Чёрная луна

Глава третья. Пустота в костюме человека

Когда редкие особо чувствительные натуры подходили к башне, чтобы потрогать ее за стены, та почти что испытывала оргазм. Мягкая человеческая кожа – летом влажная от жары, зимой холодная, но всегда живая – прикасалась ладонями к красным шершавым кирпичам обычно с осторожностью и благоговением, с желанием познать тайну. Долго руки не задерживались и тем ценнее был каждый миг. Казалось, люди чувствовали ее разрядку и подержав ладонь некоторое время в одном месте, снова прикасались к башне в другом. Каждый человек тогда ощущал древнюю силу и считал, что чувствует ее по-особенному.

Башня действительно испускала не то свет, не то тьму. Она была прекрасна и ужасна одновременно. Мистерия. Драгоценность. Днем – изящное порождение бога. Ночью – творение дьявола.

Потрескавшаяся и облупившаяся извёстка напоминала облезлую кожу. А там, где она отсутствовала вообще, стены выглядели как нечто некогда живое, как куски мраморной говядины с белыми прожилками. Сквозь них местами прорезалась зелень и кусты.

Зато рыжая осень была к лицу ее красным кирпичам. Лето украшало их зелеными облачками. Зима демонстрировала ее истинную сущность – готовность всей своей мощью противостоять столетиями непогоде и оставаться самой завораживающей в округе. И только весна бесила башню до трясучки – та ненавидела сырость и грязный снег.

Еще башню раздражали ничего не представлявшие из себя красотки с длинными ногтями и пластиковыми ресницами, которые фотографировались на ее фоне, будто она экспонат, а не живое существо. Но со временем башня поняла, что их фамильярность – единственный шанс привлечь к себе внимание, ведь она ждала его долгие годы. Поэтому башня так старалась попасть в объектив. На самом деле она прекрасно понимала свою основную задачу – представлять из себя историческую ценность и напоминать о прошлом, которое почти уничтожили. Большевики ее почему-то не тронули, им то ли взрывных снарядов не хватило, то ли силы духа. Только в XXI веке она начала вызывать столько эмоций. Сто лет назад, когда территория монастыря полностью находилась в собственности обители, эта башня была лишь одной из шести, причем самой неприметной. Тогда вся земля в округе, любое сооружение и каждый камень обладали мощной силой. Сегодня в районе типовых коробок и конструктивистского монстра она выглядела безусловной хозяйкой. Хотя рядом стояли еще две другие сохранившиеся башни.

Наше время – единственная возможность для нее казаться крутой или крутым. Она еще не определила свой пол. С одной стороны, башня – явно мужской символ, с другой – внутри нее были недвусмысленные отверстия. Но она и не стремилась причислить себя к какому-то гендеру. Если тот, кто смотрел на нее – видел мужчину, то им башня и становилась. Так у нее появлялась возможность проживать вечность будучи во всех земных ипостасях. Но в сущности это ее совершенно не волновало.

Единственное, с чем она не могла смириться, были псы, которые мочились у ее подножия и по всему парку, и дети, громким смехом тревожащие землю, предназначенную для усыпальниц.

Иногда Лиза смотрела на башни. Тогда ей казалось, что ее душа, разломленная на несколько кусков, спрятана от нее по таким же башням. Только она никак не могла понять, как это произошло и почему. А главное – как добраться до них и вызволить?

***

Второй муж Лизы – Андрей работал в МЧС. Наутро, когда он пришел домой с ночной смены, он уже был в курсе о пропаже Левы. Увидев, что жена спит сидя на кухонной табуретке и облокотившись на холодильник, он не стал ее будить. Проверив своего ребенка в кроватке, Андрей прошел в зал и лег спать.

Через несколько часов солнце стало пробиваться сквозь веки Лизы. Проснувшись, но еще не открыв глаза, она первым делом почувствовала, как же затекла шея. К кухне прошлепал маленький мальчик и удивленно спросил:

– Мама?

Его ручка легла на ногу Лизы и в этом месте любовь остро кольнула ее, а душа прилипла к позвоночнику. Кто-то пластиковыми глазами посмотрел из ее головы на ребенка. Этот кто-то взял маркер и закрасил черным белки глаз изнутри – при этом зрение оставалось, а связь с реальностью – нет. Лиза оказалась спрятанной далеко в пространстве своего туловища. Между сознанием и явью образовалась плотная ртутная пыль, сквозь которую трудно было концентрироваться на происходящем. Она отчаянно пыталась вникнуть в каждую божью секунду времени, в каждый звук, исходящий из уст ее сына, но это давалось с трудом.

– Да, Мишенька. Кушать хочешь? Сейчас кашку сварю, садись.

– Обними меня, мама.

Кто-то протянул лизины руки к малышу и поднял его к себе на коленки. Лиза попыталась взять контроль над ситуацией и ласково провела по волосам сына бумажной ладонью. Она хотела почувствовать их гладкость и мягкость, но получилось лишь вызвать это воспоминание в мыслях.

Она встала, усадила Мишу на стул, достала из шкафа пакетик каши быстрого приготовления и заварила его кипятком. На то, чтобы разговаривать сквозь паутину, требовалась масса энергии. Силы протискиваться иссякали.

Миша смотрел на мать с озадаченным выражением. Он видел, что ее телесная оболочка – вот она рядом, обнимает его, но при этом самой мамы нет. Вместо нее – «черная паутина» и немой провал в пропасть. От этого осознания становится сначала просто страшно, а потом жутко. Где-то кажется гуляет проблеск света, он почти не уловим, но Миша пытается зацепиться за него.

– А где Левушка? – аккуратно складывая в рот сладкую овсянку с яркими кусочками липнущих к зубам ягод спросил Миша.

От этого вопроса паутина предательски дрогнула и отпустила натянутые на нервные окончания вожжи. Лиза вернулась из паутины на целых несколько минут, но вместо слов потекли слезы.

– Я не знаю.

– Хочу к папе, – Мише показалось, что рядом с мамой находиться опасно. Он попытался внутренним взором нащупать внутри нее привычный теплый шар, но тот то и дело вляпывался в противную липкую паутину. Из маминой пустоты на него падали буквы. Их значения он не понимал, но от них ему становилось горько. Из букв сложилось слово «н е б ы т и е». Миша быстро опустошил свою тарелочку, спрыгнул с детского стула и побежал в комнату.

Лиза не стала убирать посуду, вместо этого она распласталась на кухонном полу и заревела навзрыд, захлебываясь слезами.

Это содрогалась пустота в форме человеческого тела. Дыра, запечатанная в кожу женщины и одетая в ее одежду. Мрак с хрупкой кромкой из туловища. Лишь футляр, коробочка по имени «Лиза».

Ей вдруг показалось, что она видит, как кто-то укладывает маленького мальчика по имени Лев в землю – причем в одежде, в комбинезончике для прогулок. Прямо так – без гроба. Кто-то убил ребенка! Вкус сырой земли во рту, запах собачьей мочи. Уставшие тяжелые руки. Кровоточащие от мозолей ладони. Почему на пальце мое фамильное кольцо? Зачем тут мои пальцы? Ожившие видения ощущались отчетливее, чем пол кухни, на котором плашмя сотрясалась в рыданиях Лиза. Она взмолилась паутине, чтобы та либо поглотила ее вновь, либо просто убила.

Из открытой форточки подул холодный ветер. Он вызвал острые мурашки на руках, плечах и шее. Он вырывал Лизу из лап паутины в реальность. Вот только она была для Лизы невыносимой.

От ее рева проснулся муж. Ошарашенный он ворвался на кухню и попытался привести ее в чувство. Ох, если бы Андрей знал, что она-то на самом деле как раз от них и пыталась избавиться. Он тряс жену за плечо, но Лиза никак не реагировала. В этот момент она шарила внутри себя – где, черт возьми, та дверь, за которой она могла спрятаться от себя?! Несколько минут жизни истощили ее. Наконец, рубильник опустился. Она вдохнула и застыла. Паутина вернулась и обернула ее сознание в белые теплые наглаженные пеленочки. Андрей поднял супругу и отнес на диван.

Следующие несколько часов Лиза пролежала молча с открытыми глазами, пялясь в небо из не зашторенных окон и наблюдая за облаками. Ее сущность находилась в блаженном онемении. Андрей приносил жене питье и валериану, пока она не уснула. Лиза не могла встать с постели несколько дней из-за бессилия и приступов тихих слез. Она молилась о том, чтобы кто-нибудь поскорее лишил ее жизни. И только мысли о дурацком втором ребенке, который останется без матери, сдерживали ее от того, чтобы наложить на себя руки.

«Из-за тебя я должна мучиться и продолжать невыносимое существование! Ты – причина моего горя!» – думала Лиза, когда смотрела на мальчика, и тут же корила себя за эти мысли. «Я жизнь первого сына поставила на кон счастья новой семьи, но где оно?». Миша не слышал мыслей мамы, он подходил только в те моменты, когда она засыпала и гладил ее жесткие волосы впитывая самый родной запах на свете.

Муж заботился о жене и сыне, совершенно не понимая, что делать. Его мучило желание развестись с Лизой – ведь Андрей был не готов к тому, что она почти потеряет рассудок. А это, как ему казалось, с ней и происходит на фоне похищения старшего ребенка. Лиза вызывала у него отвращение: он не ложился с ней рядом спать, не разговаривал о случившемся. Казалось, он думал только о том, что может быть, стоит вызвать психиатра для проверки, и даже разрабатывал план, как сдать ее в психушку, лишить родительских прав и воспитывать Мишу самостоятельно. Из самой сексуальной и желанной женщины его жена в миг превратилась в жалкое существо, в обузу.

Через два дня после исчезновения Левы, когда Андрей с Мишей ушли вместе в магазин, Лиза услышала в своей голове звук: настойчивый звонок в дверь. Усилием воли она дошлепала до двери, но на пороге никого не было. Только старый пакет с башмачком… Левы. И записка «Ваш сын у меня. Вот доказательство. Оставьте 500 тысяч рублей в этом пакете и отнесите на помойку к шести часам вечера».

Глава четвертая. Молиться поздно

В обрамлении острых деревьев без листьев башня выглядела заложницей. Будто это были не ветви, а мертвецы из могил, которые тянули к ней свои голые кости. Одинокие. Обездоленные. Они желали то ли попасть внутрь, чтобы согреться в свете огня, то ли обладать ей, то ли обглодать кирпичики, затянуть их в бездну небытия вместе с собой под землю. Покусанными выглядели и остатки края крепостной стены.

Сергей стучал по письменному столу карандашом, глядя на этот пейзаж, и размышлял: «…со слов продавщицы, Лиза сразу заявила, что ребенка похитили, тоже самое она выпалила сначала мне, потом – репортерам. А ведь родители всеми силами стараются избегать слова «похищение». Даже в состоянии истерики она бы сказала «пропал» или «исчез». Судя по всему, она пытается настраивать определенным образом следствие… Допустим, ребенка действительно похитили ради денег. Но ведь ясно, что у семьи Лизы их нет – это бедные люди. К тому же, вымогатели сразу доносят свои требования. А этого не было. С родителями не взаимодействуют только извращенцы и психи, но на них пока ничего не указывает. Скорее всего, она сама здесь замешана».

В этот момент в кабинет ворвалась растрепанная Лиза со старым пакетом, в котором лежал детский башмачок и записка. Сергей посмотрел на листок бумаги и узнал те же буквы, что и на Лизином заявлении о пропаже. «Ведь без экспертизы ясно, что писала ты. Чем же помешал тебе этот ребенок? Надеюсь, все же, что ты не трогала сына и он где-нибудь на даче с сообщниками в нормальных условиях. Вы получите деньги и… или ты все-таки его убила…, но тогда зачем деньги? Что же ты за человек такой, Лиза?». Сергей прислушался к себе, чтобы подобрать правильные слова для диалога с ней. Он почему-то подумал о том, что, наверное, все углы этой старой башни за его окном покрыты паутиной от времени. И задумчиво сказал, будто обращался не к Лизе, а куда-то в пространство:

– У меня такое ощущение, будто придется содрать липкую паутину с глаз, чтобы разобраться в этом деле, – и твердо добавил: – Может сразу скажешь, где Лев?

Лиза покраснела. Ладошки стали влажные. Пот градом обрушился на нее. Она покорно ответила:

– Он у стены монастыря. Со стороны воды. Под горой листвы и веток.

***

Лиза думала, что Андрей – ее настоящая любовь. Это было чистой иллюзией. Он просто не бил ее, ничего не запрещал, его настроение было всегда понятным – оно не колебалось от любви до ненависти. Вот и все, это было главным.

Услышав историю о первом браке Лизы, Андрея обуревала идея спасти ее от жуткого прошлого и стать для нее принцем. Может быть даже героем – но в этом он себе не признавался. Ему было важно чувствовать себя хорошим, а на фоне тирана он выглядел именно таким.

Они поженились, Лиза родила от него второго ребенка Мишу. Ей казалось, что вот теперь они заживут счастливо, без боли, идеальной жизнью. Второй брак оказался мрачным по-своему. Общих тем у швеи и пожарного не было, о чувствах они предпочитали не говорить, проявлять их тоже казалось лишним. Дома было всегда холодно и тихо. Не было скандалов, не было внезапных подарков и цветов, зато была стабильная зарплата и видимость нормальной жизни. Они копили на ремонт и оба соглашались в том, что он важнее поездки на море. Муж и жена не стали друг другу близкими друзьями, но стали идеальными и удобкными сожителями с детьми. Только иногда он мог сказать, что она не ценит этой спокойной жизни. Тогда она чуть ли не кидалась ему в ноги с благодарностью – лишь бы не было ссоры.

И все было бы хорошо, только она все время срывалась на старшего сына – орала и колотила его. Мать вымораживали голос ребенка, внешность и сам факт его существования. Из-за него, думала Лиза, она по жизни нервная и недовольная. Ей вечно хотелось сдать его в детдом – но так ведь нельзя.

Однажды, Лев случайно разбил вазу, которую мать вытащила из серванта, чтобы протереть. Но хрусталь пришлось оставить без присмотра, потому что сломалась стиральная машинка, Лиза только что закрыла дверь за мастером, который приходил, чтобы заменить старый шланг на новый. Стресс вызванный поломкой бытовой техники, залитая водой ванная, нестиранное белье, непредвиденные траты и потеря времени – все это давило на тонкую внутреннюю грань, отделяющую Лизу от психоза.

И вдруг в зале раздался звук бьющегося стекла. Лиза сиганула в комнату. При виде осколков на полу ее глаза стали похожими на отверстия из башни – такие же огромные и источающие мрак.

В тот день дома никогда не было. И мать сорвалась на ребенка. Она отдубасила Леву шлангом от старой стиральной машинки. Такого детского крика Лиза еще не слышала. Она на несколько секунд пришла в себя и с ужасом отбросила шланг. Но злоба накатила снова, и она стала шлепать сына рукой по попе. При этом она и сама плакала – тут же брала Леву на руки, обнимала, целовала, просила прощения, умоляла заткнуться и не орать. А в конце зажимала мальчику рот и нос, угрожала, что выбросит его с балкона, если тот расскажет отцу или брату. В конце концов в ужасе от самой себя Лиза закрылась в ванной до тех пор, пока он не успокоился: «Главное, чтобы он к приходу Андрея и Миши пришел в себя».

Собирая воду с пола в ванной, а затем запихивая одежду в отремонтированную стиральную машинку, Лиза размышляла. Сердце ее бешено колотилось, взывая к материнскому инстинкту, сообщая о том, что ребенка надо обезопасить от нее самой. Может отдать бабушкам или дедушкам. Ее родители давно умерли, поэтому Лиза не поленилась навестить мать бывшего мужа.

Пенсионерка жила в коммунальной квартире, которая осталась у нее еще с советских времен. Уже на подходе к двери, пробираясь по длинному коридору к последней комнате сквозь клубы тяжелых горьких сигарет, она ощутила характерный запах места, где живут алкоголики. Баба Маша жестко пила. Дверь была не заперта, Лиза толкнула дверь и зашла – по полу катались мелкие сухие человеческие фекалии, застывшие кусочки каши, ботинки липли к чему-то давно пролитому на линолеуме. Не смотря на день, в комнате было сумрачно, оттого, что окна были зашторены, да еще и стекла замусоливала многолетняя грязь. Хозяйка выла жалкую песню, похожую на военную. Лиза с ребенком остановились как вкопанные. В комнате на кровати, застеленной старыми одеялами, больше смахивающими на тряпки, лежала на боку голая пьяная тетка лет шестидесяти. Грузные груди и жировые складки на круглом животе не бросались в глаза только потому, что сзади к ней был пристроен седой мужик пожилого вида в верхней одежде, зато с голым членом. Он входил в безучастно воющую пенсионерку, красные детородные органы которой от возраста и запущенности здоровья наполовину выпали наружу. Она заметила Лизу. Беззубым ртом тетка проговорила – «ой, моя хорошая, здравствуй, я сейчас». И продолжила выть с новой силой, не трогаясь с места. Дедок же жадно рыскал по ее бедрам костлявыми пальцами.

Лиза закрыла лицо сына рукой, надеясь, что он не понял сути увиденной картины, и в ужасе умчалась оттуда. Она знала, что мать ее идеального бывшего мужа пьет, но не интересовалась судьбой свекрови после того, как он умер. Конечно, отдать бабе Маше внука даже на пару часов ей не представлялось возможным.

«Ребенок от фрица» портил идиллию новой семьи. И зло в теле Лизы окрепло и захотело избавиться от него. После того, как это решение было принято, между матерью и старшим сыном воцарились любовь и перемирие. Лиза еще не знала, когда и как именно это сделает, но уже знала, что мальчик доживает последние дни. Она водила его по городским паркам, в контактный зоопарк, Лева начал полноценно разговаривать, а не только произносить отдельные слова, как раньше. Мать покупала сыну сладости и любые игрушки, которые он просил, только он почему-то много не требовал. Больше всего мальчику нравилось в обнимку с мамой вечером отправляться ко сну. Ведь до этого она засыпала либо с отчимом, либо с младшим братом в другой комнате.

В очередной раз, когда Андрей ушел в ночную смену, а младший Миша спал, мать осуществила свой план.

Лиза тихонечко разбудила Леву, накормила его и шепнула, что им нужно не на долго сходить в магазин. Она надела на него шапку, комбинезончик и сапожки для прогулки. Затем приложила шарф к шее, обмотала и затянула его, поднажала, обмотала и затянула еще сильнее. И еще сильнее. Так, стиснув зубы, Лиза задушила ребенка на полу в коридоре глядя ему в глаза и не проронив ни слезинки. Ни капли сомнения или сожаления не отразилось на ее лице. Лев успел лишь прохрипеть что-то, но не издал ни одного громкого звука. Отец и сын встретились на том свете.

Хладнокровно и последовательно то, что называлось Лизой, приступило к избавлению от тела. Она положила труп в коляску, спустила вниз, подвезла к машине, там вытащила его и пристегнула к заднему детскому сидению. В багажнике была лопата – она специально прихватила ее с дачи, когда закончили копать картошку. Лиза подъехала к заброшенному монастырю. Сатана уже дожидался ее – ни одного красного светофора, свободные дороги без камер, небо еще сдерживало в себе злость. Паутина мягким коконом усыпляла ее сознание и полностью забирала власть над ним в свои руки.

Лиза копала как проклятая возле крепостной стены со стороны реки, так чтобы башня не видела. Когда ей пришло в голову мысль о том, что останется горочка на могилке – вдруг вызовет подозрение? – Лиза набросала сверху листвы и веток, чтобы замаскировать плоды ее рук под работу дворников. Внезапно ладонь начала обжигать деревянная рукоятка – она не обратила на боль внимания. Уже в машине, когда Лиза положит руки на руль, она увидит, что от лопаты образовалась мозоль и лопнула, оставив предательские следы крови на всем, чего она касалась.

Когда Лиза копала могилу, с пальца слетело фамильное кольцо и нырнуло в землю. А с ботильона отвалилась набойка. Но убийца ничего не заметила.

Святая земля всецело приняла и обняла ребенка, которого не смогла полюбить родная мать. Пошел дождь. Лиза не чувствовала воды – она больше никогда ничего не почувствует. Душа полностью атрофировалась, а ее место окончательно заняла паутина.

Избавившись от тела, она влажной салфеткой обработала руки Лизы и стерла пыль с лица, причесалась и поехала назад. Она вернулась к дому, припарковалась, вытащила коляску из багажника и покатила ее к магазину «Продукты24». Внутри был полумрак, даже накурено, но Лиза все делала четко и ясно. Она с приветливым выражением лица купила молоко и хлеб, предусмотрительно расплатилась карточкой и взяла чек. А спустя несколько минут взъерошенная ворвалась в магазин и завопила:

– У меня ребенка украли! Звоните в полицию!

– Сами звоните, – безучастно ответила тетка за прилавком, – а это точно? Может муж забрал? Сейчас вернется.

Нечто довольное в одежде из Лизы резко развернулось, село в машину и поехало в полицию писать заявление.

– С чего вы взяли, что ребенка именно похитили? – первым делом спросили в отделении.

– А как же? Что еще может быть? – задыхаясь спросило то, что выглядело как Лиза.

– Вы мужу позвонили? – продолжил дежурный.

– Нет.

Он принял заявление, вышел в соседнюю дверь, через некоторое время вернулся:

– С вами будет работать наш лучший следователь Сергей Лучный.

Глава пятая. Красная луна

Красная луна восстала над густой чащей из острых елей. Небо выставило целую бездну нараспашку. Голые звезды, не прикрытые тучами, свободно глядели по сторонам. Но никто не видит эту картину. Никто не придает ей смысла фона, на котором происходит жизнь. Никто не отрывает небо от земли. Не ощущает его как нечто отдельное. Люди еще не пришли сюда.

Еще никто не боится темноты и не взвизгивает при виде мышки – ее почти бесшумно схватывают когти сов. Никто не чувствует запах пороха из еще не наставленного на косулю ружья – на травоядных буднично охотятся и раздирают их плоть в клочья только волки. В общем, обычная живая ночь. Днем суетятся насекомые, а деревья, травы и цветы молча тянутся к свету, ощущая его конечность и быстроту. Остальные же хоронятся в тени, дожидаясь более плодотворного времени суток. Ведь в темноте происходит самое интересное. Днем видно все, а ночью – остальное.

***

Сегодня ночью Красная луна восстала над крышами многоэтажек. Казалось, что однажды она заберет себе все, что ей понравится. Она будто втягивала в себя по кирпичику монастырь для того, чтобы придать себе более рыжий цвет. И стало ясно – ничем здесь не владеют люди – слишком могущественны высшие силы. Так же и кусочки Лизиной души – больше ей не принадлежали. Она смотрела в окно из кабинета следователя.

Услышав от матери слова о том, что ее ребенок лежит в земле у стен монастыря, а значит – мертв, Сергей тяжело вздохнул. Однако, знание того, где находится труп, еще не признание в убийстве. Задавать прямой вопрос об этом ему стало больно и поэтому он спросил о другом:

– Зачем тебе были нужны деньги?

Она безучастно перевела взгляд на него. Сергей попытался настроиться на ее отстраненность и ощутил, что в ней еще есть неуловимый свет сознания. Через несколько мгновений он наткнулся на то, что еще называлось Лизой, единственную точку жизни в ней. Соприкоснувшись с ним зрачками, она заплакала.

– С какой стати я выдумала выкуп – понятия не имею, но это не главное. Я готова рассказать… Только ты скажи, что мне надо чувствовать? Я не чувствую себя. Из какого места своей души я могу взять силы, чтобы обратить в слова свои мысли?

– Это правда заговорила в тебе. Просто слушай ее и себя и иди за нитью.

– Я думаю, что уже умерла. Не знаю, как такое может быть. Я не принадлежу себе, я как будто бы вляпалась в паутину, которую не удается убрать с глаз. Мои руки и правда убили ребенка. Он напоминал первого мужа. Саша ведь избивал меня и насиловал. Я упивалась злостью, которую он в меня влил. Убив его сына, я думала, что получу обратно силу, отнятую у меня. Мне казалось, что этим я верну власть над своей душой. Я ведь в ту ночь стала той дикою частью природы, что не испытывает ничего, которой руководит только животное начало. Кто я? Чудовище?

– Зря ты не обращалась за помощью, тогда после побоев. Хотя, я понимаю, почему ты этого не делала. Прости. Мы назначим тебе психиатрическую экспертизу. Но родительских прав на второго ребенка тебя точно лишат.

– Можно последнее желание? Хочу посмотреть на город с этой башни.

Сергей понимал, зачем она просится на крышу здания. Знал, сколько экспертиз, судов ей предстоит пройти, сколько лет просидеть в тюрьме с ужасным грехом. И он позволил ей то ли освободиться от всего этого, то ли взять на себя еще более тяжкий грех.

Лиза поднималась по старой лестнице башни и никак не могла понять – какие у нее должны быть сейчас эмоции.

– Почему я не чувствую себя? Что вообще я должна сейчас ощущать?

Она не остановилась на миг, не вдохнула еще один раз, не запрокинула голову к звездам и не посмотрела вниз на землю, она сделала очередной шаг и ступила в воздух.

Тьма получила долгожданное. Небо было уже не в силах сдерживать себя. Грянул гром, сверкнула молния. Тучи опрокинули воду. Кирпичи монастырских стен налились ярким бордовым цветом. Ах, бедная Лиза, что с тобой стало!

***

Башня монастыря продолжала стоять, хотя она прекрасно понимала, что рано или поздно ей предстоит рухнуть. Что тогда будет? Всем в сущности безразлично. По ночам луна продолжала облевывать ее черепицу тусклым светом, ветер – отрываться между могильных крестов, а земля – впитывать и порождать то, что в нее попадает.