вероятность беременности. Но, пересмотрев некоторые материалы истории болезни, мы можем спросить: имело ли это какое-либо отношение к ее симптомам и, если да, то наводит ли это на мысль о важности инцеста или, скорее, его запрета для формирования бессознательных процессов и психической жизни? Согласно теории Фрейда, невротические симптомы развиваются в эдипальных конфликтах в возрасте от двух с половиной до пяти лет. В соответствии с теорией объектных отношений психотические, невротические и пограничные состояния могут возникать на разных стадиях на фоне ранних внутрипсихических или интерпсихических трудностей доэдипального младенчества. Совершив инцест, когда Саре было шесть или семь лет, она и ее брат нарушили табу после разрешения (или неразрешения) эдипова комлекса и спустя долгое время после младенчества. Однако реальный инцест был только конечным результатом их более ранних отношений, которые для Сары совпали по времени с доэдипальным и эдипальным периодами. У нас нет достаточно информации об этом, поскольку Балинт только сообщает, что было «много эдипального материала». Однако понимание Балинт основывается на доэдипальных материнских отношениях, поскольку они реконструируются из ситуации переноса в ходе лечения, когда Балинт выступает в роли матери. Мы не знаем, какая разница в возрасте была у Сары с братом, но, вероятно, она была не слишком велика, так как они играли вместе. Этот самый ранний период будет служить для меня ориентиром: могут ли более поздние отношения между сиблингами быть связаны с периодом «до того, как я был мной»? Если нет, то может ли то, что происходит только на латентной стадии, влиять на бессознательные психические структуры?

Кляйн и многие другие терапевты считают сексуальные отношения между детьми практически нормой. У Кляйн на этот счет имеются краткие, но емкие замечания. Она считает, что сексуальная игра начинается очень рано, однако ее значение зависит от степени переживаемых ребенком вины и тревоги. Следует отметить, что, по мнению Кляйн, вина и тревога направлены в сторону родителя, а не другого ребенка. Поскольку в психоаналитической теории не отводится никакого места латеральным сиблинговым отношениям, даже такая превосходная подборка наблюдений, как у Кляйн, не может служить убедительным аргументом. По этой причине на данном этапе нам, как сказал Фрейд по поводу нашего незнания психологии женственности, придется «обращаться к поэтам» (Freud, [1933], p. 135). Поскольку в мои задачи не входит обзор литературы, я буду опираться лишь на три примера, чтобы указать на диапазон последствий сиблингового инцеста – от глубоко злокачественных до возбужденно-экстатических и доброкачественных, – чтобы показать связи между этими разными возможностями.

В «Войне и мире» Толстой описывает, как Пьер осознает развратность своей жены Элен. Все петербургское высшее общество видит в Элен умную и красивую хозяйку. Пьер озадачен успехом «спектакля» своей жены, который заканчивается (психически правильно) ее преждевременной смертью от неизвестной болезни. Сексуальные отношения в детстве с братом Анатолем являются печатью разврата, скрывающегося за блестящим фасадом Элен. Анатоль – бабник, который впоследствии соблазняет героиню романа Наташу, и это передано в одном из самых необычных описаний соблазнения в литературе. Он постоянно пристально смотрит на девушку, и Наташа теряет благопристойность, потому что между ними нет границ[13].

Анатоль скрывает свой вынужденный брак с одной из своих жертв; Наташа уже обручена с князем Андреем. Лжец, обманщик, Дон Жуан, соблазнитель Анатоль является нарушителем границ. Инцест – это пересечение границ или, может быть, если речь идет о сиблингах, об отсутствии границ, что указывает на порочность не просто потому, что это запрещено, а потому, что другой не является «другим»; нет признания потребностей, чувств, места другого человека; нет ответственности, только избыточное поглощающее соблазнение. Наташа, которая избегает участи быть соблазненной благодаря вмешательству ее троюродной сестры Сони, в конечном итоге выйдет замуж за Пьера, вдовца Элен. Благодаря своим отношениям со своим соблазнителем Анатолем и своим мужем Пьером, она, таким образом, становится антагонистом Элен. Элен спит со своим братом Анатолем, выходит замуж за Пьера и разводится с ним, чтобы попытаться выйти замуж за одного из любовников и не может решить, за которого именно. И у Элен, и у Наташи были (или почти были) незаконные отношения (инцест, предполагаемое двубрачие, неверность) с одним человеком (Анатоль) и брак с другим (Пьер). Узкая черта отделяет добро (Наташа) от зла (Элен), но она является критической и указывает, что инцест с родным братом означает пересечение этой черты (см.: Mitchell, 2003).

В романе «Грозовой перевал» Эмили Бронте (1847) Кэтрин Эрншо и Хитклифф – неродные брат и сестра. Поскольку они не являются кровными родственниками, Бронте может изобразить почти мистический экстаз сиблингового союза, в котором двое становятся одним. Отец Кэтрин пообещал принести подарки своим двум детям, Хиндли и Кэтрин, по возвращении из поездки в Ливерпуль. Вместо этого он подбирает брошенного цыганского мальчика, которого называют именем умершего ребенка, родного брата его детей, Хитклиффом. Кэтрин и приемный Хитклифф становятся неразлучны. Степень их страсти и влечения свидетельствует о том, что Хит-клифф, «замещающий» ребенок (Sabbadini, 1988), «пришел с того света»; стремление к мертвому лежит в основе их отношений. После ранней смерти родителей Хиндли, старший брат из-за ревности унижает Хитклиффа, превращая его в слугу. Якобы именно по этой причине Кэтрин не может выйти за него замуж, но они продолжают жаждать друг друга. После социально приемлемого брака с соседским помещиком Кэтрин умирает в родах. Союз, которого она жаждала с Хитклиффом, станет возможным только после его смерти: говорят, что их призраки видят бок о бок бродящими по болотам. Известное описание Кэтрин их отношений может служить иллюстрацией экстатического единства брата и сестры: «Он больше я, чем я сама. Из чего бы ни были сотворены наши души, его душа и моя – одно и то же» (Bronte, [1847], p. 92).

Рис. 5. Патрик Бренуэлл Бронте (прототип Хитклиффа). «Сестры Бронте» (Энн, Эмилия и Шарлотта) (ок. 1834). Национальная портретная галерея, Лондон

Когда нарциссический ребенок зачинает нового ребенка, он воображает, что тот будет больше им самим, чем он сам; ожидаемый ребенок будет своего рода дополнением к желанной грандиозности ребенка. Мы можем видеть это у пары близнецов: хотя между ними может разворачиваться борьба за выживание, один может также использоваться как дополнение: «Я – это мы», «нас двое, и только один ты». После смерти близнеца нарциссизм выжившего заметно уменьшается (Engel, 1975). Но то, как Бронте видит любовь «близнецов» Кэтрин и Хитклиффа («Он больше я, чем я сама»), выдвигает на первый план разные роли, которые играет смерть в сиблинговом инцесте: как будто блаженство «два в одном» может быть достигнуто только тогда, когда оба мертвы, но мертвый брат также приблизил любовь. Инцест – это также пакт, согласно которому оба могут выжить, если станут одним целым; это как бы приходит на смену борьбе за выживание, в которой один должен умереть. Выйдя за пределы романа, можно сказать, что, любя приемного брата Хитклиффа до такой степени, что она стала им самим, Кэтрин «снимает» чувство вины, которое она неосознанно чувствовала как ребенок, который выжил и/или заменил своего мертвого брата; и Хит-клифф своей страстью к ней также смягчает свою «идентичную» вину за то, что он оставшийся в живых замещающий сын, который для родителей занял место мертвого ребенка. Кэтрин и Хитклифф психически одинаковы – оба выжили, и, поскольку Кэтрин родилась после смерти ее естественного брата, оба являются замещающими детьми; это то, что делает каждого из них больше: бессознательно переживая вину, каждый из них вбирает в себя и другого. На примере этого романа мы можем видеть, что вина, которая, согласно Кляйн, часто присутствует в клинической картине сиблингового инцеста, может быть связана не с воображаемым насилием над родителем, как утверждала она, а с пониманием того, что собственное выживание возможно только при смерти другого ребенка. Значит ли это, что смерть присутствует во всех сиблинговых инцестах? Я думаю, что да.

В романе Арундхати Рой «Бог мелочей» близнецы, мальчик и девочка, образуют тесный дружеский союз, но в рамках общих и взаимно любящих отношений со своей сильной, одинокой матерью. В их мир входит третий ребенок, их двоюродная сестра. Она тонет. Неужели ей не хватило места в самодостаточном пространстве близнецов? Двоюродная сестра, конечно, ощущала именно это. Девочка-близнец, испытывает неопределенное чувство вины за несчастный случай; неопределенное, потому что она завидовала своей двоюродной сестре. С утопления начинается трагедия, которая обрушивается на семью, и мать должна отправить сына к его отцу в Калькутту. Сказав «прощай» на станции, его сестра-близнец внезапно сгибается в агонии и издает долгий отчаянный крик. В Калькутте почти разучившийся разговаривать, психически опустошенный, возможно, из-за отсутствия своей сестры, мальчик выживает, делая покупки и готовя еду для новой семьи своего отца. Рой слишком хорошая писательница, чтобы прямо объяснять причины описываемых ею событий, но ясно, что мальчик выживает только за счет того, что становится похожим на свою сестру-близнеца (которая в большей степени он, чем он сам) и выполняет обязанности девушки. Он не теряет своего близнеца, он становится ею. Их мать, сломленная и состарившаяся раньше времени, умирает, и близнецы, чья семья снова разрушена, вновь обретают друг друга уже в юности. Признание происходит медленно, они лежат рядом в позе ложек, точно так же, как в детстве. Но на этот раз происходит инцест. Облегчением для меня здесь является то, что они, по крайней мере, нашли друг друга среди разрушений и жестокости их мира. Может ли кровный инцест стать убежищем в слишком травмирующем мире? Повторяющаяся травма оставляет слишком мало от себя самого – может ли сиблинг восполнить эту нехватку?

В рамках модели отсутствия границ для инцеста должно существовать состояние «двое как одно», характерное для матери и плода. Травма призывает вернуться к этому доэгоическому утешению другого как самого себя. Но средством такой регрессии является не нарушение окончательного запрета на инцест с матерью (которая в романе Рой в любом случае эмоционально разрушена), а инцест с сиблингом. Ожидая появления нового ребенка, маленький ребенок думает, что он будет таким же, как он, копией, дополнением, что с его приходом «меня» станет больше.

Вернемся к Саре. Балинт комментирует инцест Сары с ее братом так: «Неспособность ее матери распознать проблему, с которой столкнулась ее дочь в то время, как и в более раннем возрасте, была тяжелее для моей пациентки, чем сами переживания» (Balint E., [1963], p. 42). Как уже упоминалось ранее, западные психиатры и психотерапевты утверждают, что инцест между братьями и сестрами происходит чаще всего при отсутствии вертикальной, то есть обычно родительской заботы. Хотя от контекста многое зависит, ребенок очень остро чувствует это родительское пренебрежение. Сам инцест может быть проявлением насилия, издевательств и жестокости со стороны старшего ребенка по отношению к младшему; он может быть проявлением утешения, когда между детьми существует относительное равенство; однако отсутствие защиты со стороны взрослых присутствует во всех случаях6. Это могло бы подтвердить наблюдение Балинт о том, что проблемы Сары связаны с отсутствием внимания со стороны матери, что, в свою очередь, повторяет нехватку признания Сары как личности в более раннем возрасте. Балинт считает, что инцест подтверждает ее утверждение о том, что главной проблемой Сары был недостаток первичного материнского признания того, кем она была. И все же у Сары есть фантазии, которые относят полное отсутствие материнской заботы на генитальный уровень. Сара приравнивает все свое Я к своей матке, и именно эта матка, как она утверждает, была отнята у нее. В ее повторяющемся сне собака выходит из моря на пляж, где стоит Сара, кусает ее и крадет ее матку. Она вспоминает настоящее происшествие, на котором основан этот сон. В конце своего лечения она приносит аналитику гальку с пляжа, который она узнала в своем сне. Она утверждает, что галька представляет ее утробу/Я, которую, по ее словам, она получила назад в основном благодаря обратной связи от аналитика как матери, которая может дать ей признание.

Я уверена, что вопрос о месте сиблингового инцеста в теории тесно связан с аспектами генитализации. В частности, следует отметить, что хотя Сара, по-видимому, проявляет сильную зависть к пенису, а ее активная взрослая гомосексуальность и гетеросексуальность ярко выражены, ее прото-Я, или Я, которым она могла бы быть, воспринимается ею не как пенис (что обычно для бисексуальных фаллических фрейдовских детей любого пола), а как матка. О девочке-как-фаллосе писали такие авторы, как Отто Фенихель (Fenichel, 1945), ее, пожалуй, легче всего понять через лакановское понятие стадии зеркала, или «воображаемого». На этой стадии дискоординированный младенец любого пола находит свое Эго (или Я) в виде связного, целостного имаго самого себя в зеркальном отражении, на которое указывает его мать, говоря «это Джонни». Это иллюзорное Я приходит и уходит в зеркале; оно либо исчезает, либо кажется вертикальным и всемогущим, другими словами, фаллическим. Но Сара представляет себя как потерянную и найденную матку.

Балинт отказывается называть болезнь Сары или ставить ей какой-то диагноз, но она говорит, что Сара ближе к «пограничному» спектру. Если так, то эдипальные аспекты заключались бы в том, что она хотела бы остаться такой, какой ее желает видеть мать, а именно, одновременно доэдипальной и обладающей тем, чего не получила мать (фаллос), и эдипальной с тем, что отец (но не растущий ребенок) может предложить ей (опять же фаллос). Девочка, отвергающая предназначение психической женственности, которое состоит в том, чтобы стать объектом любви для ее отца, может вместо этого заставить все свое тело-эго принять образ фаллоса для своей матери (классическая позиция женской истерики). Те психоаналитики, которые поддерживают идею о том, что девочки, как и мальчики, имеют психику, которая совпадает с их биологией (фаллической для мальчиков и с внутренним пространством для девочек) и с узнаваемым другими людьми гендером, должны, соответственно, полагать, что женское Эго представлено маткой7. Возможно, это может быть принято как должное, как, например, делает Балинт в ее описании случая Сары, но я считаю, что этот вопрос требует дополнительного внимания. Хотя зависть к утробе матери и первичная женственность младенца являются предметом психоаналитического дискурса, матка пока еще не считается местом для структурной репрезентации самости. Я полагаю, что неспособность указать место в структуре, отвечающее за запрет на сиблинговый инцест, ведет к тому, что отсутствует теоретическое осмысление утробной саморепрезентации: у человека есть пространство, полость внутри, которая может быть заполнена или быть пустой, голодное чрево, живот/матка, анальное чрево, пространство, из которого может произойти нарциссическое партеногенетическое рождение.

Прежде чем начать рассуждать о биологической основе для психической саморепрезентации матки, я хотела бы подчеркнуть, что не уверена в том, что эта психическая саморепрезентация сексуально дифференцирована. Более того, я считаю, что как у мальчиков, так и у девочек существует стадия, когда живот/матка как выражение внутренней сущности может использоваться для саморепрезентации «внутреннего Я» независимо от гендера. Дональд Винникотт назвал это состоянием «бытия» и считал его женским; он сравнивал его с состоянием «действия», которое было «мужским». «Бытие» для обоих гендеров предшествует «действию». Однако я говорю не о состоянии, а о теле-эго, о Я или, точнее, репрезентации «меня». Я бы сказала, что такая репрезентация необходима для способности запоминать и «держать в уме», что, в свою очередь, необходимо для осознания того, что другие являются «другими». На самом деле такая репрезентация внутреннего мира необходима, чтобы существовала способность к репрезентации как таковой. Однако когда и в какой психосоциальной ситуации это происходит? Каким образом мы можем связать это с сиблинговыми отношениями и табу, которые их сопровождают?

История открытия базовых элементов психоаналитической теории общеизвестна. Сначала в 1890-х годах появилась убежденность в патогенной роли свершенного инцеста между отцом и ребенком. Подобную историю Фрейд слышал от истерических пациентов и подтвердил ее собственной историей и историями членов своей семьи. В конце концов было замечено, что не все случаи невроза можно объяснить только инцестом. (Движение «Восстановленная память» возвращает этот антигуманный постулат, ставя задачу классификации жертв, у которых в связи с их неблагоприятными обстоятельствами другая психология, а не другая история, как в нашем случае.) Но, в равной степени, если инцест применяется только к конкретной группе, подвергшейся насилию, то тогда и невроз, связанный с ним, будет распространяться только на эту группу. Таким образом, первая идея Фрейда о сексуальном надругательстве над асексуальным «невинным» ребенком, повлекшем за собой истерию у подростка или взрослого, была заменена понятием инфантильной сексуальности, согласно которой маленький ребенок желает такого инцеста и фантазирует о нем, то есть эдиповым комплексом. Истерия демонстрирует прорыв неадекватно вытесненных эдипальных желаний.

В свою очередь, гипотеза о детской сексуальности имела ряд последствий. Это была гипотеза универсальной ситуации. Отсюда следовало, что невроз или психическая нормальность определялись способом ее разрешения, а не самим фактом ее возникновения. Это также означало, что никто не был защищен от невроза. В связи с тем, что желания инцеста стали бессознательными, именно это бессознательное необходимо было исследовать, его траектория отмечалась в симптомах, которые его выражали.

Переходя от специфики истерических историй к универсальности эдипова комплекса, центральные принципы претерпевают изменения: жестокое обращение со стороны отца становится запретом отца на желание ребенка обладать матерью. Индивидуальный опыт фактического насилия стал одним из вариантов опыта в рамках универсального правила. Что, однако, приводит в движение эдипов комплекс в первую очередь? Ответы обычно лежат в плоскости развития – сосущий младенец становится анальным малышом, который потом становится фаллическим ребенком. Эдипов комплекс возникает на фаллической стадии, когда сексуальные желания и девочки, и мальчика сфокусированы на клиторе или пенисе. Тем не менее я полагаю, что исторический взгляд на субъекта в отличие от парадигмы развития может дать другой ответ на этот вопрос. Что случилось с ребенком с точки зрения его общей истории, а не биологии, когда его желания стали инцестуозными (то есть фаллическими)?

Фрейд подчеркивал: когда ребенок видит, что мать беременна другим ребенком (или в силу общекультурных представлений и собственных тревог и надежд ожидает, что мать будет беременна другим ребенком, как, например, мать его друга), то сама ситуация требует развития мышления. Для ребенка это исторический, а не телесный момент. Чувства, вызванные исторической ситуацией, заставляют его ум работать. Философский ум рождается из отчаянной реакции на угрозу смещения и на возможность зарождающегося Эго стать ничем, когда бытие может стать небытием. Фрейд отмечает, что проблема, которая заставляет двухлетнего ребенка думать, сформулирована в вопросе «Откуда берутся дети (или откуда взялся этот вторгнувшийся в мое пространство ребенок)?», то есть в вопросе о родах. Но к этому вопросу следует добавить еще один: «Куда мне, ребенку, сейчас идти?», то есть вопрос о смерти. Отчаянное положение, лежащее в основе этой ситуации, требует размышлений и такого развития, когда разум отделяется от тела, частью которого он является, для размышления над вопросами: «Где я теперь, когда кто-то другой теперь я?» и «Где я был, когда кто-то такой же, как я [ребенок моей матери], был там, а я не был?».

В отличие от Фрейда ряд аналитиков, например Уилфред Бион, утверждают, что мысли о взаимосвязи матери и младенца возникают из-за того, что мать переводит исходный материал чувств ребенка в то, о чем можно думать, например, боль, которую испытывает ребенок, ощущается и понимается матерью как боль, поэтому чувство в конце концов становится идеей боли. Эта способность матери называется «контейнированием». В книге «Колыбель мысли» Питер Хобсон (Hobson, 2002) описывает взаимодействие матери и ребенка, которые вместе создают колыбель ума. Представление о матери как контейнере, или создательнице колыбели, по ассоциации приводит к пониманию материнского разума как чрева. И снова это отличается от интересующего меня понятия, а именно от того, что Сара репрезентировала свое Я как генитальное чрево. Я полагаю, что мы можем понять генитальное чрево (которое также является маткой в случае истерических фантомных беременностей), если мы рассмотрим социальную историю ребенка на пути его развития.

Парадигма развития не противоречит проведению исторических интервенций, в которых что-то происходит во времени. Я хочу посмотреть на такую историческую интервенцию как на кризис, который врывается в развитие. Угроза со стороны сиблинга, которая означает, что ребенок не является ни уникальным, ни даже незаменимым, состоит в том, что историческая травма останавливает развитие. В классической теории, однако, вместо решения вопроса о латеральных отношениях, в которых ребенок обнаруживает существование других «таких же, как он» детей, акцент был смещен в сторону обнаружения ребенком того, что его отец был любовником матери. В работах Фрейда и его последователей это событие предстает как единственный кризис: вместо рассмотрения вопроса о преодолении эдипова комплекса в ходе развития признается, что права отца на мать закладывают кастрационный комплекс, и именно это символическое «историческое» событие разрушает эдипов комплекс. В этой теории угроза кастрации, а не рождение ребенка является травмирующим событием, которое вмешивается в биосоциальное развитие ребенка. Угроза кастрации создает условия для символизации сексуальных различий в зависимости от того, кто находится/не находится, будет находиться/не будет находиться в позиции кажущегося обладания/необладания фаллосом. Это выглядит так, будто первичное представление об отцовском соблазнении частично сохраняется в новой угрозе, исходящей от отца. Историческое событие – реальное или воображаемое – всегда исходит от отца. Является ли это следствием идеологии патриархата? Почему бы не посмотреть на сиблинга как на носителя важного исторического события?

Введение понятия кастрационного комплекса влечет за собой изменение потенциальных последствий от первого вопроса: «Откуда появился этот ребенок?» Из кризиса уникальности ребенка и его существования на латеральном/горизонтальном уровне это превращается в кризис сексуальных различий, смоделированный на базе запрета отца и воспринятый как травма из-за отсутствия фаллоса у матери; отсутствие фаллоса у матери указывает ребенку, что люди могут быть «кастрированы». Редактор стандартного издания сочинений Фрейда делает такую сноску в эссе «О сексуальном просвещении детей»: «В более ранних работах Фрейд, как правило, утверждает, что проблема происхождения детей – первая, которая будоражит интерес ребенка. Однако в приведенном выше тексте он, как представляется, ставит его на второе место после проблемы половых различий; и именно на эту точку зрения он переходит» (Freud, [1907], p. 135). Отсутствие пениса у женщин вызывает вопрос: «В чем разница между полами?» (эдипально-кастрационный вопрос). Наличие сиблинга заставляет задуматься: «Откуда взялся этот ребенок, который не я?» В этом случае вопросы ребенка равномерно сбалансированы. Однако, Фрейд, как и Лакан, настаивают на том, что различие между полами является доминирующим пунктом их теории.

Утверждение Фрейда о важности кастрационного комплекса как события, которое обозначает половые различия и вместе с этим указывает на обретение полной социальности человеческим ребенком, было сделано в контексте утверждений других аналитиков о важности доэдипальной матери и биологического пола, приводящих детей к пониманию половых различий. Между этими двумя позициями не нашлось места для сиблинга. Если вопрос о братьях и сестрах является горизонтальным, то вопрос о половых различиях возникает в вертикальной перспективе; это вопрос идентификации с соответствующим родителем после кастрационного комплекса. Однако с самого начала Фрейд (как и дети) не уверен, какой вопрос более важный. Позже (глава 5) я выскажу предположение, что вопрос «Откуда появляются дети?» касается скорее гендера, а не о половых различий; это тот вопрос, посредством которого мальчик, будучи более сильным и значимым, надеется вернуть себе всемогущество, на которое покушается сиблинг, пришедший из «ниоткуда», а девочка в той же ситуации боится подтвердить ощущение собственной слабости и отсутствие социальной значимости. Египетская писательница и доктор Навал эль-Саадави выступает от лица многих, когда рассказывает, как ее отец помог ей добиться успеха, а ее брат всегда делал все возможное, чтобы угнетать ее (Saadawi, 2002). Мужское доминирование не является исключительно или даже главным образом патриархальным, если мы, как это делаю я, понимаем под патриархальным – имеющее отношение к отцам.

Мы можем увидеть в неопределенности относительно двух великих вопросов ребенка знак еще большей неопределенности в отношении братьев и сестер в психоаналитической теории – неопределенности, которая разрешается игнорированием их структурирующей роли, даже когда они проявляются в материале. В теории Фрейда неадекватный ответ ребенка, помимо аистов и Бога, состоит в том, что новый ребенок (или тот, который уже есть) берется из живота матери (не матки) по оральной, анальной или пищеварительной модели. Подобно тому как девочка может проигнорировать прагматический ответ о фаллосе отца, так и мальчик может противостоять эмпиризму материнской роли и настаивать на сохранении внутреннего пространства в качестве воображаемого места ночлега для детей8. Другими словами, и маленькая девочка, и мальчик будут хотеть внутреннего пространства, из которого могут появиться дети. Я полагаю, что, хотя в основании могут лежать модели ротовой полости, пищеварительного тракта и анальных проходов (из оральной или анальной фазы), несмотря на это, мысль об угрожающем сиблинге обязательно будет генитализована и не только потому, что ребенок является эквивалентом фаллоса матери. Дети засовывают подушки под майки, отрывают ногу у куклы, чтобы почувствовать и увидеть, где находятся дети и как они выходят. Фаллическое Я в лакановской фазе воображения имеет эквивалент, где матка (чрево) равно Я и ребенок может появиться из «меня». Если фаллос – это прямое Я, то матка – это округленное Я. Фрейдовско-лакановская аргументация включает это в их теорию. Теория объектных отношений, рассматривая это только как идентификацию с матерью, а не как интеллектуальную задачу на понимание того, откуда берутся дети-самозванцы, пошла по пути ее натурализации. Такое сведение к природным основаниям привело к полному отказу от понятия конфликта, который порождает психическую жизнь через необходимость мышления и который, по нашему мнению, должен быть положен в основу всей психоаналитической теории независимо от ее ориентации.

Необходимо рассматривать этот конфликт и благополучное или неудачное его разрешение при наличии братьев и сестер как потенциальный аргумент для включения латеральных отношений в теорию. Я предположила, что «закон матери» устанавливается в связи с желанием ребенка родить и, следовательно, создать внутреннюю полость. Этот закон налагает запрет на фантазии ребенка: рожаю я – мать, а не ты – ребенок. Если запрет усвоен, а потеря возможности родить ребенка в детстве принята, тогда можно символизировать внутреннее пространство – место, из которого приходят мысли и в котором репрезентации можно удерживать «в уме». При фантомных беременностях и в воображаемых анальных родах, как и в случае инфантильных желаний, это чрево понимается буквально, оно не «потеряно» и поэтому не может быть репрезентировано и символизировано. Несимволизированное желание ребенка становится воображаемой маткой, производящей волшебных детей – монстров или ангелов. Несимволизированное, креативное мышление (Винникотт) будет удалено.

Балинт начинает свою статью о Саре с размышлений о том, что существует выражение – мы «полны собой» – и что нам нужен эквивалент для состояния – мы «пусты собой». Но полнота и пустота – это две стороны одной медали – одна предполагает всемогущество Его Величества Младенца, а другая – внезапное обесценивание Его Величества, когда его свергает другой ребенок. В конце концов нужно не это колебание, которое приводит к ночным кошмарам с последующей истерикой, а решение, которое преодолевает обе эти позиции. Для этого нам нужен «закон матери». Я не предполагаю, что пространство для осмысления этого закона берет свое начало с запрета, предусмотренного законом матери; скорее именно в этот момент процесс можно символизировать. Ребенок вполне может идентифицировать себя с матерью-маткой, как это могла бы предположить теория Уилфреда Биона, но это вполне может быть и идентификация с полной или пустой маткой, а затем и с головой, пустой или полной мыслей. На такую возможность как раз ссылается Балинт. При этом запрет символизирует (или окультуривает) эту идентификацию: вместо колебаний между слишком полным и слишком пустым у нас есть альтернатива, когда мы можем быть пустыми сейчас, но наполненными потом (такова женская позиция в том, что касается размножения), или же быть пустыми сейчас и не иметь возможности быть наполненными позже (мужская позиция). В творчестве эти позиции, дифференцированные по половому признаку, не могут быть распределены по гендерам (хотя идеологически такое вполне возможно для ощущающих все превосходство мужских умов). И мальчик, и девочка могут быть иногда пустыми, иногда полными мыслей, но пустота всегда предшествует полноте творчества, и именно так ребенку видятся законы воспроизводства. «Пустое сейчас» не является обратной стороной «полного сейчас»; это новое, сублимированное пространство. Вместо того чтобы обладать умом как чревом, который возбуждающе генитализирован, можно обладать новым сублимированным пространством, которое может быть просто умом и, следовательно, быть наполненным творческими мыслями. В дальнейшем происходит дифференциация ума от его контекста, от привязки к телу.

Мы можем видеть это в клинической практике. Если основной фантазией истерии у обоих полов является беременность, а признаком конверсии может быть фантомная беременность, то аналогичным образом можно говорить о частом переполнении ума. Истерик не может мыслить, он может только излить большое количество неотсортированных «предварительных мыслей» посредством словесных форм или реальных действий; его голова такая же полная (или пустая), как и его матка. Расстройства пищевого поведения, в частности булимия и анорексия, особенно распространенные в группах сверстников, являющихся преемниками братьев и сестер, ярко демонстрируют колебания между пустотой и наполненностью, предшествующие какой-либо символизации внутреннего пространства. Формирование внутреннего пространства было понято в эдипальных терминах, но поскольку сиблинги были исключены из поля внимания, а вместе с тем и осознания, что в мире есть другие дети, не было никакого способа соединить это построение символизируемого внутреннего пространства с крайне важным «нет» и крайне важной утратой. «Нет», отрицание, запрет – в данном случае «нет» матери – это условие для суждения (Freud, [1925]), а «не быть» и «не иметь» являются условиями для репрезентации.

Способность к суждению отмечена словом «нет»: «Я не хочу этого». Новорожденный, оказавшись во внешнем мире, изначально не делает различий между тем, что снаружи, и тем, что находится внутри него. (Развивая эту мысль, Винникотт исследует, как грудь матери становится Я ребенка.) Первая дифференциация будет заключаться в том, чтобы принять и сохранить то, что хорошо, и выплюнуть то, что плохо (Кляйн). Чтобы из этого возникли мыслительные процессы, то, что было принято вовнутрь, должно быть представлено во внешнем мире. Пища, которая создает приятные ощущения внутри, становится пищей, которая изначально была снаружи, но теперь в качестве ментальной концепции внешнего и реального. Маленький ребенок (или взрослый истерик с расстройствами пищевого поведения) не может предсказать, когда он будет голоден, потому что у него еще нет репрезентации идеи еды. Чтобы это произошло, то, что доставляло удовольствие, должно быть сначала потеряно, а затем «возвращено» во внешний мир, чтобы младенец мог узнать, что оно доступно ему как нечто вне его самого. Мышление означает, что удовлетворение может быть отложено; ребенок может превратить свою потребность мгновенного удовлетворения в отсроченное желание. (Истерик и психопат по-прежнему нуждаются в мгновенном удовлетворении.) Однако маленький ребенок должен также иметь возможность принять решение относительно того, когда ему следует перестать откладывать удовлетворение и принять меры, чтобы получить то, что ему нужно и чего он хочет. «Нет» указывает на то, что желание было подавлено в то время, когда имело место ожидание, «нет» позволяет стать сознательным, чтобы можно было принять решение попросить еду в подходящее время.

Способность мыслить развивается вместе с телом. Мы можем представить себе первую стадию как создание не только мыслей, но и пространства, в котором они находятся: сначала есть пища, которая проглатывается или выплевывается, и флуктуации между наполненностью и пустотой. Когда пища репрезентируется во внешнем мире, тогда же возникает и понятие полости рта для ее сохранения. Одна из моих пациенток, которая страдала стойким расстройством пищевого поведения, сказала, что ей нужно, чтобы я объяснила ей, где у нее рот и что он из себя представляет. Отсюда мы можем заключить (помимо прочего), что она регрессировала до точки, когда еще не было понятия о ротовой полости, которая наполнена или ждет наполнения едой. Несимволизированный рот и пищеварительный тракт типичны для расстройств пищевого поведения, точно так же как несимволизированная матка является признаком фантомной беременности.

Маленький ребенок, который верит, что у него внутри есть малыш, изначально находится на оси полноты/пустоты, так же как и «беременный» истерик, который регрессирует к этой точке. Если материнское «нет» не усваивается, то желание иметь ребенка не может быть осознано и, следовательно, не может быть вытеснено. Когда это желание вытеснено путем принятия «нет», тогда может быть принято решение: у меня будет ребенок, но позже, когда я вырасту, и этого ребенка можно будет представить существующим во внешнем мире. Я предполагаю, что первое «нет» матери, которое контролирует кормление, дефекацию и т. д., должно быть воспринято ребенком в качестве его первых суждений касательно проверки реальности, а ее второе «нет» – то, что я называю законом матери, – является еще одним важным шагом, так как указывает на сексуальные нормы пола и поколения и определяет, кто может и кто не может иметь детей. Если запрет не воспринят, фантазии отыгрываются, как это происходит в случае истерии и так называемого «боваризма», когда фантазирующий, как и «беременный» ребенок, продолжает верить, что его фантазии реальны, или в случае извращений, когда вместо сублимации и символизации или истерических фантазий имеет место только отыгрывание. Извращения казались такими активными и фаллическими и долгое время ассоциировались почти исключительно с мужчинами9 только потому, что у них отсутствует внутреннее пространство, тогда как в истерических фантазиях внутреннее пространство целиком заполнено навязчивыми фантазиями; один пациент с ярким расстройством пищевого поведения сказал мне: «Для мыслей просто не остается места». Именно так происходит, если ребенок не отказывается от своих убеждений в том, что он может стать матерью. Они являются результатом неспособности принять вертикальный запрет, устанавливающий различия между поколениями, но они также действуют в контексте братьев и сестер: новый ребенок или ранее существовавший сиблинг не будет представлять мне угрозы, если эти дети рождаются от меня. Рождение сестры Ганса, Ханны, не кажется таким уж страшным, если Маленький Ганс также может размножаться (Freud, [1909]). Это имеет ряд других последствий.

Если новый плод в расширяющейся утробе матери заставляет маленького ребенка думать об этом, но он все еще остается в фантазии относительно того, что он сам может произвести на свет собственного ребенка, тогда этот будущий ребенок не будет восприниматься отличающимся, он будет точной копией, а не тем, в ком можно увидеть другого. Перверсные и истеричные родители видят своих детей, как если бы они были их копиями. Если, с другой стороны, закон матери «принят», то долгожданный и угрожающий сиблинг будет похож на старшего ребенка – ребенка той же матери, но он будет отличаться от него, может быть, он будет девочкой (как Ханна, сестра Маленького Ганса), а если того же пола, то, конечно, младше и, конечно, с другим именем, голубоглазым, с темными волосами и светлым тоном кожи. Ребенок в этом случае имеет возможность уловить элемент последовательности; он может прийти к внутреннему осознанию того, что сиблинг – это не реплика и не клон; он похож, но и отличен (глава 1). Колебания между сиблинговой любовью и ненавистью указывают на процесс принятия этой последовательности. В свою очередь, возможность различения этих пиковых переживаний и понимание невозможности зачатия в детском возрасте закладывают основу для противодействия кровосмешению между братьями и сестрами.

Сексуальная игра между сиблингами или сверстниками (в «доктора», в «маму и папу») вполне нормальна и проходит в направлении от заботы и любви к инцесту и обратно. При чтении известных текстов, где поднимается этот вопрос, мне показалось вполне вероятным, что знаменитая «Дора» Фрейда (Ида Бауэр) и ее брат Отто вместе занимались мастурбацией и что старшая сестра Вольфсманна почти наверняка пошла дальше и была гораздо более навязчивой в сексуальном соблазнении своего младшего брата. С этой точки зрения мы можем реконструировать случай Сары (Балинт). Мать Сары видела в своем третьем ребенке только хорошую, беспроблемную желанную дочь. Ее отец хотел третьего мальчика. «Очень рано Сара начала играть со своими братьями, которые были всего на несколько лет старше ее, лазая по деревьям и всячески успешно конкурируя с ними» (Balint E., [1963], p. 41–42); а затем, когда она была в возрасте примерно шести лет, у нее состоялся половой акт со средним братом. Мне кажется, что характеристики пациента, которого описывает Балинт, очень хорошо согласуются с историей отца, который хотел, чтобы его ребенок был точной копией его самого (то есть третьим мальчиком), и матери, которая не могла помочь своему ребенку почувствовать себя такой же, но все же отличной от братьев, какими они были друг для друга. Описывая пациентов, которые «не наполнены собой», Балинт пишет:

…Эти люди не любят, когда их оставляют одних, и им трудно что-либо сделать для себя; несмотря на это, они зачастую боятся человеческих контактов и противятся тому, чтобы им помогали другие.

Как другая крайность, эти люди могут уйти из повседневной жизни полностью, но этот уход, вместо того чтобы помочь им, ухудшает их состояние и может привести к некоторой спутанности. Если такой человек будет госпитализирован в этот момент, его спутанность может на время прекратиться или уменьшиться, потому что за ним будут ухаживать без каких-либо обязательств. Таким образом, пациент не одинок, но не поддерживает активного контакта с кем-либо (ibid., p. 40).

Как может это состояние пустоты, спрашивает Балинт, сосуществовать с потребностью в другом человеке, но таким образом, что другой человек не дает субъекту ощущения заполненности собой? Можно проследить, как Балинт объясняет эти особенности поведения с точки зрения матери и ребенка: ребенок не может выжить без матери, которая должна присутствовать, но ребенок должен быть в состоянии принять ее как должное и не чувствовать себя обязанным. Тем не менее только что описанные характеристики могут быть связаны с инцестом. В его доброкачественной версии – как у вымышленных близнецов из романа Рой – кровосмесительный инцест создает ситуацию, напоминающую союз близнецов, когда есть потребность в другом, но не как в другом отдельном человеке, потому что они не были репрезентированы как таковые, и их присутствие не принесет удовлетворения, потому что, не будучи другими, они не могут предложить ничего нового. Близнец, которого я знала, – он был заключен в тюрьму по политическим мотивам – не мог вынести одиночного заключения и, пытаясь понять свое отчаяние в связи с этим, он написал: «Я не был рожден один». Можно даже утверждать, что в начале жизни близнец, по словам Балинт, «не одинок, но и не поддерживает активного контакта с кем-либо». В более позднем возрасте, хотя они не могут быть одни, присутствие другого угрожает возможности инаковости и, следовательно, является раздражителем. Близнец нуждается в некоем учреждении, где рядом с ним будут находиться другие люди, которых нужно рассматривать вовсе не как повторение самого себя, а лишь как средство удовлетворения потребности обрести целостность. Первое чувство, что другой не похож на меня, вызывает раздражение; в клинической работе это встречается в форме постоянного, раздражающего недопонимания. Майкл Балинт (Balint, 1968) предположил, что это «базисный дефект» в отношениях матери и ребенка. Я полагаю, что человек чувствует это раздражение, когда тот, кто должен быть таким же, становится другим.

Модель, которую я хочу предложить, описывает сиблинговый инцест как психическое событие, которое использует некоторое предыдущее состояние матери и ребенка, но придает этому раннему допсихическому состоянию позднюю генитальную форму. То, что реальный инцест может произойти в жизни пациента не в самом раннем детстве, а позже, означает, что он только формирует ситуацию, которая не была разрешена и оставалась в зародышевой стадии. Инцест может быть относительно равноправным, как в случае с близнецами в «Боге мелочей» или, возможно, в случае с «Дорой» и Отто Бауэрами во «Фрагменте анализа случая истерии» Фрейда (Freud, 1905), пока Дора не была помещена доктором на более низкую позицию по сравнению с положением своего брата – ребенка мужского пола. Если имеет место неравенство, как в случае с Вольфсманном и его старшей сестрой и, по-видимому, с Сарой, то жертва (мальчик или девочка) будет воспринимать это как прорыв защитных границ, травматическое вторжение тела – разума. Но и доброкачественный, и злокачественный инцест представляет собой проблему, по меньшей мере, указывая на незнание того, что в мире есть место для еще кого-то, кроме себя, для нарушения границ или отказа в их установлении. Именно в момент страха и фантазий Сары о вторжении Балинт упоминает об инцесте, как говорилось ранее:

[Сара] неподвижно лежала в ожидании какого-то объекта, падающего сверху на ее на голову. Этот объект иногда описывался как скалка, иногда как камень, а иногда как облако (Balint E., [1963], p. 42).

Рис. 6. Инцест может быть относительно равноправным. «Зигмунд и Зиглинда» Артура Рэкхэма: иллюстрации Рэкхэма к «Кольцу нибелунга» Вагнера (Dover Publications, 1979)

Является ли упоминание в этот момент брата бессознательной ассоциацией Балинт: может ли Балинт, аналитик, выступать в переносе Сары в роли брата, а не в роли матери? Вспомнив, что она чувствовала в шестилетнем возрасте, могла ли Сара представить себе пенис своего брата как скалку, его тяжесть как скалу, туманные сексуальные чувства как нисходящее облако?

Во сне собака вышла из моря и укусила ее, а затем исчезла. Это напомнило ей о предыдущем сне, в котором птица напала на нее, ударила ее по голове и исчезла. Говоря об этом раннем сне, она сказала, что больше всего ее ранило то, что птица так и не вернулась, как будто ей был абсолютно все равно, она была равнодушна. Затем она вернулась ко сну с собакой и сказала, что, когда пес укусил ее, он забрал ее матку, но теперь она получила ее назад и могла чувствовать ее у себя внутри (Balint E., [1963], p. 46).

Собака выходит из моря, кусает ее и крадет ее матку, птица нападает на нее и рассекает ей голову: пространство для мыслей и для размножения равнозначны. Неделю спустя Саре снится, что она просыпается и видит, что ее потолок горит; во сне она бросается в комнату родителей, но они не приходят на помощь. Вместо этого приходит ее высокий брат и тушит огонь, советуя ей «никогда больше не трогать лампочку и не включать свет» (Balint E., [1963], p. 47). Затем Сара рассказывает о других снах, которые указывают ее терапевту, что она и ее «объекты» находятся в безопасности, если она пуста, но если она полна «чувств, побуждений, желаний», она может воспламениться. Давайте посмотрим на эти сны: хотя мужчина может потушить огонь, он заберет то, что у нее внутри, опустошит ее и оставит ее пустой, приказав ей не трогать лампочку, как будто пожар был вызван ее опасными желаниями. Она также не должна включать свет и позволять кому-либо видеть, что происходит. Разве этот мужчина не ее брат, с которым она совершила инцест и которому она становится безразлична? Разве не напугана Сара тем, что она может возжелать его, поскольку сон свидетельствет о том, что она боится, что ее брат обвинит ее в инициировании инцеста, которого она может все еще хотеть, как показывает ее взрослое сексуальное поведение. Напуганная тем, что она хотела инцеста, который разрушил ее разум и тело, она остается в безопасности, когда она пуста и больна, когда за ней ухаживают люди, которые не считают себя отделенными от нее, а вместо этого предоставляют ей недостающую часть себя.

Когда я перефразирую историю и сны Сары, то мне кажется странным, что определяющая роль инцеста была проигнорирована. Однако ему не было места ни в клинической практике, ни в теории. Я полагаю, что если мы возьмем случай Сары как парадигму – конечно, на индивидуальном уровне это будут разные истории, – тогда новая психоаналитическая формулировка могла бы выглядеть следующим образом: ранние отношения между младенцем и родителем создают фундамент, появление другого ребенка или, как в случае с Сарой, признание старшего ребенка, приводит к необходимости разграничить сходство и различие, уравновесить любовь и ненависть, чтобы обрести свое место среди прочих в детской последовательности. Эти темы отражают аспекты первой мысли-вопроса: откуда появился еще один ребенок? Я считаю необходимым добавить к этому вопросу и другой: куда теперь мне идти? Если эта ситуация не разрешится более или менее удовлетворительно, то произойдет убийство Авеля или свершится запретная сексуальная связь, как у Сары и ее брата.

Предсказания будущего, каковыми являются терапевтические прогнозы, всегда сомнительны, и нам нужна реконструкция истории. Учитывая современную, изолированную нуклеарную семью с ее матрицентризмом, неудачи матери Сары, возможно, обеспечили условия для инцеста, и очевидно, что эти неудачи затем проявились в жизни пациента. Реконструированная история использовала бы текущие симптомы и сны с их ассоциациями, чтобы выдвинуть гипотезу о ходе психического развития. Такая история кажется мне оправданной, начиная с инцеста, в котором в отношениях переноса аналитик может быть не матерью, а братом, без которого Сара пуста, который пробуждает ее желания и чувства, а затем опустошает ее и, вероятно, обвиняет ее – важные темы в материале Сары. Ее нынешний симптом – чувство небытия, когда она ощущает себя «чужаком в мире», – отражает сиблинговую проблематику.

Случай Сары иллюстрирует мое утверждение о том, что появление сиблинга – это травма для психики, которая организует допсихическую беспомощность новорожденного. Если сиблинговая травма не преодолевается, а вместо этого подкрепляется инцестом, тогда жертва продолжает жить, ощущая угрозу смерти или уничтожения еще непрочной личности. Мы можем предположить, что брат Сары передал ей свою сиблинговую проблему (возможно, неразрешимую из-за его страха перед насилием отца, мы ничего не знаем также о его старшем брате). Сара, как и Эмми в главе 2, была напугана до смерти, она лежала без сна ночь за ночью, боясь этого. Инцест будет содержать насилие, необходимое для выживания, и, даже если он не является насильственным, этот инцест вращается вокруг смерти самого себя. Элен в «Войне и мире» совершает самоубийство[14], Кэтрин («Грозовой перевал») умирает при родах, а близняшка Рахель («Бог мелочей») видит свою смерть только в своих глазах, эта смерть не получает осуществления в травмирующем мире. В сиблинговом инцесте содержится смерть.

Появление или ожидание сиблинга придает психический смысл самому раннему страху уничтожения, который угрожает ребенку, когда мать не присматривает за ним или не признает его кем-то одушевленным (первичный страх); это место сиблинга в отношениях как с доэдипальной, так и с эдипальной матерью. Мы можем себе представить, что брат Сары видел угрозу в рождении Сары, поэтому с первого момента ее существования он мог воплощать то, чего она боялась. К тому времени, когда ей исполняется шесть или семь лет, они становятся друзьями, так как она похожа на него, лазает по деревьям и становится сорванцом; сексуальность (влечение к жизни) присоединяется к непрекращающемуся ужасу и приводит к инцесту. Как показывает случай Сары, понимание переноса в виде материнского переноса (как это делается в обычной практике) и непризнание угрозы со стороны брата – это повторение проблемы Сары. Как и ее родители, мы, аналитики, не обратили внимания на инцест как таковой между братом и сестрой, между сестрой и братом, а это серьезный вопрос.

Мелани Кляйн заметила, что детская сексуальная игра между сиблингами или сверстниками является весьма распространенным явлением и продолжается в латентном периоде и в подростковом возрасте. Вполне вероятно, что инцест между Сарой и ее братом начался с подобной игры, когда Саре было около двух лет (кажется, это типичная модель). Поскольку Кляйн считает, что такая латеральная сексуальность связана с чувством вины и тревоги по отношению к родителю, она утверждает, что такое поведение может варьировать от разрушительного до полезного: оно может усиливать или смягчать чувство вины/тревоги. Другими словами, для Кляйн (как и для других авторов) вина и тревога не связаны с самими сиблинговыми отношениями:

…Хотя в некоторых случаях подобные ранние переживания могут причинить много вреда, в других они могут благоприятно повлиять на развитие ребенка. Помимо удовлетворения либидо ребенка и его стремления к сексуальным знаниям, такие отношения выполняют важную функцию, уменьшая его чрезмерное чувство вины, тот факт, что его запрещенные фантазии, направленные на родителей, разделяются партнером, дает ему ощущение наличия союзника и, таким образом, значительно облегчает бремя его тревоги (Klein, [1932], p. 119).

Это может показаться довольно шокирующим замечанием, но отличается ли описанная ситуация от инцеста близнецов в романе Рой, если мы заменим «родителей» на «мир» и на умершую двоюродную сестру? Проблема возникает из-за упущения из виду автономности сиблинговых отношений, из-за чего в этих отношениях хронически игнорируются роль смерти субъекта, насилие и сексуализация вины. Утверждение Кляйн по поводу вины и тревоги в связи с родителями – это вариация убежденности Балинт в материнском признании, но ни один из этих авторов не уделяет достаточно внимания отношениям между сиблингами.

Глава 4

Взгляд со стороны: «Ребенка бьют»

Илза в возрасте двенадцати лет и Герт в возрасте тринадцати с половиной лет время от времени совершали акты, похожие на половые, которые происходили довольно внезапно… Анализ обоих детей показал, что они имели сексуальные отношения друг с другом в самом раннем детстве. непреодолимое чувство вины породило навязчивый импульс в них обоих. и заставляло их повторять свои действия.

Мелани Кляйн.«Сексуальная активность детей»

Как было отмечено в предыдущей главе, согласно теории Кляйн, вина, которую ребенок испытывает за свои деструктивные желания по отношению к родителю, может быть ослаблена за счет межсиблинговой сексуальной активности. Вина по отношению к родителям бессознательна и, следовательно, вызывает навязчивые действия. Однако в приведенной выше истории болезни Герт (но не Ильза) чувствовал сознательную вину за секс со своей сестрой, хотя после каждого такого случая он «забывал» происшедшее. Когда бессознательное чувство вины по отношению к родителям, вызывающее навязчивые симптомы, осознано и ослаблено, то это приводит к высвобождению способностей играть и иметь мастурбационные фантазии, а детская игра и сексуальные фантазии необходимы для творческой жизни. У Герта в течение длительного периода компульсивных сексуальных актов со своей сестрой отсутствовали какие-либо сознательные фантазии о мастурбации. Фантазия – это способ мышления. Можно сказать, что кровосмесительный акт заменил мышление. Благодаря терапии психологическая вина со временем была смягчена, компульсивные действия перестали быть необходимыми, и у Герта смогла появиться фантазия о мастурбации; это была обнаженная девушка, и он видел ее тело, но не голову. Постепенно голова начинала проявляться и стала узнаваться как голова его сестры. «К тому времени, однако, – комментирует Кляйн, – навязчивые действия и его сексуальные отношения с сестрой полностью прекратились. Это указывает на связь между чрезмерным вытеснением его желаний и фантазий по отношению к его сестре и его навязчивыми импульсами к сексуальным отношениям с ней» (Klein, [1932], p. 118, курсив мой. – Дж. М.). Здесь Кляйн имеет в виду особый индивидуальный случай; однако, безусловно, что независимо от степени насилия, которое фантазируется по отношению к родителям, существует также автономное сексуальное желание по отношению к сиблингу.

Часто бывает трудно получить доступ к так называемой «основной» мастурбационной фантазии, но она очень важна: это сценарий, который показывает, как человек видит себя в мире; она не является статичной (как фантазия Герта, которая высвободилась в ходе терапии), она может трансформироваться под влиянием жизненных изменений. У нас нет достаточного материала относительно фантазий Герта и того, как они изменялись, чтобы сделать какие-то основательные предположения, но мы можем отметить, что отсутствие головы, безусловно, способствует неузнанности и в то же время является типичным символом кастрации, то есть, что более очевидно, ответным насилием: «Да, поплатился б Ирод головой»[15], – говорит испуганная Клеопатра в пьесе «Антоний и Клеопатра» Шекспира. Изначально инициатором инцеста была Илза, а не Герт. Сестра и брат на протяжении всего их инцестуозного детства очень плохо ладили – боялся ли Герт Ильзы? Мы не знаем, но, если попробовать интерпретировать их отношения, это кажется вероятным.

Мастурбационные фантазии очень индивидуальны, но часто они имеют узнаваемые общие черты. Содержание этих фантазий определено Фрейдом в названии работы «Ребенка бьют»1 (Freud, [1919]). Оно имеет отношение к сиблингам. До сих пор не решено, была ли искоренена эта фантазия под влиянием изменившихся социальных практик. Напротив, вполне возможно, что эта фантазия настолько распространена, что ее просто не замечают, как вначале думал Фрейд, наблюдая и анализируя ее в 1919 году, и как потом считала Анна Фрейд в 1923 году, дополняя теорию своего отца (Freud A., 1923). Мой собственный клинический опыт и необходимость логического осмысления бессознательных процессов подводят к мысли, что какой-то вариант этой фантазии или ее воплощения может иметь место в жизни каждого на определенном этапе. Это утверждение в настоящее время опирается на признание универсальной психической (а также, разумеется, социальной) важности сиблинговых отношений.

Я сделаю несколько вступительных замечаний относительно анализа этой фантазии, проделанного З. Фрейдом и А. Фрейд, затем приведу клинический пример из моей собственной практики конца ХХ века, а в заключение выстрою связь между случаями, с которыми работал Фрейд, и моей клинической работой. Мне хочется надеяться, что это даст толчок к разработке такой психоаналитической парадигмы, которая учитывает сиблинговые отношения, а также латеральные отношения в целом.

Фантазия – это история, которая может сопровождать или не сопровождать физическую мастурбацию; кульминационный момент такой фантазии обычно сопровождается оргазмом. Она демонстрирует, как нарциссические и латеральные объектные отношения используются для служения эротическому Я. Фрейд считал, что его эссе помогает понять извращение. Сам по себе этот факт интересен тем, что «избиение ребенка» является обычной фантазией женщин, и женщины часто воспринимаются как невротики, а мужчины – как извращенцы. Предполагается, что женский невроз и мужское извращение являются двумя сторонами одной медали, однако в этом эссе исследуется женское извращение. Если мы будем иметь в виду сиблингов, которые, как я утверждаю, подразумеваются в этой фантазии о мастурбации, мы увидим, что ни неврозы, ни извращения, по сути, не являются гендерно специфическими.

В своей статье «Ребенка бьют» Фрейд приводит шесть случаев, четыре – с женщинами и два – с мужчинами. Он упоминает, что наблюдал еще много подобных случаев, но эти шесть были тщательно исследованы. Двое из шести упомянутых пациентов, очевидно, обсессивны; третий проявляет некоторые обсессивные черты; пятый страдает от крайней нерешительности, но без какого-либо психиатрического диагноза; шестой упоминается, а затем Фрейд его игнорирует, хотя отмечает, что очень много думал об этом пациенте, и, возможно, этот пациент – его младшая дочь Анна Фрейд, которую, он, каким бы невероятным это ни казалось сегодня, анализировал незадолго до написания эссе. Я хочу обратить внимание на диагноз четвертого пациента. О нем Фрейд пишет: «Четвертый случай, однако, был чистейшей истерией с болями и торможением» (Freud, [1919], p. 183).

Таким образом, наш диапазон упомянутых Фрейдом случаев варьирует от «крайне тяжелого, опасного для жизни невроза навязчивых состояний» и истерии до нерешительности, которая близка к «нормальной» и, вероятно, «идеальной» нормальности – у Анны Фрейд! Фрейд пишет в первом абзаце:

Поразительно, как часто люди, которые обращаются за аналитическим лечением в связи со своей истерией или неврозом навязчивых состояний, признаются, что они предавались фантазии об «избиении ребенка». Весьма вероятно, что еще чаще такие фантазии возникают у гораздо большего числа людей, которые были не настолько больны, чтобы прийти в анализ (Freud, [1919], p. 179).

Я полагаю, что во всех случаях, варьирующихся от тяжелой формы невроза навязчивых состояний до нормальности или почти нормальности, мы имеем дело с истерией. Эта истерия напоминает, например, невроз навязчивых состояний у мужчин и представляет собой психопатологию обыденной жизни, которая при определенных обстоятельствах может превратиться в яркую форму истерии. Фрейд объяснил истерию, лежащую в основе невроза навязчивых состояний в случае с Вольфсманном. Его фобия – это тревожная истерия, но его кишечник нес бремя конверсионных симптомов, что указывает на лежащую в основе навязчивости конверсионную истерию: «Наконец я понял, какое значение нарушение кишечника могло иметь для моих целей; оно представляло собой ту долю истерии, которая всегда лежит в основе невроза навязчивости» (Freud, [1918], p. 75). Причина, по которой я об этом говорю, состоит в том, что, поскольку все мы являемся потенциальными истериками, скрытая истерия делает вероятным наличие у каждого центральной мастурбационной фантазии.

На одном конце шкалы располагаются патологические категории Фрейда, на другом – нормальные истории, которые, например, приведены в первой опубликованной психоаналитической статье Анны Фрейд, где она описывает случай подростка-мечтателя (почти наверняка себя) (Young-Bruehl, 1988). В этом случае художественная надстройка грез «пациента» никогда не вступала в конфликт с реальностью; таким образом, технически он должен относиться к невротическому типу. В этих случаях, по моему мнению, присутствует то, что я буду называть «истерическим потенциалом». Очень «приятные истории», которые описывает Анна Фрейд, могут либо найти выражение в искусстве (сублимация), либо защитить от чего-то другого, что пытается незаконно проникнуть в сознание. Однако вопреки мнению Анны Фрейд я предполагаю, что навязчивость желания рассказывать истории указывает на наличие невротического симптома. Как Герт и Илза не могли прекратить свои сексуальные контакты, возможно, точно так же и Анна О. (Freud, [1895]), и Анна Фрейд не могли прекратить рассказывать истории. На мой взгляд, здесь имеет место не сублимация в подлинное творчество (как происходящее с Анной Фрейд могло бы выглядеть с точки зрения Кляйн), а процесс расщепления, для которого характерна бифуркация: фантазии об избиении полностью вытесняются и становятся бессознательными, в то время как незаконные желания, лежащие в их основе, не столько сублимируются в искусстве, сколько конвертируются в «приятные истории», фантазии, в которых только на первый взгляд речь идет о заботе и любви.

Такое рассказывание историй получило название «боваризма» в честь героини Флобера Эммы Бовари. Рассказывание историй, в которых рассказчик воспроизводит события, произошедшие в его воображении, является вербальным эквивалентом соматического конверсионного симптома, при котором физическая болезнь демонстрирует психические желания. Парадоксально, но сублимация возможна только при условии отказа от этих историй. Здесь я имею в виду не то, что истории следует забыть, а то, что необходимо распознать и отказаться от воображаемого исполнения желаний, чтобы эти истории не удовлетворяли желание, когда их автор сам становится героем или принцессой, а служили бы цели выражения этих желаний, которые не будут реализованы: персонаж, но не автор может быть героическим, богатым или красивым. Навязчивое стихосложение, которое когда-то назвали «словесным поносом», а теперь известно как «хренотень», беллетристика, порнография и «приятные» истории, – во всех этих случаях слова используются, чтобы получить удовлетворение, сходное с сексуальным. Автор в них – единственный герой, Его Величество Младенец во многих обличьях. Автор не знает, что в мире есть другие люди. Когда пациент превращает фантазии своей болезни в письменные истории своего исцеления, как это делала Анна О., первая психоаналитическая пациентка, через ее отказ от чего-то, она оказывается на пути к сублимации, что позволяет ей оплакивать потерю уникального Я.

Всегда ли условием для написания истории является потеря? Потеря является необходимым условием для репрезентации. Тем не менее кажется, что существует такой тип письма, который избегает этого. В том, что мы могли бы назвать «написание как презентация», слова не служат целям репрезентации, а существуют сами по себе. Это тот тип повествования, письменный или устный, на который, я думаю, ссылалась Анна Фрейд. На мой взгляд, это не сублимация, которая подразумевает потерю. Конкретное шизофреническое мышление таким образом использует устное слово. Я полагаю, что в «школярском» истерическом письмотворчестве используются слова, как если бы одна сторона метафорического уравнения была представлением самой вещи. В стихотворении Энн Секстон о языке, где «слова похожи на монеты, хотя, скорее, на роящихся пчел» (Sexton, [1962]), мы ощущаем это удовольствие от того, как слова высыпаются, подобно монетам в лоток игрового автомата, что в точности характеризует красноречивую «хренотень», слова ради слов; слова не являются частью структурированного языка, а скорее образами – денег и пчел. С одной стороны, имеет место воображаемое исполнение желаний или фантазии, а с другой – «символизированное» письмо, и, конечно же, сочетание и того, и другого.

Здесь нам на помощь приходит Флобер. Как известно, о своей героине Эмме Бовари он сказал: «Эмма Бовари – это я!». Будучи истериком, Флобер изучал клинические случаи истерии. Я полагаю, что он вложил свои истерические черты в свою героиню, но при этом «потерял» их, потерял то приятное, что они с собой приносили, как, например, возможность всегда быть в центре внимания посредством драматизации своих кризисов. Когда они были потеряны, он смог репрезентировать их в романе, который был сублимацией, а не реализацией его стремлений к грандиозности.

Любая мастурбационная фантазия – это история, которая, прежде всего, сама по себе является удовлетворением желаний, поэтому Фрейд рассматривает ее как извращение. Это извращение, потому что обычно реальный акт, то есть акт физической мастурбации, сопровождающий историю, сам по себе является истерической фантазией. Однако здесь есть определенная гендерная путаница. Часто утверждается, что после периода раннего детства девочки мастурбируют меньше, чем мальчики. Я считаю, что под влиянием социальных норм девочки реже стимулируют гениталии руками (Laufer, 1989), они обычно мастурбируют посредством сновидений и фантазий, которые являются историями о «действиях». Если в качестве образца мы возьмем девочку, а не мальчика, то мы увидим, что главная характеристика «боваризма», мечтательных историй, заключается в том, что они полны действия: это либо рассказы о безрассудстве героя, либо о завоеваниях героини. В противоположность этому интересно будет обратить внимание на то, чем принципиально отличается «сублимированное», или «символическое» письмо, как я его называю. Писатель сталкивается с определенными блоками и всепоглощающей тревогой, переживает огромное удовольствие и, самое интересное, при письме он может обнаружить идеи и знания, о которых не знал и не имел никакого представления. Я полагаю, что потеря «воображаемого исполнения желаний» ведет к вытеснению, а с вытеснением желания исчезает и любопытство, которое, казалось, было под запретом. Сублимированное желание позволяет вернуть это бессознательное любопытство и вместе с тем его неизведанные открытия.

Понимаемая как истерическая, независимо от доминирующего психического состояния фантазера, фантазия «ребенка бьют» иллюстрирует мое более раннее утверждение (Mitchell, 2000a) о том, что истерия, как говорят, «исчезла» только потому, что теория и клиническая практика сегодня игнорируют латеральные отношения братьев и сестер и их заместителей, сверстников и свойственников. Без этих латеральных отношений мы не можем понять или даже обнаружить истерию. Для того, чтобы увидеть в сиблингах нечто большее, чем просто описательную категорию, необходимо дополнить теорию и практику, внести в них соответствующие изменения. Такой взгляд позволит вернуть человеческий потенциал истерии в фокус внимания.

Если, как я утверждаю, эта широко распространенная фантазия об избиении является показателем всеобщей склонности к истерии и психической важности братьев и сестер, то каково ее содержание? Согласно Фрейду, первая фаза фантазии битья у девочек содержит сцену избиения другого ребенка, обычно брата. Потом возникает сцена, где избивают девочку; эта сцена является необходимой гипотезой: на самом деле она настолько бессознательна, что к ней нет доступа, она представляет собой аналитическую конструкцию, базирующуюся на анализе ассоциаций пациента. Третья стадия, которая завершается оргазмом, связана с фантазией о том, как неопределенная и незнакомая девочка наблюдает за множеством неопределенных и незнакомых детей, которых избивает отец или, что более вероятно, учитель, который, как считает Фрейд, может быть заменителем отца. Я полагаю, что неопределенность указывает как на приближающуюся физическую оргазмическую кульминацию, так и на вытеснение идей об инцестуозных и нарциссических объектах любви.

У мальчиков подобная фантазия выражается во множестве вариаций: фантазирующий мальчик заменяет фигуру отца фигурой матери. Но более интересной, с моей точки зрения, является вторая фаза. Что касается девочки, то избивают именно ее, но эта стадия является настолько бессознательной, что ее невозможно поднять на сознательный уровень, кроме как в качестве гипотезы, необходимой для остальной части материала. Мальчики, напротив, прекрасно понимают, что избивают именно их. Я вернусь к этому гендерному расхождению позже.

Фрейд и последующие аналитики объясняют эту фантазию об избиении соперничеством ребенка с сиблингами за исключительную любовь родителя противоположного пола. Стыд и вина, испытываемые фантазирующим ребенком, объясняются тем, что фантазия позволяет реализовать эдипальные желания: субъект хочет, чтобы наказали другого ребенка, а любили его одного. Я полагаю, что подобная интерпретация отодвигает сиблинговую проблематику на второй план в пользу исключительного значения эдипальных желаний в отношении родителей. Когда начальная точка координат во всех случаях задается по родительской оси, это может иметь тревожные последствия. Например, я не верю, что единственной целью людей, использующих интернет для проживания опыта насилия и сексуального опыта, которые часто кажутся разновидностями мастурбационных фантазий, является борьба за внимание отцовской или материнкой фигуры.

У одной из моих пациенток, г-жи X, воображение следовало настолько извилистым путям, что часто она просила, чтобы мы вместе разглядывали порнографические картинки. Первоначально г-жа X пришла на анализ, демонстрируя значительное сопротивление и нежелание. Она осознала необходимость неотложной помощи, но явно была поглощена своим образом жизни. Она находилась на первом триместре беременности после того, как в течение многих лет либо не могла забеременеть, либо, если и зачинала, то не могла выносить ребенка. Когда она упомянула о своей фантазии об избиении, я сначала подумала, что она рассказала мне это из желания соответствовать аналитической модальности. Она была знакома с психоаналитической литературой, и эта тема казалась подходящей для аналитического «признания». Поскольку я не придала должного значения этой фантазии, то только после того, как она завершила анализ, я смогла установить определенные связи и прийти к выводу, что упустила из виду важность этой фантазии и сиблинговых отношений, содержащихся в ней. Я привожу случай г-жи Х для иллюстрации моего тезиса после ретроспективного переосмысления клинического материала.

В фантазии г-жи X третий, или поверхностный уровень приятной мастурбационной фантазии содержал сцену того, как г-жа Х наблюдала за неопределенным андрогинным ребенком, которого избивал неопределенный мужчина; таким образом, это полностью совпадало с наблюдениями Фрейда о том, что на этом этапе люди в фантазии представали в расплывчатом виде. Г-жа Х была миниатюрной и довольно привлекательной, но явно андрогинной, похожей на Питера Пэна. В ее ассоциациях относительно мужской фигуры в фантазии об избиении этот мужчина был ее любовником или возможным вторым мужем, за которого она выйдет замуж после предполагаемой смерти ее нынешнего супруга. Как и в случае Фрейда, вторая фаза характеризовалась отсутствием осознания того, что именно г-жа Х была избиваемым ребенком; но мы вернулись к первой фазе, где ребенок явно был ее младшим братом.

На самом деле г-жа Х не вспомнила, что эта фантазия об избиении, которая доминировала в поздние юношеские и взрослые годы, была ее детской фантазией. Во время анализа в ее сознание вернулись яркие, точные, связные воспоминания, которые отсутствовали до того момента, как она начала высказывать ассоциации относительно этой постоянной, навязчивой фантазии об избиении. Вместо или параллельно с этой фантазией, которой было не пробиться в сознание, она вспоминала реальные сцены и поступки из своего детства. Это казалось настолько важным, что для нас обоих показалось почти невероятным, что она смогла полностью забыть их, но, очевидно, что это произошло, и этот факт иллюстрирует тем самым критически важную истерическую амнезию.

Почти сразу после рождения брата, когда ей было уже шесть лет, г-жа Х заболела полиомиелитом и была госпитализирована. Она выздоровела без заметных осложнений. Она вспомнила некоторые забытые моменты: как медсестры шлепали детей в палате, куда ее поместили, а также восхищение и напряжение, которые она при этом испытывала. Она вспомнила, что незадолго до рождения брата и ее болезни, она, вероятно, сильно озабоченная беременностью своей матери, довольно осознанно и тщательно исследовала свое влагалище и продолжала помещать в него свою руку и играть с вагиной. Затем она вспомнила, как соблазнила своего брата, когда ему было около двух лет, а ей было восемь или девять. Она заставила его поиграть с ней в постели их родителей и отчетливо вспомнила свое генитальное возбуждение, когда она заставила его потереть свой член о ее гениталии. Примерно в то же время она рассказывала ему о своем непреодолимом желании ударить его, как будто он был ее собственным непослушным ребенком. Она думала, что ее агрессия по отношению к нему была довольно сильной и вызывала у их матери заметное беспокойство. Во время одной из аналитических сессий, когда она говорила о насилии по отношению к брату, она упомянула случай, когда она разбила ему губу, бросив в него теннисную ракетку, когда усердно разыскивала его «задний проход». Начиная с момента госпитализации и вплоть до начала анализа простейшая мысль о том, что взрослые избивают своих детей, приводила ее в волнение и смятение и уже не отпускала.

Когда г-же Х исполнилось одиннадцать, ее родители развелись и вступили в повторные браки. Г-жа Х и ее брат остались с матерью, и у них появился младший сводный брат. Г-жа Х никогда не воспринимала своего отчима как имеющего к ней какое-либо отношение. Но отношение миссис Х к ее собственному, теперь в некоторой степени отсутствующему биологическому отцу стало очень кокетливым, и она сама воспринимала своего отца как мучительно сексуального и отвергающего. Теперь фигуры родителей заметно выделялись: г-жа Х явно чувствовала, что победила в состязании за внимание отца, сексуализация отношений с ним явно была одним из способов, к которому она уже прибегала в отношениях с братом, чего он избегал. В случае г-жи Х это было истерическим проявлением эдипова комплекса.

В раннем подростковом возрасте г-жа X снова серьезно заболела. Хотя она была снова госпитализирована, природа заболевания оставалось невыясненной, потому что все его проявления были удивительно похожи на полиомиелит. Однако, поскольку она уже болела им, доктора решили, что это не может быть полиомиелит, так как им невозможно переболеть дважды. Г-жа Х вспоминала, что, когда она выздоровела после второй серьезной болезни, по пути в школу она должна была отводить своего младшего сводного брата в детский сад. Она помнила, как всю дорогу терроризировала его ужасными историями. Он вырос нервным и подавленным молодым человеком, в связи с чем, как теперь вспоминала г-жа Х, она всегда чувствовала вину. Однако только в ходе анализа ей пришло в голову, что она, возможно, послужила главной причиной того, что жизнь ее родного брата также сложилась не лучшим образом: он вырос необычайно пассивным, страдал от ночных кошмаров и имел ряд тяжелых фобий во взрослой жизни. Когда он женился, она чувствовала, что их отношениям пришел конец. Вплоть до этого момента она была убеждена, что всегда обожала его, а он ее.

Рассказ г-жи X о детстве напомнил мне сестру Вольфсманна. У него были фантазии об избиении: были ли подобные фантазии у его сестры до ее самоубийства или ее жестокие сексуальные желания находили воплощение в реальности? Мои ассоциации с сестрой Вольфсманна, о которой я упоминала несколько раз в этих главах, впервые возникли в ходе анализа г-жи Х. Это сигнализировало о моем страхе в отношении того, что в г-же Х было что-то суицидальное, хотя это не проявлялось каким-либо очевидным образом; это было больше похоже на эманацию влечения к смерти, стремление этой энергичной молодой женщины к смертельному бездействию, конечной пассивности, которая также является признаком истерии. Были ли суицидальные склонности г-жи X смещены в ее мертвых детей или скорее, являлись ли ее бессознательное самоубийство и бездетность аспектами ее сиблинговой дилеммы?

Мы обнаружили, что неспособность г-жи X забеременеть или выносить ребенка является следствием аборта явно желанного ребенка в первый год ее брака. Она была настолько убеждена, что ребенок был ужасно деформирован, что врачи не смогли ее успокоить и, наконец, согласились на прерывание беременности. Она так и не узнала, было ли что-то не так с плодом, она удовлетворила свою потребность избавиться от этого воображаемого монстра. Стало ясно, что сделав аборт, г-жа Х, не могла забеременеть и выносить потому, что не смогла избавиться от страха, что любой ее ребенок будет ее братом. Даже во взрослом возрасте г-жа Х ловила себя на тревоге, чтобы ее брат сам не стал убийцей, совершившим сексуальное преступление, то есть кем-то, как она выразилась, с «извращенным умом».

Случилось так, что ее собственное сексуально окрашенное убийственное желание по отношению к брату как к ребенку преследовало ее в этих вспышках проецируемой ярости, когда она вкладывала в него свою убийственную сущность. Воображаемое ею насилие «деформировало» его. Вспышки ярости не обязательно переживаются как преследование, поскольку она не была их объектом. Скорее это был вопрос путаницы и проекции, которые позже повторялись в отношениях с рядом ее возлюбленных. Соперничество, гнев и насилие по отношению к брату в раннем возрасте убедили ее в том, что ее собственный ребенок будет деформирован и что ее роль будет разрушительной для него. В том, что она не могла родить и сделала аборт, она видела скорее защитные, а не разрушительные меры. Она спасала ребенка от себя. Не будет ребенка, которому она сможет причинить вред. Кроме того, г-жа Х осознала тот факт, что дети не могут иметь детей только на реалистическом, а не на символическом уровне. Она выглядела и чувствовала себя ребенком, потому что у нее не было внутренне осмысленного знания о том, что взрослых и детей отличает способность к размножению.

Когда в конце концов она родила мальчика, радость г-жи Х от появления ребенка была настолько велика, что ей было трудно распознать какой-либо негатив или даже возможность двойственного отношения. Для нее он был, по крайней мере на начальном этапе, прекрасным нарциссическим расширением. Это был положительный, а не отрицательный нарциссизм, и, как и многие первенцы, ее сын изначально только выигрывал от такого обожания. Проблемы начнутся позже, когда он станет более сепарированным и когда на свет выйдут отрицательные стороны всех идеализаций. Такого рода нарциссизм всегда понимался в психоаналитической теории в контексте «вертикального» кастрационного комплекса, когда мать, наконец, получает в своем ребенке тот фаллос, которым она всегда хотела обладать. Я бы сказала, что в этом есть и нечто «латеральное». Для г-жи Х ее сын был ее младшим братом, по отношению к которому она смогла превратить свою ненависть в любовь. Таким образом, она испытывала к нему любовь не только потому, что он был тем, чего она всегда хотела (подобно фаллосу, который нужно было иметь, чтобы чувствовать себя целостной), он был также ее копией, «таким же», как она, товарищем по играм. Превращение ненависти в любовь не самая безопасная практика, поскольку любовь может запросто снова превратиться в ненависть.

С рождением сына ее мастурбационные фантазии прекратились, она могла вспомнить о них, но они были лишены сексуального заряда, а потому были бесполезны. Что было первым: отказ от фантазий, который открыл возможность для рождения, или рождение, которое положило конец фантазиям? Со времен древних греков до начала ХХ века роды рекомендовались как лекарство от истерии. Тревожный вопрос, который мы могли бы здесь задать, касается того, что происходит с фантазиями. Если они не сублимированы, могут ли они быть отыграны? Может ли это лежать в основе распространенности телесных наказаний детей, а в худшем случае, неспровоцированного физического насилия?

Я хотела бы теоретически осмыслить случай г-жи X. На первой фазе мастурбационной фантазии об избиении у г-жи X, как и у пациентов Фрейда, существовало убеждение, что «фантазирующий ребенок никогда не выступает избиваемым, что это, как правило, какой-то другой ребенок, чаще всего – брат или сестра, если таковые имеются» (Freud, [1919], p. 184–185). Ребенок может быть любого пола, это не имеет значения. Как заметил Фрейд, трудно понять, представляет ли первая фаза автономную фантазию или же является реакцией на некоторые конкретные события и некоторые конкретные желания. Так было в случае г-жи X, когда она оказалась госпитализирована в раннем возрасте. Когда медперсонал шлепал детей, это волновало и шокировало ее, хотя в то время она, вероятно, нуждалась в самоуспокоении, поскольку находилась в изоляции и ее нельзя было навещать. Мастурбация как средство утешения вполне могла вызвать привыкание на этом этапе ее истории. Этот опыт наблюдения за избиением других детей в мельчайших деталях соответствовал описаниям Фрейда. Например, как и в случае его пациентов, реальное избиение детей было для нее недопустимым, и у нее дома телесные наказания не применялись. Появление фантазии можно отследить до событий, произошедших на шестой или седьмой год ее жизни. Это тот возраст, который Альфред Бине еще до расцвета психоанализа обозначил как возраст зарождения фантазии.

Однако есть некоторые различия между моим пониманием случая г-жи Х и теорией Фрейда. Фрейд говорит, что фантазии были изолированным анклавом, а не неотъемлемой частью более широкого невроза. На первый взгляд, это выглядело так же и для фантазии г-жи Х. Однако, на самом деле, я думаю, напротив, фантазия составляла часть ее истерии – ту часть, которая возникла в результате борьбы за выживание, разворачивавшейся между братом и сестрой2. Фрейд упустил из рассмотрения эту связь фантазии с неврозом, потому что в его теории не отведено места сиблинговым отношениям – заметное упущение для 1919 года, когда он анализировал Анну, «самую младшую и последнюю» из его шести детей, его Анну – Антигону, как он называл ее!

На второй, глубоко бессознательной, но решающей фазе фантазии, которую реконструирует Фрейд, избиваемым является сам фантазирующий ребенок. Здесь г-жа Х поведала нечто, что оказалось незамеченным Фрейдом. Ей было непросто, но она рассказала, что неоднократно изменяла своему супругу и что мужчины, с которыми она встречалась, избивали ее, и это составляло необходимую прелюдию к половому акту. Я полагаю, что такое отыгрывание избавило ее от необходимости фантазировать, таким образом действие заменяло «бессознательное». Я также предполагаю, что именно по этой причине у мужчин все фазы фантазии могут быть осознанными. Извращение, то есть фактическое избиение, – это оборотная сторона истерии. Мы все еще слишком редко наблюдаем извращение у женщин и истерию у мужчин. Г-жа Х отыгрывала извращенное поведение вместо того, чтобы поддерживать истерическую фантазию. Фрейд пишет:

Вторая фаза [у девочек] – самая важная и самая знаменательная из всех. Но о ней в известном смысле можно сказать, что она никогда не существовала в реальности. О ней не вспоминают, ей не удается пробиться к осознанию. Она представляет собой аналитическую конструкцию, но это не делает ее менее необходимой (Freud, [1919], p. 185).