Скрытая жизнь братьев и сестер. Угрозы и травмы

Смерть оказывается гораздо ближе, когда сексуальность находится под запретом: нельзя вступать в половые отношения с тем, с кем вас связывают сиблинговые или частично сиблинговые отношения. С такой проблемой столкнулся Генрих VIII, вступив в брак с Екатериной Арагонской, вдовой своего покойного старшего брата. В «Гамлете» такое преступление совершает Клавдий, взяв в жены Гертруду, вдову своего брата, Гамлета Старшего, которого он убил5.

Обращаясь к мифологии, Фрейд всегда считал, что табу на секс с сестрами связано с фундаментальным запретом на инцест с матерями. В подзаголовке я использовала термин «гендерные», для обозначения того, что развивается из горизонтального комплекса, в отличие от понятия «половые различия», связанного с вертикальным эдиповым комплексом. Это различие сопряжено с понятием влечения. Влечение (которое не следует понимать как животный инстинкт) – это стремление к чему-то, что отсутствует или может отсутствовать, следовательно, это что-то может быть представлено (то, что присутствует, не нужно представлять, то есть «ставить перед собой» в воображении). Разрешение эдипова комплекса посредством символизации кастрационной угрозы связано с тем, что мальчики и девочки в равной степени, но по-разному приходят к пониманию половых различий, обусловленных отсутствием фаллоса у представителей одной из групп. Можно вообразить, что фаллос отсутствует у всех, потому что он определенно отсутствует у женщин. Я утверждаю, что символизация латеральных сходств и различий не зависит от отсутствия полового органа. Конечно, девочки и мальчики замечают и действительно акцентируют внимание на любых генитальных различиях, но, похоже, возможное отсутствие не является слишком травмирующим. Имеет место конкуренция в процессе мочеиспускания – дальность для мальчиков, количество для девочек; существует так называемый «нарциссизм» незначительных различий. Но разница в гениталиях становится существенной только с развитием генитальных и репродуктивных возможностей в подростковом возрасте; между пенисом и клитором существуют незначительные различия.

Можно было бы согласиться с классической точкой зрения, что половое отличие девочки от мальчика состоит в том, что у нее, как и у ее матери, отсутствует фаллос, но для этого девочки и мальчики должны также принять другое отличие – тот факт, что в детстве они не могут рожать детей. Этот подход позволяет только разграничить поколения, в том числе посредством процесса идентификации с однополым родителем, принадлежащим к другому поколению, однако не способен обосновать гендерные различия в горизонтальной плоскости. Тот факт, что репродуктивный аспект сексуальности девочек и мальчиков является партеногенетическим, означает, что нет никакой потери или отсутствия, поскольку каждый ребенок воображает, что может родить ребенка самостоятельно, и гетеросексуальность не имеет значения. Половое размножение означает, что каждый пол предлагает то, чего нет у другого пола. В случае сиблинговой сексуальности это не так. Если мы возьмем «отсутствие» в качестве отличительной характеристики репрезентации влечения, то существует ли тогда репрезентация сексуального влечения в связи с сиблинговым объектом?

Рис. 2. «Старейшее из всех проклятий – братоубийство!». Питер Пауль Рубенс. «Каин убивает Авеля» (1608–1609). Институт искусства Курто, Лондон

Ранее я говорила, что зачатие, произошедшее в результате инцеста между братьями и сестрами в подростковом возрасте, вызывает у них сильнейший шок. Работает ли здесь механизм психотического отрицания самой возможности произвести на свет потомство или же партеногенетическая фантазия исключает какую-либо идею о половом размножении? Другими словами, дифференцированы ли психически брат и сестра по половому признаку? В этой реакции сиблингов на зачатие есть нечто, совпадающее с другой реакцией: истерик, а иногда и родители, у которых появился первенец, «не знают», что родившийся ребенок – это его или ее ребенок. Кроме того, истеричные мужчины часто испытывают проблемы с тем, чтобы быть отцами, а истеричные женщины могут рожать одного ребенка за другим, подобно героине фильма «Пожиратель тыкв», не ощущая при этом, что один ребенок отличается от другого. Я считаю, что у этих, по-видимому, разных явлений есть общий корень. Во всех этих случаях ребенок ментально является для своего родителя копией, подобной клону. Фантазии о клонировании уберегают от знания того, что, давая жизнь ребенку, они сами являются смертными.

Помимо этой очевидной истины, важно, чтобы мать, признавая неизбежность рождения ребенка после зачатия (даже если случается выкидыш, мать делает аборт или ребенок умирает), также принимала бы и великую неизбежности смерти. Знание того, что этот ребенок – мой ребенок, означает также признание, что я, как его родитель, умру. Именно это знание о собственной индивидуальной смерти дает понимание того, что род продолжает жить благодаря появлению ребенка. Возможно, что те немногие социальные группы, в которых поддерживаются близкородственные связи между братьями и сестрами, бессознательно избегают знания о смерти. Предполагается, что посредством сиблинговой эндогамии находящиеся под угрозой социальные группы обеспечивают свое будущее, а также устанавливают необходимые различия между братьями и сестрами, но, вероятно, они также психологически отрицают, что могут когда-либо вымереть, потому что подобное клонирование или репликация является формой бессмертия.

В «Царе Эдипе» Софокла Эдип единственный раз упоминает, что он является братом своих собственных детей, когда говорит о своих руках, которые вырвали его глаза после того, как он обнаружил, что совершил инцест с матерью-женой Иокастой[7]. Это можно рассматривать как акт самокастрации, но насилие связано с братско-сестринскими отношениями. У Дональда Винникотта, самого доброго из психоаналитиков, занимавшихся вопросами материнства, было две старшие сестры. У сестер была кукла по имени Рози, которую они делили. Поскольку семья Дональда была прогрессивной, у него была своя собственная кукла Лили. Однажды нежный маленький мальчик разбил голову Рози. Я полагаю, что сиблинговая сексуальность связана с насилием и что табуируются именно эти отношения, о чем свидетельствует насилие Эдипа над самим собой.

Поскольку я утверждаю, что абсолютные половые различия, необходимые для размножения, являются вертикальным эдипальным конструктом, я использую слово «гендер», чтобы обозначить разницу между девочкой и мальчиком, которая возникает вдоль горизонтальной оси. Я беру определение или, точнее, диапазон значений понятия «гендер» у историка Джоан Скотт: «[Понятие] „гендер“ указывает на целую систему отношений, которая может включать в себя [биологический] пол, но не определяется непосредственно полом и не обуславливает сексуальность» (Scott, 1996a, p. 156). Имея это в виду, я провожу разделительную черту между гендерными и половыми различиями, так как последние, в отличие от первых, напрямую определяются полом. Если комплекс кастрации указывает на половые различия, которых «требует» половое размножение, то гендерные различия указывают на латеральные различия между девочками и мальчиками, которые включают сексуальность, но не ограничиваются ею.

Я полагаю, что задача, стоящая перед братьями и сестрами в связи с различением гендеров, заключается, в частности, в том, чтобы понять, что каждый из них иной и не является нарциссической копией другого. Латентный период отмечен гомосексуальными тенденциями среди сверстников, и бисексуальные возможности каждого гендера исследуются до того, как период полового созревания начинает требовать половых различий. Таким образом, гендерные различия между женщиной и мужчиной не являются характерным признаком сексуального влечения, репрезентация которого зависит от самого главного отсутствия (как половые различия зависят от отсутствия фаллоса), а именно: и мальчики, и девочки должны «утратить» представление о возможности родить копии самих себя – это «отсутствие», которое должно быть репрезентировано и у тех, и у других; в этом они отличаются не друг от друга, а от своей матери. Отсюда не следует, что не существует сиблинговой сексуальности и запрета на нее. Это означает, что этот запрет не подразумевает половых различий. Какова же природа латерального табу на сексуальные отношения и что оно за собой влечет? Как я уже говорила, оно связано с насилием.

Сиблинговая сексуальность и влечение к смерти

На мой взгляд, тема смерти так же фундаментальна для фрейдовского психоанализа, как и тема сексуальности. Я даже считаю, что последнему отводилась более заметная роль преимущественно для того, чтобы скрыть первое.

(Pontalis, 1981)

Креон:

– Пусть Антигона помолится тому, кому она поклоняется, – смерти.

Софокл. «Антигона»

Он любит ее от макушки до кончиков пальцев.

(Замечание матери касательно отношений двухлетнего ребенка с новорожденной сестрой)

Пьеса Софокла «Антигона», хронологически последняя, но первая по времени написания из трех пьес, относящихся к фиванскому циклу, самой известной из которых стал «Царь Эдип». Большинство интерпретаций видят в Антигоне воплощение семейных ценностей, которые противопоставляются ценностям государства. Я полагаю, что такая трактовка недооценивает важность концепции смерти и ее центральной роли в этой пьесе и, следовательно, в трилогии.

Два брата Антигоны, Полиник и Этеокл, вели войну друг с другом, поскольку каждый из них претендовал на право наследования трона города Фивы, где правил их отец – царь Эдип и откуда он был изгнан после обнаружения инцеста. Правителем является их дядя (брат их матери и родной дядя их отца) Креонт; Креонт видит Этеокла своим преемником. Полиник и Этеокл убивают друг друга. Креонт оплакивает и хоронит Этеокла со всеми почестями, но оставляет тело Полиника незахороненным. Антигона настаивает на том, что оба брата должны быть удостоены похоронного ритуала, и нарушает запрет Креонта, хороня и оплакивая Полиника. Креонт заключает ее в тюрьму и отдает тайный приказ убить ее[8]. Сын Креонта, Гемон, жених Антигоны, обнаруживает ее тело в тот момент, когда Креонт, смягчившись, собирается освободить и спасти ее. Гемон убивает себя. Его мать (жена Креона), узнав о смерти сына, также кончает с собой. «Царь Эдип» – это пьеса о сексуальности и о воспроизведении потомства; «Антигона» – о смерти.

Убийство сыновьями Эдипа друг друга – это наказание за его инцест. Только Антигона знает о важности смерти – в прологе пьесы она утверждает: однажды ей придется умереть. Она также знает, что смерть должно уважать, а умерших надо оплакивать.

Поскольку каждый из сиблингов воплощает опасность уничтожения другого, братья и сестры хотят убить друг друга. Это убийство запрещено и должно быть превращено в агрессивную игру и здоровое соперничество. Однако, как может совершиться подобный переход, помимо явного запрета на насилие? Зачем подчиняться этому правилу? Почему на войне оно не учитывается? Согласно психоаналитической теории комплекса кастрации, эта угроза становится значимой для маленького ребенка только тогда, когда через свою мать он осознает, что существует группа людей, у которых нет фаллоса.

Согласно Фрейду, в бессознательном нет репрезентации смерти – нечто, что является ничем, не может быть репрезентировано. В теории Фрейда кастрация – отсутствующий фаллос – означает смерть. Наличие сиблингов вносит свои коррективы. Какой была бы репрезентация смерти, если представить, что детям запрещают убивать своих братьев и сестер? Если мы будем иметь в виду Антигону, то, похоже, нужно знать, что с точки зрения жизни смерть неизбежна и абсолютна. Смерть действительно имеет власть. Маленький ребенок не знает этого: если застрелить товарища по играм, он встает через две минуты. Или эта игра помогает принять невыносимое знание о смерти? Я полагаю, что ребенок начинает узнавать о смерти и понимать, что не следует убивать своего брата, потому что даже существование этого брата переживалось прежде всего как смерть его собственного Я. Ребенок, который стал известным благодаря Дональду Винникотту как «Пигля», служит иллюстрацией сказанному:

Мать: У нее появилась младшая сестра (которой сейчас семь месяцев), когда ей был год и девять месяцев, что, я считаю, было слишком рано для нее. Вероятно, сам этот факт и наша тревога по этому поводу привели к большим переменам в ней.

Она легко впадает в скуку и подавленное состояние, чего раньше не наблюдалось, и внезапно становится очень обеспокоена своими отношениями с окружающими и особенно своей идентичностью. Острый дистресс и явная ревность к сестре длились недолго, хотя дистресс был очень острым. Теперь оба ребенка находят друг друга очень забавными.

Я не буду вдаваться в детали, а просто расскажу вам о фантазиях, которые заставляют ее звать нас до поздней ночи (Winnicott, 1978, p. 6; курсив мой. – Дж. М.).

Чувство потерянности сохраняется в истерических состояниях и представляет собой травму, которая может проигрываться каждый раз, когда умирает близкий человек. В последнем случае, особенно если умерший является сверстником, часто происходит мгновенная подражательная идентификация с покойным, прежде чем осознается его статус как «другого». Только процесс горевания делает мертвого человека другим, отличным от скорбящего. Данн и ее коллеги заметили, что взаимодействие между братьями и сестрами является основным фактором, способствующим дифференциации себя и других. Но я бы сказала, что до того, как это произойдет, нужно оплакать себя. Ребенок проживает опыт того, что другой сиблинг как будто бы приходит на его место и убивает его. Первая реакция на это – убить первым, что и делают оба брата Антигоны, убивая друг друга. Таким образом, решающий недостаток в данном случае – это не отсутствующий фаллос (комплекс кастрации), а потеря своего Я6.

Что позволяет ребенку трансформировать чувство собственной смерти в процесс оплакивания своего уникального Я, чтобы оно могло быть возрождено как одно среди других, как часть единой последовательности? Во-первых, я думаю, что это не может быть достигнуто раз и навсегда; этот процесс должен повторяться неоднократно в течение всей жизни. О достижении такого состояния свидетельствует тот момент, когда аналитические пациенты, да в принципе и другие пациенты, и все люди в целом ощущают огромное облегчение, которое приносит понимание ужасающей судьбы: мы «обычные»; в душе мы такие же, как и все, а все такие же, как мы.

Малыш, кажется, отчасти верит, что ребенок, который вот-вот родится, – это еще одна версия его самого. Когда он действительно рождается, это новое существо становится «тем самым ребенком». Пигля, которая была ребенком, теперь «никто». Желание убить того, кто своим существованием уничтожает его или ее, переходит в любовь, которая также присутствовала в процессе ожидания другого себя. Лицо малыша, который «до смерти любит» новорожденного, выражает одновременно и убийственные желания, и обожание. Этот психический механизм «обращения в противоположность» можно обнаружить также, когда любовь приходит на смену ненависти, когда влечение к жизни прорывается, чтобы смягчить влечение к смерти. Это позволяет смещенному, уничтоженному ребенку любить сиблинга и в то же время постепенно восстанавливать свое Я.

Секс и смерть в контексте сиблинговых отношений неразрывно связаны. Нарциссическая любовь к «другому как к самому себе» сменяется желанием убить, как только приходит понимание, что не может быть другого Я, но, если убийству оказывается сопротивление, любовь возвращается в новой форме. Можно оплакать свое уникальное Я, и именно здесь ощущается потеря, от которой зависят репрезентации всех прочих влечений. Нарциссическая любовь к себе является формой отзеркаливания; новая самооценка, которая зависит от утраты грандиозного, уникального Я, получает репрезентацию – символическую версию собственной субъектности. Запрещается убивать того, кого вам следует любить, – безопасность вашей собственной жизни обеспечивается соблюдением этого табу: возлюби себя как ближнего своего. Секс в контексте сиблингов – это жизнь и смерть, а не половые различия, хотя гендерные роли при этом могут быть разные.

«Гендерные различия» по латеральной оси и «половые различия» по вертикальной сойдутся в одной точке в подростковом возрасте, когда на повестке дня впервые окажется фертильность. И девочки, и мальчики вновь испытают желание убить сиблинга. Однако это может стать идеальным имаго выжившего сверстника или сверстников, которые действительно поднимаются после того, как вы застрелили их, – это основа героического Я: человек восстанавливает свой нарциссизм, помещая его в выжившего сверстника. В отличие от своей сестры Исмены, которая смиряется и соглашается с отсутствием уважения к смерти, Антигона воплощает героический идеал. Для этого ей пришлось отказаться от брака и материнства. Ни для девочек, ни для мальчиков героическое Я не включает размножения, то есть становления матерью и отцом. «Мысленно оглядываться на матерей»[9] (Вирджиния Вулф), как и учиться быть отцом, является задачей вертикальной ассимиляции. Вторичное табу на инцест с родным братом или сестрой устанавливается в подростковом возрасте в силу того, что каждый из них является потенциальным родителем. По этой причине, помимо прочего, подростковый возраст является периодом расцвета гомосексуализма, так как такой контакт позволяет избежать появления детей, а также сформировать свои компании и крепкие дружеские отношения.

Психоанализ, сиблинги и гендерные различия

Психоаналитическая теория хорошо иллюстрирует собственный тезис: репрезентировано может быть только то, что отсутствует; то, что присутствует, не может быть репрезентировано и, следовательно, не может быть видно. Дидье Анзье, один из самых интересных биографов Фрейда, показал, что Фрейд мог видеть патриархальные структуры высокого модернизма, когда они исчезали (Anzieu, 1986). Последующее отождествление психоанализа с патриархальной позицией, особенно в эго-психологии, привело к завуалированности его собственной фаллоцентрической позиции. То же самое можно сказать и о матриархальных предпосылках теории объектных отношений. Психическое значение матери получило признание, когда оно отсутствовало в психоаналитической теории. Как только оно было утверждено, оно было обозначено и, таким образом, было признано существующим, так что больше не могло быть объектом репрезентации и последующего анализа: аналитик находился в той позиции, в которой действовал «закон матери», так что этот закон был невидим.

Классический психоанализ начинается со взрослого. Психоанализ, в котором преобладает материнство, вырос из интереса к пациентам-детям и повлиял на другие направления психологии развития, делающие упор на детстве, которые, в свою очередь, оказали влияние на него. Пациенты/стажеры/реальные дети были «братьями и сестрами», и, поскольку эта роль, присутствовала, она не была доступна для анализа. Когда имеет место сиблинговый перенос, то есть когда пациент и аналитик оказываются в латеральной плоскости, то, как правило, такой перенос возвращают в вертикальные эдипальные модели. Ранняя работа Мелани Кляйн, в которой ярко представлены сиблинги, является тому примером. Представители группового психоанализа, который развился в условиях военного времени, осознали, что им не хватало именно этого латерального измерения (Brown, 1998; Holmes, 1980; Hopper, 2000). Антигона, игра братьев и сестер – это драма военного времени (как и драма Жана Ануя, впервые поставленная в 1944 году).

Возможно, теперь мы можем увидеть разницу между сексуальностью (латеральная плоскость) и репродукцией (вертикальная плоскость), потому что в гегемонистских социальных группах западного белого мира размножение не является неизбежным следствием сексуальности, прежде всего потому, что уровень рождаемости резко идет на спад. «Гендер» как концепция возникает в этом контексте для описания различий, которые не зависят от репродуктивной функции. Выход за пределы гендерных границ, решение «гендерной проблемы» (Butler, 1999), гендерные преобразования – все это возможно, если на карту не поставлено половое размножение. Родные братья и сестры находятся на службе постмодернизма с его фокусом на одинаковости и различии, на «настоящем», а не на «прошедшем времени». Братья и сестры не размножаются, но они могут быть нежными, проявлять заботу и ласку. Социальные группы, не сформированные вокруг очевидной бинарной идеи размножения, зависят от контроля насилия, вызванного травмой угрозы репликации; решающее значение имеет репрезентация идеи последовательной смены партнеров. Жизнь и смерть, секс и убийство, механизмы «обращения в противоположность» и расщепление любви и ненависти – все это выражения психической репрезентации сиблинговых латеральных отношений, поскольку в своих крайних проявлениях именно эти механизмы и эти латеральные образы составляют пограничную патологию.

Глава 2

Была ли у Эдипа сестра?

Когда я впервые подумала о психоанализе и потерянных им братьях и сестрах, среди всевозможных вопросов я задала себе такой: а была ли у Эдипа сестра? Мои друзья, коллеги и знакомые не смогли ответить на этот вопрос, и их настолько это раздражало, что я решила с легким сердцем прекратить дальнейшие расспросы и начать с ответа. Да, у Эдипа была сестра, у него были две сестры: Исмена и Антигона, его дочери. (У него также были два брата, его сыновья.) Тем не менее в пьесе Софокла «Царь Эдип»1 только один раз упоминается этот сиблинговый аспект хаоса, который был порожден преступным инцестом, совершенным Эдипом с матерью. Мы находим это упоминание, когда Антигона и Исмена входят в комнату, где стоит ослепивший себя Эдип:

Эдип:О дети, где вы? Подойдите…Так… Троньте руки… брата, – он виною,Что видите блиставшие когда-тоГлаза его… такими… лик отца,Который, и не видя и не зная,Вас породил… от матери своей[10].

Насколько нам известно, Эдип был единственным ребенком Иокасты и Лая, поэтому дети Эдипа – его единственные братья и сестры, точнее, единоутробные братья и сестры, так как они рождены от одной матери, но отцы у них с Эдипом разные. Преступная связь Эдипа со своей матерью спутывает поколения, но как в пьесе, так и в эдиповом комплексе, который представляет собой центральную парадигму психоанализа, ось отношений между сыном и матерью затмевает и почти полностью стирает латеральное измерение. Мы забываем, что Эдип и его дети приходятся друг другу братьями и сестрами. Я хочу использовать это как метафору для того, что мне представляется вытеснением значимости латерального измерения, измерения сиблингов и их преемников, сверстников, золовок, деверей, шуринов и своячениц (братья и сестры мужа и жены), которое характерно для психоаналитического понимания структуры психической жизни. Тем не менее я хочу подвергнуть эту позицию сомнению: правда ли что в оригинальной пьесе Софокла акцент делается исключительно на вертикальных межпоколенческих отношениях или же тема братьев и сестер, как мне кажется, не звучит из-за того, что в Фивах того времени психическое различие между матерями и сестрами и, соответственно, между отцами и сыновьями было менее очевидным?

Понимание того, что сиблинговые отношения совершенно упускаются из виду, пришло ко мне после того, как я много лет ломала голову над феноменом истерии. Истерия была широко представлена в моей клинической практике, но при этом упоминания о ней в диагностической и теоретической литературе конца ХХ века практически отсутствовали. Кажется, здесь есть что-то схожее, некоторая аналогия; очевидно, что и сиблинги, и истерия, присутствуют в определенные моменты времени, но остаются незамеченными, тогда как в другое время их присутствие активно замечают, но ничего с этим не делают. В рамках психоанализа истерия рассматривается как отыгрывание на телесном уровне (через тревогу, фобии или соматические конверсионные симптомы) эдипальных кровосмесительных желаний, которые были неадекватно вытеснены. Другими словами, истерия понимается только в рамках вертикальной парадигмы. Хотя я время от времени буду ссылаться на истерию, она служит для меня лишь справочным материалом. Я хочу развить некоторые идеи о роли братьев и сестер, которые высказала ранее в работе «Безумцы и медузы: Возвращение истерии и влияние сиблинговых отношений на состояние человека» (Mitchell, 2000а). Я планирую посмотреть на это с двух сторон: с одной стороны, проанализировать возможные последствия, к которым привело игнорирование сиблингов в рамках психоаналитической теории; с другой – использовать психоаналитическую теорию, чтобы продвинуть понимание значимости братьев и сестер за пределы психоанализа – в те области, в которых важность братьев и сестер также игнорировалась.

Таким образом, я сосредоточусь на проблеме сиблингов в контексте психоаналитической теории, но мои вопросы возникали также в процессе моего «дилетантского» чтения работ социальной и гуманитарной направленности, прежде всего по антропологии и английской литературе. Это значит, что отправной точкой следует считать выросшую на базе клинической практики и соответствующей теории твердую убежденность в том, что существуют бессознательные процессы, что они очень важны и при этом организованы и выражены иначе, чем сознательные процессы. Ключевые бессознательные процессы запускаются в младенчестве и при переходе от младенчества к детству. Именно в этот ранний период, о котором мы естественным образом забываем, мы усваиваем смысл и значение человеческой социальной жизни. Согласно психоаналитической теории, сексуальное желание наталкивается на запрет, и, как следствие, его репрезентация подвергается вытеснению. Вытеснение в некоторой степени «терпит неудачу», и незаконное желание возвращается в такой форме, в которой его невозможно узнать: оно не может быть выражено непосредственно, поэтому оно скрыто в невротических симптомах, снах, психопатологии повседневной жизни, в шутках. Все это различные проявления того, что стало бессознательным вследствие вытеснения, но затем частично прорвалось из бессознательного, хотя его значение остается неизвестным до тех пор, пока оно не оказывается расшифрованным. Данная теория подчеркивает важность младенческого сексуального желания и, следовательно, периода младенчества в контексте культурных табу и процессов обучения: как человеческое существо становится человеком, обладающим разумом, языком, духом, социальными отношениями и т. д.? Эти постулаты психоанализа, конечно, получили распространение в других дисциплинах и широко проникли в культуру, вызывая как несогласие, так и одобрение.

Хотя запреты на убийство сиблинга и кровосмесительные отношения с братьями и сестрами могут не иметь такой силы, как в случае детско-родительских отношений, они все-таки достаточно важны и, таким образом, являются частью процесса развития социальности и вносят свой отдельный вклад в конструирование бессознательных процессов. Они не подпадают под вертикальные табу. Другими словами, сиблинговые отношения важны не только для сознательных, но и для бессознательных процессов. Таким образом, очень важно, чтобы они были включены в психоаналитическую теорию и практику и во все прочие области, которые оказались под ее влиянием. Братья и сестры, как и то, что я называю латеральными отношениями, имеют важное значение и в социальном, и в психологическом плане.

Важность роли братьев и сестер была отмечена специалистами в области психологии развития и групповыми терапевтами. Даже в рамках психоанализа тема сиблингов звучит в отдельных наблюдениях и размышлениях (Colonna, Newman, 1983; Holmes, 1980; Hopper, 2000; Oberndorf, 1928; Volkan, Ast, 1997). Моя точка зрения отличается от этих чрезвычайно ценных, но спорадических и не интегрированных в общую теорию наблюдений. Хотя проблематика отношений между братьями и сестрами традиционно рассматривается в контексте эдипова комплекса, я пришла к выводу, что, несмотря на взаимосвязь вертикальной и латеральной осей, каждое из измерений обладает относительной автономией. Насилие и инцест в отношениях между братьями и сестрами отличается от таковых в детско-родительских отношениях. Запрет в случае сиблинговых отношений не так силен, и позже я назову возможную причину, почему это табу более слабое, но в любом случае этот запрет существует. В большинстве культур некоторые ключевые запреты интернализируются, а репрезентации желаний вытесняются, так что они становятся бессознательными. Если, как я утверждаю, вертикальная и латеральная плоскости качественно и структурно различаются, то эти разные желания – активные или подавленные – проявляются по-разному.

Предлагая сосредоточить внимание на сиблингах и их эквивалентах, я ввожу новое измерение для понимания сексуальности. Когда сиблинг приходит и занимает место, которое ранее принадлежало другому, это вызывает желание убить или быть убитым. В рамках вертикальной истории Эдипа также присутствует запрет на убийство, выраженный в невольном (то есть бессознательном) убийстве Эдипом его отца Лая. Повторюсь, этот запрет отличается от запретов, существующих в отношениях между братьями и сестрами. После Первой мировой войны Фрейд выдвинул гипотезу о влечении к смерти. Однако, как я упоминала в первой главе, он также утверждал, что в бессознательном не может быть никакой репрезентации смерти. Я считаю, что такая репрезентация имеет место, но мы не замечали ее, так как упустили из виду важность братьев и сестер. Если предположить на уровне теории, что убийственные тенденции в отношениях братьев и сестер имеют решающее психическое значение, то это позволяет по-новому взглянуть на неоднозначную гипотезу о влечении к смерти и, возможно, выработать новое ее понимание. Меня больше интересует психическая роль «смерти», чем поиск аргументов «за» или «против» вызывающего споры понятия влечения к уничтожению.

Убийство своего отца и секс с собственной матерью – это два взаимосвязанных, но разных события: ты хочешь убить одного и заняться сексом с другим. Насилие и сексуальность в отношениях между братьями и сестрами по своей сути гораздо ближе друг к другу, и важно, что и действия, и эмоции, связанные с сексом и желанием убить, направлены на одного и того же человека. Эта близость секса и насилия между братьями и сестрами влияет на обе части уравнения. Существует фундаментальное желание убить брата или сестру. Оно также встречает запрет: нельзя убивать своего брата Авеля; вместо этого вы должны любить своего брата (ближнего), как самого себя. Насилие должно быть превращено в любовь, и возможность любви уже заложена в той любви, которую человек испытывает к себе, что в психоаналитической терминологии называется нарциссизмом. Как нарциссизм превращается в любовь к другому, то есть в объектную любовь? Мне кажется, что амбивалентность по отношению к братьям и сестрам является неотъемлемой частью этой трансформации. Что же это за насилие, которое рождается одновременно с любовью?

Перед суровостью эдипального и кастрацонного комплексов мы предстаем сексуально полиморфными; нет ли «полиморфной перверсии» и в том, что мы, будучи детьми, испытываем желание убить? Вытеснение, то есть помещение желания убить и запрета на убийство в бессознательное, терпит неудачу, и насилие в отношениях братьев и сестер или их заместителей проявляется в полную силу. Война является формой «развытеснения». Запрет на убийство и самоубийство означает, что это желание (или, точнее, его репрезентация) также должно быть в определенной степени вытеснено и стать бессознательным. Здесь, как и в случае детско-родительской сексуальности, существует также альтернативный путь сублимации, преобразующий влечение в другие культурно приемлемые формы, такие как конкуренция и дружеское соперничество. Когда механизм вытеснения или сублимации убийственного желания терпит неудачу, или тогда, когда вытеснение или сублимация не выполняют своей задачи в случае инфантильной сексуальности, то это может принять форму, которую я буду называть насилием-извращением и которая психически структурирована как сексуальное извращение. Сексуальное извращение – это сбой в работе механизма вытеснения. В младенчестве мы все считаемся сексуально «полиморфно извращенными». Как вид мы почти так же беспорядочны в насилии, как и в сексуальной сфере.

Я предполагаю, что любовь к сиблингу как к самому себе не является ни формой нарциссизма, ни объектной любовью. Это нарциссизм, мутировавший под влиянием преодоленной ненависти. В этой более общей структуре специфических отношений братьев и сестер, которые проделывают путь от желания убить к любви и, следовательно, к последующим любовным отношениям и/или сексуальности, присутствует еще один тезис, согласно которому сексуальная сиблинговая любовь принципиально отличается от эдипальной/родительской любви, и это имеет огромное значение для деторождения. Рассмотрение этих аспектов с сиблинговой позиции позволяет дать объяснение ряду наблюдений и открывает новое измерение в психоаналитической теории.

Всегда утверждалось, по крайней мере, в психоаналитической теории, что ненависть предшествует любви, и этому есть ряд объяснений. Здесь я буду использовать наше понимание того, что «истерики влюбляются в то, что ненавидят» (Фрейд). Другими словами, ненависть в истерии первична. Поскольку у всех нас есть скрытая или потенциальная истерия, примат ненависти к брату или сестре может помочь объяснить «истерическое» сексуальное насилие. Важные проявления ненависти не получили достаточного объяснения. Например, педиатр и психоаналитик Дональд Винникотт (неявно споря с понятием Мелани Кляйн о врожденной зависти и деструктивности, проявляющейся в том, что ребенок в фантазии нападает на мать) подчеркивал, что опыт его работы, идущий вразрез с наблюдениями Кляйн, убедил его в том, что ненависть матери к ребенку предшествует ненависти ребенка к матери. Винникотт, однако, не задавался вопросом, откуда взялась ненависть матери, если она сама не испытывала ненависти в детстве или в раннем возрасте2. Однако он отметил одну особенность, которую никогда не связывал со своими размышлениями о природе ненависти матери.

Он говорил о том, что сестры и братья могли бы любить друг друга, если бы у них сначала был доступ к достаточному количеству ненависти друг к другу. Тем не менее я думаю, что, прежде чем делать выводы о первичности ненависти или любови, нам необходимо уточнить, что имеется в виду под ненавистью и любовью.

Рис. 3. «Маленький ребенок любит, даже обожает сиблинга…». Две сестры (фотография публикуется с разрешения Клэр Коулман)

Амбивалентность является условием человеческих отношений. Но даже мысли об амбивалентности предполагают двойственность – любовь и ненависть. Язык, сама мысль, требует разделения. Жить в точке амбивалентности невозможно. В клинической работе каждый стакивается с такими моментами и переживает их. Обычно нам это кажется недопустимым, поскольку амбивалентность указывает на то, что в нашей любви есть доля негативных переживаний, и мы не хотим присваивать этот негатив. Но не это является проблемой. Проблема в том, что человек испытывает две совершенно противоположные эмоции одновременно, и это ощущение не жизнеспособно. Тем не менее это то, что испытывает каждый ребенок, и этот его опыт передается или воплощается посредством братьев и сестер. Маленький ребенок любит, даже обожает сиблинга, который уже существует, а также сиблинга, который может появиться в будущем, а может, и не любит. Это аффективное нарциссическое состояние, которое в дальнейшем может перерасти в любовь. Оно отсекает нарциссическую любовь. Однако именно ненависть ставит то, что мы можем назвать первой психической отметкой. Нарциссическая любовь к новому ребенку (или ребенку, который уже существует) сравнима с тем, что Майкл Балинт (1952) назвал «первичной любовью». «Первичная любовь» – это первое чувство ребенка к матери. Тем не менее мы можем видеть, что любовь ребенка к себе распространяется на тех, кого он буквально считает собой. К потенциальному уничтожению себя другим следует подойти интеллектуально: ситуация, когда кто-то встает на мое место, заставляет ум работать и эмоциональное состояние любви становится ментализированным. На вопрос своего отца, Карла Юнга, о том, что бы она сделала, если бы ее младший брат родился прямо в тот вечер, двухлетняя Агата не замедлила дать ответ: «Я убила бы его» (Farmer, 1999, p. 8). Агата уже провела какое-то время в размышлениях над этой проблемой.

Таким образом, сиблинговая сексуальность соседствует с желанием убить сиблинга. Однако сексуальная сиблинговая любовь существенно отличается от эдипальной или родительской любви. Все дети хотят рожать детей; у всех детей есть сексуальные чувства. Именно по отношению к родителям возникает желание воспроизводства, фантазии о рождении ребенка и сексуальное влечение (эдипов комплекс, Эдип и его мать Иокаста). Мы можем посмотреть на выбор Эдипа под несколько иным углом, отличным от традиционного толкования эдипова комплекса: полиморфически извращенная сексуальность ребенка должна идти под знаком любви к матери, чтобы репродуктивные фантазии сформировали случайность влечения. Отсутствие желаемой матери равносильно нежеланию матери или отца, отсутствию желания воспроизводиться в целом. Акцент делается на необходимости позитивного желания инцеста, а не на его запрете или трагедиях, связанных с его совершением: если мы не хотим нашей матери, мы не хотим быть родителями. Однако я полагаю, что у братьев и сестер есть сексуальные чувства, но отсутствуют репродуктивные фантазии.

Две характеристики истерии иллюстрируют эти различия. Одна из них – истерические роды, фантомные беременности и «неприемлемые» или социально санкционированные симпатические беременности у мужчин – все это примеры фантазий о партеногенетическом рождении (Mitchell, 2000a). Истерик, как и ребенок, считает, что он может родить детей самостоятельно. Когда отец спросил Маленького Ганса, откуда тот возьмет детей, которых, по его словам, он собирался родить, Маленький Ганс, первый ребенок в психоанализе, ответил: «Конечно, от себя». Если это неосознанно сохраняется в дальнейшей жизни, то потому, что эдипальное вытеснение не справилось со своей задачей. Однако это не всегда связано с угрозой кастрации, которая идет от отца, если ребенок настаивает на своем инцестуозном желании матери. Напротив, эта истерическая возможность возникает из-за отказа от того, что я упоминала ранее как «закон матери», который запрещает ребенку быть матерью, пока он ребенок.

Существует также другая распространенная характеристика истерии – невозможность или нежелание иметь детей, реальная или психологическая. Это оборотная сторона фантазий о партеногенетическом рождении. Фантомные роды и бездетность являются такими же характеристиками истерии, как колебания между ярко выраженной сексуальностью и сексуальной фригидностью. Истерия – это Дон Жуан; то, что Дон Жуан станет отцом, немыслимо; если ребенок все же появляется на свет, то родитель, какого бы пола он ни был, в психологическом смысле «не знает», что это его или ее ребенок. Один из моих пациентов вспоминал, как смотрел на своих красивых сыновей, сидя на другом конце обеденного стола, и не мог понять, какое отношение они имеют к нему, хотя они ему и нравились. «Откуда взялся этот ребенок?» – обычно спрашивает малыш после рождения сиблинга. Это недоумение повторяется и в более поздней жизни, когда таким же вопросом задаются родители. Фантазии о партеногенетическом рождении и психологическая бездетность – две стороны одной медали.

Проявления сиблинговой сексуальности варьируются от сексуальных отношений человека с кем-то, кто воспринимается похожим на него, до сексуальных отношений с кем-то, чье отличия от него нужно стереть. Это может быть неотъемлемой частью распространенной детской фантазии о воображаемом близнеце или о воображаемом сиблинге. Такие фантазии становятся утешением, подобно тому как это происходит с сиблингами-близнецами в удостоенном Букеровский премии романе Арундхати Рой «Бог мелочей» (Roy, 1997, сй. 2). На другом конце полюса располагается предтеча ярости, которая выражается в изнасилованиях в военное время. В этом случае сиблинг продолжает быть угрозой существованию другого сиблинга, так что убийство и сексуальность – это способы справиться с ситуацией, причем оба ведут к тяжелым последствиям для жертвы. Психоаналитической иллюстрацией этого является случай Вольфсманна[11] из практики Фрейда. Сексуальные посягательства старшей сестры Вольфсманна сделали маленького мальчика и будущего психоаналитического пациента совершенно безумным. Но как показывает отчет Национального общества по предотвращению жестокого обращения с детьми (NSPCC) (Caw-son et al., 2000), часто игнорируется тот факт, что причиной жесткого обращения в отношениях между сиблингами может быть психическое отклонение у ребенка.

Табу на кровосмесительную связь между сиблингами не обладает такой силой, как запрет на межпоколенческий инцест. Для большинства культур половой акт с матерью или даже с отцом является чем-то немыслимым, потому что репрезентация этого первичного желания не просто вытеснена, она разрушена. Такое уничтожение фантазии не относится к кровному сиблинговому инцесту. Детские сексуальные игры являются нормальными и одобряемыми до определенного момента. Многие терапевты говорят о распространенности сексуальных отношений между сиблингами в подростковом возрасте и отмечают, что зачастую это не сопровождается чувством вины или даже ощущением, что делается что-то неправильное. Тот факт, что это не вызывает обеспокоенности у пациента или клиента, отражается и в принижении терапевтом важности этой проблемы, что, на мой взгляд, неверно. Поскольку сиблинговые отношения не получили достойного места ни в теории, ни в терапии, когда с ними происходит что-то нехорошее, это обычно игнорируется в практической деятельности. Если бы было понимание, что они являются источником специфических бессознательных процессов, то это позволило бы увидеть и их патологические последствия. Сиблинговый инцест обычно связывают с недосмотром со стороны родителей. В результате внимание уделяется этому недосмотру, а не инцесту. По-видимому, только когда у сиблинга происходит зачатие и пациента обуревает страх и ужас перед чудовищным потомством, только тогда это начинает беспокоить и клинициста.

Таким образом, к сиблинговому инцесту не относятся серьезно, если не наступает беременность. Такое отношение повторяет детскую фантазию и кажется мне неверным. То, что происходило в действительности или в фантазии в прошлом ребенка, имеет решающее значение для будущего, где сиблинговые фантазии могут разыгрываться в браке, в партнерстве и в родительстве. Я думаю, что игнорирование темы сиблингов связано с непредставленностью функции размножения в сексуальных сиблинговых фантазиях: дети занимаются сексом, но не заводят детей. Половое размножение требует двух людей разного (так называемого «противоположного») пола; у сексуальности же такого условия нет. Братья и сестры не являются сексуальными «противоположностями», даже если они принадлежат к разным гендерам. В сознании взрослого четко определено: если нет возможности забеременеть, то нет и секса. Совершенно ясно, что игнорируя таким образом секс, мы упускаем нечто еще более важное – насилие, явное или скрытое.

Таким образом, существует латеральное сексуальное влечение, как гомосексуальное, так и гетеросексуальное. Я бы сказала, что различие между этими двумя понятиями – латеральная гомосексуальность и гетеросексуальность – несущественно. Оно анально-фаллическое и на более глубинном уровне независимое от пола; гениталии, которые используются в воображении либо одинаковы (анус), либо тождественны (клитор и пенис). Латеральная сексуальность отличается от вертикальных кровосмесительных желаний тем, что размножение не является частью фантазии. Это отличает ее от эдипальных фантазий, где, как ясно показывает история Эдипа, рождение детей от матери (или от отца) является ключевым компонентом влечения. В случае с Эдипом это влечение запускается и проблема формулируется очень четко: если бы у вас были дети от вашей матери, то они приходились бы вам братьями и сестрами. Мы вытесняем это знание, потому что оно относится к табу, поэтому никто не помнит, что у Эдипа есть сестра. Ребенок, рожденный от кровосмесительного союза между братом и сестрой, если он социально признан, как в эпоху Птолемеев, считается их ребенком, а не сиблингом; если же общество не одобряет его появления, то он представляется монстром.

Братья и сестры могут играть в родителей, но это вертикальная имитация, похожая на игру в пожарных или медсестер. Сексуальные желания детей, направленные друг на друга, скорее всего будут попадать под широко распространенную мастурбационную фантазию «ребенка – обычно сиблинга – быть избитым» (Freud, [1919], p. 179; см. главу 4).

Нерепродуктивная природа сиблинговых сексуальных фантазий отсылает к важности смертоносности любви. Что это за смертоносность, которая, как и кровосмешение, должна быть низведена до чего-то более умеренного, такого как конкуренция и соперничество, и таким образом утратить свою летальность? Мелани Кляйн указывает на зависть ребенка ко всему, что есть у матери и кем она является, и на его желание уничтожить ее (Klein, [1957]). Я предполагаю, что ненависть к сиблингу – это прежде всего ненависть, а не зависть. Она может принять форму зависти, и это завистливое соперничество может затем превратиться в подражание или конкуренцию. Но зависть, как и деструктивность ребенка по отношению к матери, не нужно «исправлять» (Мелани Кляйн подчеркивает репаративные фантазии ребенка), равно как и благодарность не выглядит ее обратной положительной стороной, как в отношениях с матерью. Зависть может быть преодолена, и на ее место может прийти благодарность, когда вы понимаете, что получили достаточно того, чего жаждали и чего вам не хватало. У ненависти нет такого способа разрешения, однако она может превратиться в любовь. Я считаю, что ненависть и насилие связаны не с завистью, а с травмой. Первые признаки жизни, психически уничтоженные травмирующим опытом, – это ярость и ненависть.

Чтобы травматическая реакция изжила саму себе, необходимо внести некоторые коррективы: нужно вовремя преодолеть переживание утраты дома в результате землетрясения или друга на поле битвы. Объект должен быть психически потерян, чтобы его можно было восстановить как внутренний образ – в этом и заключается процесс горевания. Но истерик, напротив, не может оплакивать потерю – его симптомы заново воспроизводят то, от чего нет возможности отказаться. Здесь мы имеем дело с крайней степенью выражения широко распространенной неспособности признавать, что прошлое осталось в прошлом. Если работа горя не выполняется, то имеет место так называемое «преследование», которое часто отмечается в межкультурных исследованиях истерии3: объект не утрачивается, чтобы затем быть репрезентированным и интернализированным, напротив, он сохраняется, как будто вовсе бы и не был утерян, оставаясь в таком состоянии навечно.

Если вкратце и схематично изложить гипотетическую историю, с помощью которой я хочу подчеркнуть важность желания убить брата или сестру, то она будет выглядеть следующим образом: поскольку к моменту рождения человеческий младенец не успевает достигнуть нужной степени зрелости и долгое время остается беспомощным, он всегда будет подвержен всякого рода травмам и стрессам вследствие переизбытка стимуляции, так как этого мира для него еще слишком много. Эта чрезмерная стимуляция, по строгой аналогии с физической травмой, прорывает защитные протопсихические слои и переживается как взрыв, уничтожение протосубъекта, разрыв в его существовании. Мы все можем представить этот опыт, вспомнив какое-то совершенно неожиданное и значительное шоковое переживание, которое вызвало ощущение, что мы находимся в черной дыре.

В рамках психоаналитической теории значение младенческой беспомощности широко признано, но понимается по-разному. Я думаю, что эта черная дыра, подобно водовороту, притягивает к себе все вокруг. И если после первоначального шока человек будет переживать новые эмоциональные травмы, это проявится в том, что он снова и снова будет оказываться в одних и тех же ситуациях – беда не приходит одна. Это «навязчивое повторение» является характерной чертой того, что Фрейд назвал «влечением к смерти», которое возвращает человека в состояние застоя, к неорганическому существованию. «Неорганическое» как психическое состояние означает для меня интернализованную травму, опыт уничтожения, отсутствие субъективности. Травма становится «смертью», внутренним узлом или ядром смерти4. Однако, чтобы жизнь продолжалась, дыра, оставленная травмой, должна затянуться; все активные элементы жизни и инстинкт выживания способствуют уменьшению ее значимости. Иногда, как у некоторых недоношенных детей, жизненные инстинкты недостаточно сильны, и в этом случае, согласно наблюдениям, только чрезвычайно активное вмешательство матери или ее заместителя может вызвать у ребенка «влечение к жизни», достаточное для его выживания5. Тем не менее результат слияния этого стремления жить с влечением к смерти будет проявляться как деструктивность и агрессия – выход из пассивного опыта насилия в отношении протосубъекта. И деструктивность, и агрессия необходимы для жизни. Ненависть является первым внешним проявлением этого переживания смерти. Даже в более поздней жизни очень часто ненависть ко всем и ко всему является первым признаком исцеления от травмы.

Это описание – всего лишь моя интерпретация (ставшая плодом размышлений об истерии) гипотезы о существовании влечения к жизни и влечения к смерти, выдвинутой Фрейд в 1920 году, после окончания Первой мировой войны. Это только фон, потому что мое внимание сосредоточено на следующем этапе. Я полагаю, что на этапе развития после младенческого возраста имеет место вторая травма: осознание того, что человек не уникален, что кто-то занимает точно такое же положение, как и он сам, и что, хотя он нашел друга, эта потеря уникальности, по крайней мере временно, эквивалентна уничтожению. Легче всего это представить, когда рождается младший сиблинг, но я думаю, что это происходит в обоих направлениях. Второй или более поздний ребенок «знает» о ненависти, поскольку его, конечно, ненавидел старший ребенок, ненавидел до смерти. Эмоциональная любовь младшего ребенка является допсихической или нарциссической, и она перейдет в психическую «ненависть» примерно в том же возрасте, в котором старший ребенок почувствовал угрозу появления новорожденного – фактического или ожидаемого. Однако, если на раннем этапе детский опыт связан с переживанием уничтожения (то, что Фрейд называет «смертью») и стремлением жить, на следующем уровне мы имеем уже убийственные желания в ответ на опасность уничтожения. Я не думаю, что подобный сиблинговый опыт заменяет или следует из испытаний и злоключений вертикального эдипального и кастрационного комплекса. Также его нельзя свести к страху уничтожения в связи с так называемой первичной сценой, фантазии о родителях, совершающих половой акт. Сиблинговый опыт соединяется с этими переживаниями и фантазиями, но создает свою собственную структуру. У него есть свои собственные желания и свои собственные запреты: маленькой дочери Юнга, как и всем детям, просто не разрешается убивать своего брата.

Я хочу обратить внимание на «закон матери», который должен регулировать вмешательство на уровне желания убить сиблинга и кровосмешения. Это своеобразная отсылка к понятию Жака Лакана «закон отца», который представляет собой закон кастрации – символическое наказание за попытку занять место отца рядом с матерью.

Если, согласно Лакану, «закон отца» связан с тем, что он называет «символическим», и тем, как ребенок осваивает язык, то мое представление о «законе матери» предлагает последовательность: один ребенок, два сиблинга, три сиблинга, четверо сиблингов, товарищи по играм, школьные друзья… царь, царевич, король, королевич, сапожник, портной. Здесь есть место и для вас, и для меня, – то, о чем наш внутренний истерик не знает. Репрезентация и, следовательно, язык ссылаются на отсутствие – то, чего нет, должно быть обозначено. Хотя последовательности присутствуют в языке, подразумевается умение считать, а не языковая компетенция. Вероятно, есть какая-то врожденная способность для распознавания небольшого диапазона чисел – птицы умеют «считать» свои яйца. Материнское предписание спотыкается об этот «подсчет»: братья и сестры – это и одинаковые, и разные яйца. Позже внутри группы братьев и сестер возникает контракт: расширить свой нарциссизм, чтобы сформировать социальную группу, в которой любят себе подобных, и найти другую группу для ненависти, поскольку они другие.

Теперь я попытаюсь кратко обосновать свою гипотезу о важности роли братьев и сестер в контексте истерии, предоставив необходимый для этого материал. В частности, я буду рассматривать братьев и сестер в рамках вопроса о мужской истерии и спорах о ней, которые имели место во время и сразу после Первой мировой войны. Подобные вопросы возникали во время Второй мировой войны, но тогда психоаналитические круги уже меньше интересовала проблема определения истерии. То же самое относится и к реакциям участников современных войн (Showalter, 1997). Поскольку я думаю, что категория истерии все еще может быть полезна, Первая мировая война лучше всего подходит для иллюстрации моих аргументов.

Симптомы неорганических болезней, которые развились у воевавших по обе стороны, напоминали хорошо задокументированные проявления истерии – всеохватывающее беспокойство, частичную или полную потерю чувствительности, паралич частей тела, мутизм, а на поведенческом уровне – миметическую идентификацию, манипулятивность, соблазняющее поведение и нечестность; кошмары, похоже, снились им чаще, чем снятся истерикам в мирное время. Условия того времени хорошо описаны в трилогии Пэт Баркер «Возрождение» (Barker, 1996). Эти заболевания, которые сначала получили официальное название «снарядный шок», или «военный психоневроз», в конечном итоге были определены в категорию травматических неврозов. В контексте влиятельной психоаналитической парадигмы отсутствие сексуального компонента, точнее, неразрешенной эдипальной сексуальности было аргументом в пользу того, что эти мужчины не являются истериками6. Тем не менее в спорах относительно того, относятся ли эти случаи к травматическому неврозу (или его современному аналогу «синдрому войны в Персидском заливе») или к истерии, игнорируется связь между травмой и истерией. Кроме того, при этом упускаются два важных аспекта: в травматическом неврозе больше сексуальности, а в истерии больше «смерти», чем принято считать. Что касается первого, то мне кажется, что мы без должного анализа и как само собой разумеющееся принимаем сексуальную компульсивность, обычно следующую за шоковым переживанием, связанным с изнасилованиями во время войны, сексом по принуждению, распущенным поведением, с привлечением в качестве оправдания тезиса «Завтра мы все умрем».

С другой стороны, в случаях укоренившейся истерии отмечаются суицидальные склонности, но лежащая над ними мотивация не включена в этиологию состояния. Существует большая вероятность того, что в случаях серьезной истерии исходом будет самоубийство. Есть выраженное влечение к смерти. Это влечение к смерти связано с интернализацией чего-то шокирующего или травмирующего. Похоже, что в травматическом неврозе присутствует больше сексуальности, а в истерии – больше зон интернализованной «смерти», чем считалось ранее. Тем не менее эти состояния различаются.

Мне кажется, что наблюдение психиатра У Риверса, чья работа по исследованию истерии в больнице Крейга Локхарта в Эдинбурге легла в основу трилогии Пэт Баркер, достаточно хорошо описывает, если не объясняет, различие между травматическим неврозом и истерией. Риверс отметил, что со временем многие симптомы у солдат просто сошли на нет. Я считаю, что травматический невроз является повторением во взрослой жизни реакции новорожденных и младенцев – первый шок, который сначала уничтожает субъекта, а затем происходит идентификация с этим шоком, который интернализуется как «смерть» внутри. После этого происходит слияние с инстинктом выживания и стремлением к жизни, которая также сексуальна; это стремление к единению, к установлению контактов, к построению отношений. Впоследствии сексуальность может быть перегружена деструктивностью компонента смерти, о чем свидетельствуют изнасилования, происходящие в военное время. При травме эти реакции первоначально будут навязчивыми и повторяющимися, но со временем они угасают.

Мы могли бы сделать аналогичные предположения и в отношении тех реакций, которые часто описывают как «истерические». Я полагаю, однако, что полномасштабная или укоренившаяся истерия отличается тем, что психика оказывается на вторичной стадии, для которой характерна аннигиляция объекта сиблингом, желание убить сиблинга и ревность, а не на первичной стадии, когда уничтожение происходит вследствие травмы. Другими словами, на момент, когда человеческий младенец еще не может сохранять равновесие, он уже вовлечен в отношения с людьми, животными и вещами. В этом хаосе отношения исчезают вместе с субъектом, и когда истерия возвращает нарциссизм на свое место, это похоже, но лишь внешне на то, будто отношения также восстанавливаются. Ненависть, возникшая как реакция на травму, скрывается за непостоянными любовными отношениями или разными формами псевдолюбви.

Травматический невроз повторяет первичное пре- или протопсихическое аффективное состояние; осознание существования сиблингов (и сверстников) придает этому психическую, ментализированную форму. Сначала сиблинг воспринимается ребенком как занимающий то же положении, что и он сам. Это провоцирует борьбу за выживание, которая будет выражаться как борьба за власть; при всем уважении к Фуко нужно отметить, что жажда власти является вторичной по отношению к потребности выжить. Прежде чем перейти к сиблинговому инцесту и запрету на него, я опишу одну ситуацию, которая является образцовым примером того, к чему приводит желание убить сиблинга и наложении запрета на это желание. В этом почти анекдотическом случае речь идет не о пациенте, а о двух детях. У меня нет возможности проверить, правильно ли моя интерпретация объясняет их поведение, но это и не входит в мои намерения, я использую этот пример лишь в качестве иллюстрации моей гипотезы.

Эмми два года и девять месяцев. Когда ей было около года, она непрерывно играла с «младенцами», в основном куклами, а также животными, кусочками ткани, со всем, что более или менее подходило. Всегда разговорчивая и вдумчивая, она говорила, что больше всего на свете хочет найти настоящего ребенка на улице и принести его домой, чтобы присматривать за ним; таким образом, основное внимание уделялось заботе, а не зачатию. Ее совсем не интересовала перспектива того, чтоб мама родила второго ребенка. Заботиться, а не думать о родах – вот что должны делать сестры. Однако недавно ее тетя родила мальчика, ее двоюродного брата, и Эмми очень заинтересовалась этим, особенно самими родами. Она отказывается посещать подготовительную школу, хотя почти все дети в деревне ходят туда. Всякий раз, когда ее приводили в школу, она истошно кричала, корчилась и пыталась сбежать. Это помогало, и она добивалась своего. Придя домой и успокоившись, она многократно объясняет всем, кто готов был ее слушать, что она «еще слишком маленькая, [она] еще не родилась». Именно эта формулировка заинтриговала меня. Посетила ли ее мысль о том, что ее двоюродный брат был в большей безопасности, находясь в материнской утробе? Фиксация и повторение ее желания пока не рождаться предполагает, что она столкнулась с травмирующим, а не просто трудным переживанием.

Беременность и роды проходили очень тяжело, отчего старшая сестра Эмми Марион была в ужасе. Марион было три с половиной года; она играла исключительно с динозаврами, не выражая ничего, кроме отвращения и ненависти к младенцам. Она показывала это отвращение физически. Марион наговаривает на Эмми, отказывается ее принимать и выказывает отвращение в ее адрес даже по прошествии почти трех лет с ее рождения, хотя она иногда видит в младшей сестре ребенка, а не младенца, и играет с ней. Несмотря на то, что сами по себе девочки очень милые, они продолжают сражаться и ссориться изо дня в день. Они разительно отличаются друг от друга по характеру и внешне, так что кажется, что только таким образом они могли найти для себя отдельное место для уединения7.

В своей привязанности к младенцам Эмми, кажется, защищает своего младенца от очень реального желания ее сестры уничтожить ее8. У Эмми сильное влечение к жизни, но она считает, что ей все еще нужна защита матери – «она еще не родилась», и она отказывается от контакта с сиблингами и ровесниками в игровой группе в отсутствие своей матери. На самом деле Эмми напугана не столько уходом матери, сколько возможностью быть оставленной наедине с другими детьми.

У сестры Эмми, Марион, были довольно серьезные проблемы с речью. Когда родилась Эмми, то Марион, по-видимому, только через физическое насилие могла выражать чувство собственного психического уничтожения, возникшее с появлением этого нового ребенка, из-за которого она перестала быть той, кем она была, – маленькой деткой своих родителей. Рядом с их домом располагался парк динозавров, и, возможно, Марион чувствовала себя динозавром, большим и мощным, но вымершим. Со времен фильма «Парк юрского периода» динозавры стали популярными игрушками. Но зацикленность Марион на динозаврах имеет навязчивый, аффективный оттенок. В частности, она жадно целует и выражает экстатическую любовь к зародышу динозавра, который покоится в желатиновой субстанции внутри пластикового яйца – вымершее также может родиться9. Эмми и Марион представляют друг для друга угрозу аннигиляции. Старшая сестра не просто смещена, она на какое-то время оказалась лишена места, так как ею является кто-то другой. Нормальная реакция – убить, чтобы не быть уничтоженным. Новый ребенок фиксирует эту угрозу своему существованию со стороны старшего сиблинга и цепляется за свою мать в поисках защиты. В угрозе, идущей от сиблинга, которую Джон Боулби (глава 7) назвал «хищником», присутствует врожденный ужас ожидания внезапного нападения. Боулби проводит аналогию между млекопитающими в дикой природе и людьми в их собственных семьях, где они тоже сталкиваются с «дикими зверями».

Опыт сиблинговых отношений вводит социальное измерение – социальную травму. Страх старшего ребенка перед тем, кто заменяет и вытесняет его, прорывает защитные барьеры. У младшего ребенка страх быть убитым старшим сиблингом добавляется к общему ощущению беспомощности перед лицом окружающего мира. В большинстве случаев эти переживания удастся исцелить, а страх и шок превратятся в ненависть и любовь, соперничество и дружбу10.

При обсуждении «инаковости», будь то гендер, раса, класс или этническая принадлежность, ненависть объясняется очевидным фактом отличия «другого»11. Сиблинговый опыт показывает обратное: положение, занимаемое сиблингом, сначала воспринимается как «то же самое» – ненависть направлена на того, кто похож на меня. Именно эта ненависть к одинаковому замещает то, что потом порождает категорию «другого» в качестве защиты. Теперь именно его можно представить как другого, как того, кого можно ненавидеть или любить. Тому, кого сместили, сначала некуда пойти: ребенок хочет быть тем, кем он или она все еще является, – ребенком. От нового ребенка нужно избавиться, но, когда он не исчезает, его нужно «перенести» в другое место, на место «другого». Королем в замке должен быть я, а новый ребенок – грязный проходимец.

Не лежит ли ранний сиблинговый опыт создания «инаковости» из одинаковости в основе восприятия «инаковости» рас, классов и этнической принадлежности, инаковости, которая делает сходство невидимым, так что его потом приходится открывать на другом уровне? Если это так, то сиблинговый опыт, являясь первичным по природе, лежит в основе этой модели. Ненависть к тому, кто кажется угрожающе «таким же», может затем трансмутировать в зависть или маскироваться под зависть. После столкновения с таким травматическим опытом, как, например, землетрясение, влечение к жизни затопляет влечение к смерти, переживший его будет испытывать ярость и ненависть, но постепенно он начинает завидовать тому, кто избежал этой травмы, чей дом все еще стоит, чей партнер или ребенок все еще жив. это просто несправедливо. Как говорят дети, день да ночь – сутки прочь.

Хотя эта социальная категория братства и сестринства намного шире, у биологических братьев и сестер всегда есть общие родители: оба или хотя бы один. В условиях большого города, где часты ситуации внебрачного сожительства, адюльтера и даже полигинии, биологические братья и сестры могут не знать друг друга, поэтому фантазии могут приобретать дополнительную силу. Однако одноутробные дети, как правило, остаются вместе и всегда считаются близкими сиблингами. Отношения между братьями и сестрами по материнской линии всегда особенно важны.

Хорошо известно, что в психоаналитической теории в ХХ веке произошел сдвиг от отца в сторону матери. «Символическое»[12] и «закон отца» у Лакана были преднамеренно направлены против самих основ этого перехода. Переключение внимания на мать часто рассматривается как акт восстановления справедливости и устранения дисбаланса. Хотя и признается, что смещение фокуса на матерей произошло под влиянием новой клинической перспективы, зачастую разрабатываемой женщинами-аналитиками, и материнского переноса, этот значимый клинический фактор все еще не привлек достаточного внимания.

Всегда трудно соотнести бессознательный психический материал с социальными факторами: социальное становится бессознательным, а затем из бессознательного проникает в доступное предсознательное, пройдя полную трансформацию. Тем не менее я рискну пойти неизведанными тропами. Должно смениться не одно поколение, чтобы социальные изменения оказали влияние на психологию бессознательного, Эго и Супер-Эго, тем не менее в конце концов это происходит. За период «нравственного материнства», который охватывает в Европе эпохи второй промышленной революции – период с середины до конца XIX века и далее, до Второй мировой войны и послевоенного времени, когда получила развитие концепция «психологической матери», практика, законодательство и идеология в технологически продвинутых странах сделали мать в определенном смысле заметной. Если когда-то ребенок принадлежал отцу, то в западном мире ХХ века функции заботы и опеки переходят к материи. Лишь с недавнего времени, хотя больше в теории, чем на практике, эти функции распределяются между родителями. Этот сдвиг произошел только тогда, когда отцовство перестало быть сопряжено с властью, а роли матери и отца стали более похожими. В социальном плане мать становится более важной для воспитания ребенка, а не только для его рождения. Наблюдается заметное снижение рождаемости (Szreter, 1996). Однако в своей новой роли матери становятся все более изолированными, а доля женщин в категории «одиноких родителей» остается высокой, несмотря на увеличение частоты моногамных браков.

Как это представлено в психоаналитических теориях, посвященных матери? И для психоаналитика, и для пациента начальный интерес к матери, скорее всего, будет и идеологическим, и сознательным, а в большинстве случаев и предсознательным, как это было в случае Карен Хорни, Хелен Дойч, Мелани Кляйн, Эрнеста Джонса и других, которые первыми встали на этот путь в 1920-х годах. Но, как отметил берлинский аналитик Карл Абрахам (см. главу 4) еще в 1913 году, мать была важна и до признания значимости ее проявлений в бессознательных процессах. Как бессознательные фантазии пациента (и аналитика) связаны, с одной стороны, с социальными практиками, а с другой – с теорией, для которой они должны предоставить материал?

Начиная с 1920-х годов, в психоаналитическую теорию вошла концепции доэдипальной матери или, согласно формулировке Мелани Кляйн, очень ранней эдипальной матери: во всех случаях речь идет о чрезвычайно примитивном имаго, власть которого фантазируется ребенком как карающая и вершащая возмездие, а не как организующая. Ни в теории, ни на практике не говорится о более поздней матери – матери, устанавливающей закон. То, что однажды было обнаружено, должно быть заново отнесено как к некой общей идее, например, к так называемому страху перед всемогущей матерью, так и к соответствующим клиническим модальностям. Я полагаю, что в психоаналитической теории отсутствует мать, устанавливающая закон, потому что в клинических условиях сам аналитик говорит с позиции матери как законодателя. Таким образом отыгрывается материнский закон. В общественной жизни мать все чаще оказывается в роли законодателя. Женщина-аналитик, вероятно, находилась в этом положении в своей частной жизни (или в общественном мнении), а ее практика предоставляла такую возможность. В психоаналитической практике, когда пациент направляет свои действия вовне, а не размышляет об этом в процессе сессии, это получило название «отыгрывания вовне». Так, например, происходит в случае истерического отыгрывания, когда действие заменяет мысль. Когда пациент включает терапевта в подобное невербальное взаимодействие в процессе сессии, то он «отыгрывает вовнутрь». В обоих случаях мысли заменяются действием. Я полагаю, что, когда терапевт «разыгрывает» мать, происходит «отыгрывание вовнутрь», которое препятствует мысли; следовательно, это тормозит развитие теории. В теории представлены все неотыгранные матери, но нет матери, которая бы устанавливала закон, потому что такой матерью является терапевт.

Я полагаю, что в отличие от патриархальных властных терапевтов-мужчин, придерживающихся эго-психологической модели (особенно американского происхождения), которых порицали как Лакан, так и феминистки второй волны, аналитики школы объектных отношений, занимающие материнскую позицию, разыгрывают роль матери-законодателя и, таким образом, не могут размышлять об этой роли. Если клиническое лечение разыгрывает материнский закон, то в материале переноса пациента проявится не эта мать, а другая, обязательно сумасшедшая (Винникотт), перегоревшая и любящая (Балинт) или карающая (Кляйн) доэдипальная мать. В психоаналитической и в ранней антропологической теории матриархат всегда предшествует патриархату; материнская привязанность формируется первой. Тем не менее следует подчеркнуть, что эта концепция примитивной доэдипальной матери происходит не от устанавливающей закон эдипальной матери (матриархат), а от эдипального отца (патриархат). Из-за этого на практике и в теории не проводится различий между примитивной, карающей или любящей матерью и матерью-законодательницей. Различие всегда проводится между примитивной матерью и законодателем отцом.

Во всех случаях, когда имел место сдвиг внимания с отцовского закона на мать, это все равно соответствовало положениям отцовского закона, что верно даже тогда, когда (или, может быть, особенно когда) отцы, кажется, не обращают на это внимания. Патриархат всегда определяет матриархат как более примитивный и более ранний, но никогда не как иной закон, находящийся на том же уровне. Лакановское понятие символического порядка, который опосредует язык, описывает также предшествующий «порядок воображаемого» как принадлежащий матери. Философ и психоаналитик Люс Иригарей исследует исключительно отношения между дочерью и матерью или между женщиной и женщиной; Юлия Кристева указывает на разнообразие, силу и богатство отношений с матерью, утверждая, что семиотика предшествует лингвистике; но женское и материнское было первым, а первое означает раннее, а раннее в этом дискурсе значит более примитивное. В предисловии к своей книге «Первые вещи» психоаналитически ориентированный литературный критик Мэри Якобус рисует карту этого примитивного материнского пространства:

Субъект моего исследования (настолько, насколько это возможно, чтобы такое разнообразное, многоплановое и всепроникающее явление, как воображаемая мать, было «субъектом») – фантазматическая мать, которая может обладать или не обладать репродуктивными частями, функциями воспитания и конкретными историческими или материальными проявлениями, но которая существует в основном в сфере образов и имаго (воспринимаемых или воображаемых), зеркального отражения, идентификаций и фигур; которая иногда ассоциируется с феминистской ностальгией, иногда с идеологической мистификацией; которая появляется в связи с меланхолией и матереубийством и играет ключевую роль в теориях значимости Кристевой; которая фигурирует главным образом в трудах Мелани Кляйн, где такие термины, как «расщепление», «идентификация» и «проекция», применяются в анализе репертуара действий, связанных с воображаемыми атаками на материнское тело и репарациями к нему, которая придает груди ее культурную силу.

«Первые вещи», являются ранними, еще не оформленными, но жизненно важными фантазиями, которые формируют появление ребенка как субъекта; первая «вещь» – это материнская вещь Юлии Кристевой, еще не являющаяся объектом возникающего, хаотичного кого-то, еще не являющегося субъектом (Jacobus, 1995, p. iii – iv).

Я бы сказала, что существует и другая «мать», а не только это фантаст ическое имаго; мать, котора я оста лась за кадром, мать, которая является субъектом и закон которой способствует признанию субъектности ее детей. Это закон, который проводит различия между поколениями, устанавливает, кто может иметь детей, а кто не может. Это закон, который устанавливает также латеральную последовательность среди ее детей: кто может не ложиться спать допоздна, кому какой кусок пирога достанется и кто выживет в убийственном соперничестве, чтобы в конечном счете заполучить любовь сиблингов и сверстников, – это закон, определяющий место для того, кто такой же, и для того, кто отличается. Эта мать была скрыта за патриархальной идеологией, которая передает материнство «первой матери», описанной выше (Якобус). В рамках психоаналитической теории и практики разыгрывание аналитиком роли матери-законодательницы, которая сообщает своему ребенку-пациенту, что только аналитик может иметь детей (пациентов) и что пациент должен занять свое место в ряду с другими пациентами, таким образом, означает, что закон матери не может быть предметом размышления.

Закон матери действует как в вертикальной плоскости между ней и ее детьми, так и в латеральной, чтобы отличать детей друг от друга. Вертикально ее закон гласит, что дети не могут иметь детей. Именно этот закон попирается в истерии. Как уже говорилось ранее, фантомная беременность, истерические роды, мужские симпатические беременности – все это свидетельствует о том, что можно вообразить, будто размножаться можно партеногенетически или же можно родить ребенка от такого же, как я. Когда дети играют в родителей и их роли взаимозаменяемы и, следовательно, идентичны, когда существуют представления об анальных родах, тогда между девочками и мальчиками нет различий. Истерическая фантазия ни от чего не отказывается, не упускает никакую возможность, поэтому и нечего оплакивать. Поскольку перспектива рождения ребенка от самого себя не была утрачена и оплакана, само рождение и появившийся на свет ребенок не могут быть символизированы. Если у истеричного мужчины или женщины действительно есть дети, он или она не знает, что эти дети не являются ими самими, отчего создается благодатная почва для злоупотреблений.

Различая своих детей, мать и ее закон позволяют усвоить концепцию «серийности», или «порядка рождения»: Джон должен знать, что он потерял возможность быть Джейн. С одной стороны, ребенок занимает то же положение, что и его братья или сестры по отношению к родителю или родителям, что и его сверстники по отношению к своему учителю или начальнику, но, с другой стороны, он отличается от них: тут есть место для двух, трех, четырех или более. Об этом наш внутренний истерик не знает. Ненависть к братьям и сестрам позволяет сделать первый шаг: я ненавижу тебя, ты не я, это условие серийности. Мать ограничивает эту ненависть, запрещая ее отыгрывать. Детские игры («горячие стулья», «ручеек», «собачка» и все спонтанные игры) демонстрируют концепцию серийности. Мать установила этот закон, но в латеральных отношениях разворачиваются свои собственные процессы, которые управляют одинаковостью посредством создания различий.

Таким образом, закон матери действует также между сиблингами или между сиблингами и их сверстниками. Совершались бы убийства или инцест без этого закона? Как уже отмечалось, насилие между братьями и сестрами на Западе происходит из-за недостаточного родительского надзора или заботы. Такой недосмотр со стороны родителей в случаях жестокого обращения сиблингов друг с другом следует понимать как отсутствие закона матери. Это не означает, что сами матери несут за это ответственность, а скорее указывает на то, что этот закон относится к общей структуре отношений. Вполне вероятно, что такие факторы, как насилие в семье со стороны родителей, социальная изоляция женщин и бедность и/или растущая тенденция к очернению женщин в целом, не позволяют матери выполнять роль законодателя. Однако возникает вопрос: а необходимо ли внедрять нормы и правила извне, когда наши культурные условия не позволяют совершиться процессу интернализации? В ситуациях, когда старшие братья и сестры, а не родители являются главными опекунами детей младшего возраста, когда дети остаются одни в группе сверстников, принимаются ли и интернализируются ли эти запреты? Могут ли братья и сестры устанавливать законы друг для друга? О чем хотят поведать нам матери близнецов, когда говорят: «Он [или она] значит для своего брата (или сестры) близнеца больше, чем я, его (или ее) мать»?

Потомство, появившееся в результате кровосмесительной связи между братом и сестрой, является ужасающим свидетельством того, что без вмешательства закона матери, без какого-либо правила, выработанного в отношениях между братьями и сестрами, роли матери и сестры оказываются перепутаны. Возможно, в других этнических и исторических контекстах они в любом случае еще более спутаны. Во многих культурах разница в возрасте между старшей сводной сестрой или страшим сводным братом и молодым родителем может быть незначительной или отсутствовать вовсе. Анализ упустил из виду сиблинговое измерение этой путаницы. Кляйнианцы, в частности, пишут о состояниях спутанности, но объектами путаницы всегда являются родители или родители и младенческое Эго; ребенок фантазирует об «объединенном родителе». Ситуация, когда путают мать и сестру, распространена в мифах. Однако те, кто пишут о спутанности, только повторяют ее, а не анализируют. Так, Гайза Рохейм, психоаналитик и антрополог, обсуждая в 1934 году загадку Сфинкса, пишет:

Классические авторы не идентифицируют Иокасту [мать и жену Эдипа] со Сфинксом, но они указывают на близкие отношения. Сфинкс появляется как сестра Эдипа. Гесиод называет ее дочерью ее брата и их общей матери Ехидны (Roheim, 1934, p. 17; курсив мой. – Дж. М.).

Сделав наблюдение относительно этих родственных отношений, Рохейм тем не менее продолжает: «Это неоднозначное существо, соблазнительное и опасное, которое любит, но пожирает, поэтому является матерью героя» (ibid.; курсив мой. – Дж. М.). Может ли это означать, что этим существом была Антигона, которую всегда считали дочерью Эдипа?

Но к этому времени читатель запутался не меньше, чем сама ситуация. Существует много легенд о Сфинксе. Встреча с Эдипом – это конфликт; Сфинкс загадывает загадку, которую Эдип разгадывает. До этого Сфинкс пожирала всех, кто не смог разгадать ее загадку. Получив от Эдипа правильный ответ, Сфинкс спрыгнула с утеса. Предполагается, что в основе этой загадки лежит физическое соперничество между Эдипом и Сфинксом, имевшее место ранее. Будучи психоаналитиком, Рохейм представляет Сфинкс матерью, потому что она пожирает тех, кто пытается разгадать загадку. Ребенок «ест» грудь матери и, предполагается, думает, что мать в отместку съест его – существует много мифов в поддержку этой универсальной детской фантазии с разными вариантами на оси между пожирателями и пожираемыми. Но для Гесиода Сфинкс – сестра Эдипа (дочь ее брата и их общей матери), и потому она является более примитивной версией Антигоны – Антигона не как дочь, а как сестра, которую Эдип должен победить как сестру.

Любой инцест, будь то между поколениями или внутри поколений, между родителями и детьми или между братьями и сестрами, создает путаницу. Сестра перепутывается с матерью. Только закон матери или закон сиблингов настаивает на дифференциации. Вместе с вертикальной дифференциацией запускается латеральная: сестры и братья, девочки и мальчики не сильно отличаются друг от друга как сиблинги, однако одна из точек различия между ними заключается в том, что сестры могут стать матерями.

Дети не только участвуют в событиях окружающего их мира – они также являются наблюдателями, которые пытаются освоить категории и разграничения. Недавно мой четырехлетний приемный внук объявил моей взрослой дочери, что он «человек», но когда его спросили, кем является она, он твердо ответил, что «нет, она не человек», она «взрослая девушка». Здесь мы видим не проявление сексизма, а потребность ребенка понять не только принадлежность к поколению (эдипальный вопрос), но и варианты в рамках латеральных категорий, по крайней мере, как они соотносятся с идеологически доминирующей в западном мире оси ребенок – родитель.

Клиницисты и теоретики наблюдают за маленьким ребенком, прежде чем он начинает отличать латеральные и вертикальные отношения как две разные категории. Затем латеральное было отнесено к идеологии явно примитивного матриархата, который сам по себе является понятием патриархальной идеологии, где дань отдается скорее фантазии о всемогущих матерях, чем тому факту, что матери также являются законодателями. Важность дочерей и сыновей и их взаимоотношений друг с другом как братьев и сестер оказывается еще более сокрытой.

Антропологи давно ставят под сомнение универсальность эдипова комплекса. Например, Малиновский (Malinowski, 1929) утверждал, что на Тробрианских островах отец и его закон иногда разделяются, что отца заменяет брат матери. Используя в отличии от психоаналитиков метод включенного наблюдения, антропологи давно признали важность независимой структуры латеральных родственных связей; однако они тоже склонны подгонять все под вертикальную парадигму. Почему брат матери не может быть именно важным братом, а не представлять собой аналог эдипального отца? Поскольку происхождение находится под вопросом, сестра определяется как мать, но эта мать также является сестрой своего брата, и именно эти отношения упускаются из виду. Действительно, наблюдения Малиновского привели его к тому, чтобы пристально посмотреть на табу, существующее в отношениях между сестрой и братом, и на их подавленные сексуальные фантазии. Он вступил в дискуссию с британским психоаналитиком Эрнестом Джонсом, который отводил центральную роль исключительно эдипову комплексу и не хотел обсуждать другие варианты. В матрилинейной системе наследования приоритетом обладает сестра мужчины. Можем ли мы предположить, что в западных обществах сиблинговые или частично сиблинговые отношения становятся все более заметными в ситуации, которая все больше и больше ориентируется на мать? Замечаем ли мы их сейчас только потому, что упускали из виду до этого, или потому, что социальные условия высвечивают их особым образом?

Недостаточное внимание к братьям и сестрам может быть обосновано как исторически, так и этноцентрически. Как мы видели, в настоящее время многие развивающиеся страны стремятся обеспечить доступ в детские сады и ясли, но не для того, чтобы матери могли работать (как на Западе), а чтобы девочки могли ходить в школу12. Для девочки и младенца роли матери и сестры могут быть значительно слиты, но не спутаны.