Чёрная луна

Галия Алеева

Чёрная луна

Глава первая. Чёрная луна

Чёрная луна в очередной раз укололась о шпиль башни разрушенного монастыря и облевала цветную царскую черепицу холодными лучами. Ветер протискивался сквозь дыры в одинокой крепостной стене. Он вспоминал хорошенькие деньки, когда мог лихо завывать между могильных крестов святош, упокоившихся в некрополе. А теперь на этом месте уж почти сто лет как детский парк. Родительницы катают чад по некогда кладбищенской земле, а собачники позволяют своим питомцам вволю помочиться на остатки монашеских построек, которые как бы тщательно охраняются государством. Из прозрачного неба торчали звезды. Теплый яркий сентябрь принуждал его к обману – копить и прятать в себе злость. Тьма еще не решила, что делать с тучами, которые ветер обязательно нагонит. Молча пролить их на старые кирпичи или трахнуть в макушку башни от всей души. Да так, чтобы от раскатов содрогнулась желейная масса в черепах приличных граждан, напоминая им о бессилии перед высшими силами. В той же нерешительности находилась и Лиза. Молодая женщина стояла перед журналистами и размышляла, как лучше поступить: навзрыд или сдерживаясь рассказывать о том, как у нее украли ребенка.

Резкий накамерный свет сбил Лизу с толку, она зажмурилась. На нее уставились объективы и потянулись черные палки с разноцветными поролоновыми наконечниками – на большинстве из них были написаны три буквы. Сверху картина выглядела так, будто дикари загнали добычу и наставили на нее оружия. Правда, нападавшие вяло переминались с ноги на ногу и напоминали скорее жирных городских голубей, которые по привычке, а не от голода ожидали своих хлебных крошек. Лиза чувствовала свою власть над ними, ведь это она поставила их на уши средь ночи.

От собравшихся тянуло парфюмом разной ценовой категории и сигаретами. Дым от курящих пытался скрыть всеобщее принуждение себя к работе. Однако, несколько пар глаз, горевших любопытством, осуждением и алчностью до эксклюзива, пробивали атмосферу раздражения и равнодушия. В целом же присутствующих подобные истории не удивляли. Они привыкли трудиться на конвейере по трансляции чужих эмоций с целью вызвать «эффект залипания» у зрителей – брать интервью у убитых горем людей или убивающих нелюдей. Многие выработали рефлекс: воспринимать людские трагедии как картошку. Неприятно брать в руки грязные клубни, чтобы помыть и почистить, но если хочешь кушать, то нужно научиться относится к работе как к рутине. Да, приходится мараться. Сентиментальные и сочувствующие быстро перегорают на заводе потрошения судеб и уходят из профессии. Здравомыслящие переходят в редакции, где жути не требуется; садисты и психопаты вкалывают до тех пор, пока не поднимутся вверх по карьерной лестнице; а мазохисты все терпят и делают вид, что по ночам чужие слезы им не снятся.

Не дожидаясь вопросов журналистов или некой команды начинать, Лиза громко заговорила, целясь взглядом в толпу:

– Я обращаюсь к похитителям!.. Я прошу… умоляю, верните мальчика!!! Просите, что вам нужно, только отдайте мне его!

Сообщество снимающих засуетилось – не все успели нажать кнопку «Rec» на камерах. Между тем, в голове Лизы пронеслось: «Не добавить ли Христа ради, как попрошайки обычно делают?». Но язык поспешно прилип к сухому небу.

– Вы не могли бы повторить? Не успели снять! – взвыли репортеры.

– Да. Пожалуйста, – добавил еще кто-то.

Лиза повторила всё слово в слово, причем с той же интонацией.

– При каких обстоятельствах его похитили? – начал давить на нее из далека голос самоуверенного юноши.

– Я сама виновата! Да, каюсь! Никогда не смогу себе этого простить! Я оставила коляску на улице на одну минуту, чтобы зайти в магазин…, – Лиза жадно набрала воздуху в легкие. Журналисты замерли в ожидании подробностей, но обманулись – Лиза больше ничего добавить не смогла и только напряженно выдохнула.

– Как вы думаете, кто похитители?

– Я не знаю! Боюсь, что его забрали на органы! Или больные мамаши бездетные! Или цыгане!… Понятия не имею… Вы не представляете какой апокалипсис разворачивается в моей голове… Я стараюсь гнать от себя плохие мысли, но они сами… – оправдывалась Лиза и тупила глаза в землю, вслушиваясь и пытаясь догадаться, подействовали ли ее слова на толпу. И ей показалось, что она все правильно говорит.

– Нам известно, что вы пошли с ребенком в магазин «Продукты 24 часа» за несколько кварталов от дома, да еще ночью. Зачем? – жестко спросил явно взрослый мужчина. Остальные неслышно поддакнули его вопросу.

«Тупицы, вы еще не знаете, что у меня есть младший сын и его я дома одного оставила», –злобно промелькнула мысль в голове Лизы.

– Понимаю, мой поступок заслуживает осуждения. Я ужасная мать и мне нет оправдания. Но мне было нечем кормить ребенка. Аванс на карту банк зачислил поздно и мне пришлось найти ближайший магазин, чтобы купить хотя бы молока. Сейчас я сожалею… Лучше бы до утра голодными посидели.

На удивление Лизы, ей удалось преподнести эту информацию дрожащим, но смелым голосом: «Ну точно, как отчаявшаяся, но готовая бороться за своего ребенка мамаша». Не успела она это подумать, как неожиданно для себя самой сорвалась на крик:

– Я прошу, я умоляю! Все отдам похитителям: пусть почку мою заберут, да хоть жизнь. Только верните целого сыночка! – от пафоса Лиза даже порвала горлышко футболки, будто бы от недостатка кислорода.

Полицейский в штатском шагнул к Лизе и спокойно прервал интервью:

– На остальные вопросы в рамках следствия завтра днем ответит наш пресс-секретарь. Присылайте запросы на электронную почту.

Журналисты недовольно зацыкали и опустили микрофоны. Мужчина строго продолжил уже не на камеру:

– Мероприятие было затеяно не с целью довести потерпевшую до инфаркта, а для того чтобы обратиться к преступникам и найти Леву.

Полицейский слегка тронул Лизу за плечо:

– Пойдем.

Растерянные глаза Лизы приняли выражение «как скажете», руки попытались завернуть тело в надорванное горлышко футболки и поправили сумку на плече. Операторы живо бросились снимать, как она садится в полицейскую машину.

Мужчину, который проводил Лизу с пресс-конференции, звали Сергей Лучный. Он был следователем и знал ее уже много лет. Она была вдовой его коллеги Александра Алегова. А пропавший ребенок – их сын, родившийся после смерти отца.

***

Первый раз Сергей увидел Лизу шесть лет назад из окна отделения полиции. Тогда она уже год как состояла с Александром в браке и вдруг принесла мужу обед – домашнее картофельное пюре и котлеты. За этим зрелищем наблюдал весь участок. В сером плаще, в обуви на плоской подошве, с распущенными рыжими волосами она странным образом выглядела простой и страстной одновременно. Многим она показалась заботливой. А ее взоры, брошенные на Александра, походили на взгляд любящей женщины. Но только Сергею читалась в ее глазах паника загнанной в угол жертвы, раболепствовавшей перед тем, кто сильнее. Однако этот взгляд не кричал о ее слабости, он казался наполняющимся местью. Пара тогда немного постояла во дворе участка. Он обнял жену и поцеловал в макушку, она обвела взглядом округу, как будто пытаясь найти причину задержаться еще, но развернулась и ушла.

Ни Сергей, ни Александр, ни другие коллеги никогда не вели подробных разговоров о личной жизни. Из редких общих фраз складывалось впечатление, что у всех отношения в семье были одинаково спокойные. К тому же и сам Лучный был отстраненным и замкнутым человеком, жену которого еще в молодости забрала онкология.

Однако при редких пересечениях по общим делам, интуиция Сергея подсказывала ему, что дела у пары на самом деле паршивые.

Несколько лет спустя, на похоронах Александра, он не мог отделаться от странного ощущения. Казалось, что вдова прятала глаза в темные очки не из желания скрыть слезы, а потому что маскировала радость. Но доказательств, подтверждающих такие догадки, у него не было, поэтому Сергей просто отогнал неясные мысли.

Но сегодня ночью, когда Лиза пришла заявить о пропаже ребенка, он уже отчетливо поймал внутри знакомый, бегающий холодок. Эта женщина точно не та, за кого себя выдает. Такое бывало с ним только рядом с братками из девяностых, которые могли на вид быть даже интеллигентными, но при этом не чурались пыток и жестоких расправ друг с другом. От того, что Лиза вызвала такие воспоминания Сергею стало жутко.

***

Башня старинного монастыря из своих арочных отверстий обычно пялилась в окна его рабочего кабинета пустотой цвета бесконечности. Но сегодня, пока Лиза писала заявление, башня превратилась в маяк, направив на Сергея кровавый прожектор. Похоже, рабочие зажгли лампы в ее глубине. При этом возник странный эффект – не свет засиял внутри черных глазниц, а мгла засочилась из их чрева, отчего ночь в округе становилась темнее, чем была на самом деле.

В голове Сергея появилась мысль: чтобы найти ребенка, нужна провокация.

– Если ты считаешь, что Леву украли, давай привлекать СМИ.

– Да, точно! И еще указать телефон, если они захотят выкуп. Вдруг позвонят! – оторвалась она от листа.

– Лиз, а почему ты считаешь, что им нужен выкуп? – спокойно спросил Сергей.

– Я не знаю… Просто накидываю варианты, – промямлила она, вернувшись к бумаге, и наигранно шмыгнула чистым носом.

***

После общения с журналистами Сергей повез Лизу домой. Оба молчали весь путь. Он прислушивался к ощущениям рядом с ней. Она еле сдерживала себя в маленькой коробочке своего тела, чтобы не разорваться от яда внутри. В зеркале автомобиля Лиза увидела, что кто-то смотрел на нее оттуда – тот, кто носил ее шею, лицо, глаза и рыжие кудрявые волосы. «Растрепались. Это отлично» – подумал тот про себя, а Лиза трясущимися руками достала расческу из сумочки и стала судорожно водить ею по голове.

Дома их ждал младший помощник Сергея. Ему поручили приглядеть за младшим полуторагодовалым сыном потерпевшей и заодно осмотреть квартиру.

Когда-то голубые, а сейчас серо-желтые обои предательски обозначали границы своих полос, отходя от стен. С их цветом сливались межкомнатные двери, покрашенные лет двадцать назад белой краской. Сверху их украшали сырые полотенца и сваленное на сушку белье. Развесить его на балконе у Лизы обычно не хватало сил.

На полу комнаты были разбросаны детские игрушки. На них с укором смотрел сервант, который видал еще бабушку Лизы. Как и хрусталь, натертый до блеска. Рефлекс водить мягкой тканью по старым вазам был глубоко всажен в Лизину голову. Она занималась этим по утрам каждое воскресенье, как учила мертвая бабуля, а со временем привычка превратилась в спасительный ритуал, помогающий уйти от действительности. «В любой непонятной ситуации натирай хрусталь. А также стекла и зеркала в серванте» – Лизин девиз по жизни. Монотонные действия отгораживали ее от проблем и соединяли с чем-то древним. Она словно уносилась во времена, когда женщины только и делали, что сидели, застыв за одним и тем же занятием.

Младший помощник, выходя встречать Сергея, запнулся за край отошедшего от пола линолеума и чуть не упал.

– Обычно это место у нас коврик прикрывает. Как раз, чтоб ногами не зацепляться. Правда, не знаю, куда он сейчас делся, – промямлила Лиза.

Лакированные шкафы цвета вчерашней заварки не закрывались до конца, но не потому что ломились от одежды, а оттого что та валялась комом на полках. На комоде стоял громоздкий музыкальный центр и видик с кассетами родом из девяностых. И еще парочка полок с книгами, которые не трогали, судя по слою пыли, в отличие от хрусталя, столько же лет, сколько бабулю в гробу. Чужаком из будущего на их фоне смотрелся современный тонкий телевизор на стене размером с окно. Само окно было пластиковым, но завешано шторами того же цвета, что и видавшие виды обои.

Последние несколько лет у Лизы не было сил ни на уборку – она наводила чистоту только перед приходом гостей, ни на то, чтобы вымыть голову – она вспоминала об этом, лишь собираясь на улицу. Иногда даже почистить зубы сил не находилось. И вовсе не из-за лени – просто почти всю энергию забирали слезы. Ее сжирала черная дыра внутри. Большую часть времени она лежала и молча плакала. Определить причину нахлынувших слез никак не удавалось. Хоть бы мозг нашел какую-то зацепку!

«Кто тебя обидел, Лиза? Чего тебе хочется, Лиза? Почему ты плачешь?» – вела она внутренний диалог.

«Я не знаю. Меня одолевает «слезный ступор» – так она определяла свой припадок. И добавляла про себя: «Как жаль, что, спрыгнув с третьего этажа, не получится разбиться насмерть! Только покалечусь».

С детьми Лиза не играла, но все же заботилась о них. Следила за тем, чтобы они не болели, были вовремя накормлены и нормально одеты. Чтобы соседи и воспитатели в садике могли сказать про нее: «приличная женщина и хорошая мать».

В моменты прилива энергии, которые отдаленно напоминали вдохновение, она бралась за швейную машинку и тогда квартира оживала. Стук механизма напоминал биение здорового сердца, словно бегун мчался к своей цели. И этот звук ненадолго придавал бодрости тому потухшему существу, звавшемуся Лизой. Но чаще она садилась за рабочий стол из чувства ответственности за детей – чтобы сшить заказанные наряды и немного заработать. Особенно плодотворными днями были праздники. Так, перед новым годом квартиру заваливали голубые и красные ткани, мишура и блестяшки. А летом – перед выпускными – на глаза попадалось все что угодно – от нежных пастельных оттенков, которые подчеркивали непорочность вчерашних школьниц, до ярких леопардовых, выпячивавших их готовность к взрослой жизни.

Лиза никогда не осуждала ни один из выборов девочек, а лишь подмечала особенности фигуры, разрезы глаз и длину волос, предлагая фактуры тканей и модели, которые бы отражали их внутренний мир. Скользкий атлас или шероховатый хлопок, прохлада или тепло, призыв или защита. Единственное, чего еще не потеряла Лиза – это профессиональный нюх на ощущение, которое ткань транслирует через кожу внутрь хозяйки, а та выплескивает его обратно наружу через взгляд и некий невидимый женский вайб. Однако, судя по тому, что машинка была запечатана и стояла в углу, к ней давно не прикасались.

Младший сотрудник, прежде чем надеть обувь, несколько раз провел рукой по носкам, чтобы стряхнуть налипшие крошки. Сергей окинул взглядом прихожую, подождал помощника, и оба ушли напряженные. Лиза скинула плащ, заношенные старые ботильоны со сбитыми острыми носами на шпильке без одной набойки и первым делом заглянула в детскую. На кроватке спал ее любимый младший сын Миша. Женщина прокралась на кухню, достала спрятанную под раковиной за мусорным ведром банку пива, довольно плюхнулась на стул и включила телевизор. Шли утренние новости: «…мать-одиночка вынуждена оставить ребенка на улице, ведь спустить коляску вниз по крутой лестнице, ведущей в подвальный магазин, она не смогла. Владельцы не удосужились установить пандусы» – с упреком закончил репортаж журналист, стоя в ночи под светящейся вывеской «род» – остальные буквы из слова «Продукты» либо отсутствовали, либо не горели. Лиза удивилась – как удачно репортер упомянул про лестницу, но совершенно зря наврал, что она мать-одиночка. Под тихий шум телевизора она и заснула.

Сквозь сон и тихий шум телевизора через какое-то время она услышала поворот ключа в замочной скважине – с ночной смены в МЧС домой вернулся Андрей – второй муж Лизы.

Глава вторая. Мёртвый месяц

«Самое обидное, – думал ветер, скучая по прежним временам, – то, что для веселья люди оставили всего несколько мраморных гробов и крестов у стены бывшей монашеской трапезни вместо целого некрополя». В пространстве между ними и приходилось ловить кайф. Новых могил с тех времен, как почти век назад разорили прежние, не прибавилось. Но ветру были по нутру холодные каменные бело-серые ящики с зеленым мхом и слизью от грибка, который нарастило сверху время, тень и влажность. Солнце почти не светило на эту часть некрополя, поэтому даже летом в жару здесь всегда было сыро. Там хотя бы можно задувать. Не с задором, конечно, как раньше, а скорее с отчаянием. Не развлечение, а так – мертвому припарка.

Зато на этом месте теперь другая громадина. В ее глубине звучат детские песни – они впечатываются в гранит и утопают во мгле. Дворец культуры, который должен был стать символом жизни, больше напоминал неказистую здоровенную надгробную плиту. Здесь с помощью творчества невинных активно делают вид, что новая эра восторжествовала и тысячелетний страх перед мертвостью пропал. Однако, он просыпается, когда повзрослев, детки узнают где их учили топать ножкой в ритм музыке. Люди, правда, по привычке быстро зашторивают возродившийся ужас внутри себя, чтобы спокойно жить дальше. Что поделать…

Трапезня – единственная постройка из всего церковного городка, которой удалось сохранить облик законченного здания от взрывов большевистских снарядов. И хотя там не совершалось богослужений, даже сейчас ее внешний вид во многих отдавался отголоском благоговейного ужаса, на котором держится вся готическая архитектура. Она напоминала огромный кирпичный корабль, затонувший лет триста назад. Но почему-то вода не приняла его и отрыгнула наружу. На земле новая идеология эксплуатировала ее утробы, как только было возможно, обустраивая внутри заводские цеха и склады. А когда время наконец встало на горло советскому режиму и приказало ему сдохнуть, к трапезне начали проявлять заботу – ее обставили строительными лесами с одной стороны, подсветили с другой, оформили по документам как культурное наследие и оставили в покое. На большее духа пока не хватало. Смотреть на нее, думать о планах восстановления и прикасаться к руинам, пережившим ад, было больно и страшно всем – начиная с городских властей и заканчивая простыми рабочими и прогуливающимися в округе зеваками. Новому поколению проще было построить новый храм в другом месте, чем восстанавливать хранящие дикую силу развалины.

Больно и страшно было от того, что здесь – возможно, в самом намоленном месте города, – человечество в лице монахов сотни лет очищало себя от внутреннего демона. Но тщетно. В результате он проявил всю свою силу в действиях новоиспеченных большевиков. На месте храмов пытались что-то производить – безуспешно, завод не выдержал конкуренции с вечным и вскоре канул в лету.

Восемь тысяч рабочих, довольных тем, что они послушно выполнили приказ свыше, разгребали кирпичики от взорванного монастыря, его стен, часовни, церквей и башен.

Когда они разоряли некрополь и доставали полуразложившиеся тела некогда знати, то не гнушались снимать с гнилых костей хорошие сапоги или золотые перстни. Но не жажда наживы двигала вчерашними крепостными, а злость от несправедливого вечного угнетения, желание мести и справедливости. Ярость вытравила чувство святого в каждом из них. Они дорвались не до богатств, а до власти, до возможности если не совершить возмездие, то хотя бы возместить себе ущерб. Бедные люди ловили шанс отыграться на останках и превратить все еще сущее мертвое в абсолютное ничто.

Опустошая очередную могилу и свергая с плиты тяжелый крест, они надевали его на себя и освобождали свою душу от бога. Сквозь их глаза в гробы заглядывал дьявол. Он вселялся в клетки тех, кто переложил с себя личную ответственность за беспредел в некоем общем деле. Посредством жадных рук, шарящих по трупам богатых мертвецов, ног, которые сдерживали праведный страх и не давали все бросить и убежать, – в землю просочилось зло. Оно отделилось от тех, кто принимал участие в уничтожении древнего кладбища, и каждый щедро оставил семена своего порока. Люди рассчитывали на то, что их имена никогда никому не станут известны, а значит, злодеяния будто бы и не было. История так и сделала, подарив человечеству новые ощущения – вседозволенность и отсутствие святости.

По народным поверьям считалось, что мертвеца обязательно нужно придавить каменной плитой, якобы для того, чтобы он не мог восстать и кошмарить округу. Однако, кто бы знал, что ее отсутствие не только не оживляет усопших, а наоборот – распространяет смерть. Этот дьявольский обряд, который по незнанию совершали большевики, превращает людей в бесчувственных живых мертвецов или в мертвые души, если угодно.

Здоровая душа, какой бы алчностью или другим пороком она не была охвачена, в самой глубине всегда осознает вину, хотя внешне может этого и не показывать. Чтобы не чувствовать раскаяния за расхищение некрополя, на свое живое сердце рабочий словно накидывал паутину. Этой черной вуалью он пытался зашторить от собственного внутреннего взора ощущение греха, притворяясь, что не чувствует стыда за свои мерзкие поступки.

Среди них был и прадед Лизы. О своем участии в богохульстве он никогда никому не рассказывал, в отличие от дружков, которые творили зло с полной уверенностью в своей безнаказанности. Да еще гордились, что внесли лепту в борьбу с церковным мракобесием! А набожный в прошлом Лизин прадед-крестьянин сомневался и потому замял этот эпизод из своей жизни. То, что осталось спрятанным за черным занавесом, передалось с его семенем Лизиной бабке, которая с возрастом совершенно не понимала, почему иногда на нее накатывают приступы беспричинного стыда.

По наследству перешел и стянутый с пальца покоящегося в гробу известного поэта шикарный перстень. Прадед подарил его своей новой возлюбленной. А та передала совей дочери – Лизиной бабке. В конце концов кольцо мертвеца оказалось у ничего не подозревающей Лизы.

Целый век, лежа в разоренной земле, зло, сошедшее с душ, разорявших некрополь и уничтожавших храм, напитывалось забытьем и равнодушием. Там оно не чувствовало ласковых солнечных лучей, игривого и драйвового ветра, весеннего свежего дождя или колючих снежинок под новый год. Зато оно наслушалось того, что происходило у стены заброшенного монастыря, и пропиталось его эхом – сквернословием, криками насилия, похотливыми охами, пьяными угарами, неконтролируемым наркотическим смехом, шуршанием ворованных денег. Единственное тепло, которое до него доходило – это тепло крови: редких капель от совращения девственниц; пролитой в агонии поножовщин или сочившейся из пулевых ранений.

Однажды зло получило самую сладкую пищу, какая только возможна, – нечаянную смерть ребенка. Мальчишки лет семи играли в разбойников и один случайно засадил камнем в противника, пробив ему голову. Мать виновного ребенка сбросила труп в овраг, а оттуда его смыло в реку. Потом сбежала и наказала сыну держать рот на замке, с чем перепуганное дитя прекрасно справилось. Другая же мамаша так и не нашла сына и, потеряв рассудок от горя, бросилась в ту же реку, что текла под стенами бывшего монастыря. Вкусив детскую безгрешную смерть, сдобренную малодушием одной матери, горем другой, а также безнаказанностью, зло решило, что оно готово проявить все, что вложило в нее тень человеческая. Зло поняло: к нему готовы и ждут с нетерпением. На поверхности – свои.

Черной паутиной оно поднялось над землей став ядовитым туманом, сгруппировалось в единое бесформенное нечто и поползло по стене монастыря в сторону жилых домов, по асфальту, не стесняясь желтого света фонарей и мрачной полоски почти мертвого месяца на небе. Внимание зла привлек приглушенный женский крик в одной из квартир – оно уже слышало такие, будучи заброшенным. Этот звук был как лучшая из песен. Паутина прильнула к дому, впиталась в него и просочилась до нужного места в стене. Она читала мысли женщины, которая думала: «Зла не хватает!». И сквозь дикую боль мечтала о том, чтобы отомстить некоему Александру.

***

Пинать ее в живот было неудобно босиком. Тогда он надел ботинки – на улице стояла осень и они были под рукой. Надев их в прихожей, он протопал на кухню – Лиза стонала, ее синее местами тело корчилось на полу. Женщине было не по силам ни спастись от озверевшего мужа, ни напасть в ответ, и она тщетно пыталась забиться под гарнитур. Широкой подошвой Александр продолжил наносить удар за ударом в мягкое тело любимой женщины.

Он пнул Лизу в очередной раз и удостоверившись, что жена не в состоянии сопротивляться и находится полностью в его власти, распрямил дрожащее, свернувшееся в калачик тело, раздвинул бедра, сдвинул трусы вбок, достал из штанов свой тверденький членчик и воткнул несколько раз ей между ног, пока его влага не оказалась в вагине, приговаривая:

– Лизка, блять, ты ведь моя жена, ты должна мне это. Любимая, прости, но мне это надо. Бог нас простит.

Лиза, находясь в сознании, пережила нечто удивительное. Ощущая физическую боль, она отделилась от себя, будто мертвая вышла из тела из окна на улицу и подняла глаза к небу, мысленно моля не мучить ее более и либо дать силы отомстить, либо позволить ей умереть прямо сейчас. На ее зов и откликнулась паутина – она заняла образовавшуюся мрачную пустоту в теле хозяйки и пообещала, что придаст ей сил на месть.

***

Александра Алегова судьба наградила породистой внешностью – стройный, с голубыми глазами, светлыми волосами, классическим носом, волевым, как говорят, подбородком, пухлыми губами. Иногда, Лиза думала, что фашисты, наверное, мечтали именно вот таких красивых, идеально сложенных людей оставить на земле.

Лизе было всего 16 лет, ему 29 когда они познакомились. Александр настойчиво караулил девушку под окнами, всюду провожал, лишнего не позволял. Заваливал цветами и конфетами. Он не был богат, но тем не менее баловал ее подарками. Казалось, что она встретила принца – настоящего романтика. На самом деле – типичного тирана. Каждое ее робкое «нет», «не надо», «не могу» или «не хочу» он воспринимал как вызов – принести еще больший букет, звонить настойчивей, проходу не давать нигде. До тех пор, пока он не окажется победителем-завоевателем.

У родителей Лиза появилась очень поздно. Мать думала, что на пенсии забеременеть невозможно, особенно, учитывая тот факт, что всю жизнь оба прожили с диагнозом бесплодия и идею родить детей похоронили уже лет 30 назад. Об усыновлении они с мужем подумывали, но с брезгливостью. И вот, то ли бог, то ли дьявол почему-то решил подарить им чадо на старости лет. Врачи опасались негативных последствий для ребенка, но матери и отцу прерывать беременность не хотелось – вместо этого они вздумали молиться, хотя всю жизнь были советскими атеистами. На удивление врачей, выносить и родить здоровую девочку у Лизиной матери получилось.

Самым большим развлечением малышки стал телевизор. Захватывающие красочные картинки ничего не требовали взамен – лишь ее внимания. Она обожала смотреть передачи, в которых показывали, как модели ходят по подиуму. Глядя на недоступные наряды, Лиза обрела мечту – шить такие же. Она заворачивалась в простыню перед зеркалом, драпируя ее каждый раз по-разному, и представляла, как однажды она сама пройдет по подиуму в своем платье или проведет по нему длинноногих красавиц в сшитых ей костюмах. Повзрослев, Лиза поступила в колледж на швею-мотористку и стала медленно продвигаться к своей цели. Больше всего в учебе ей нравилось то, что можно было экономить на покупке нарядов. А восторженные взгляды знакомых приободряли и давали понять, что она находится на верном пути.

Когда девушке исполнилось 14 лет, не стало отца, а через два года ушла из жизни мать. Перед смертью она подарила дочери шикарный перстень. Поэтому, когда на Лизу, одинокую и убитую горем, надавил Александр и позвал на свидание, она отдалась ему. Он решил проявить благородство и женился на той, кого обесчестил.

Через три месяца после формальной расписки в Загсе пелена счастливой жизни растворилась.

После окончания колледжа он запретил ей выходить на работу – пообещал обеспечивать ее необходимым. Не соврал – он действительно обеспечивал, но только самым-самым необходимым. Принимать заказы на шитье – позволял, но немного. Главное, чтобы дом был в чистоте, на кухне всегда стояла готовая еда, а все остальное было запрещено. Себе она стала шить только домашние платья – выходить в люди он ей не давал из ревности. Зато каждую неделею приносил цветы. Подруги считали, что жизнь Лизы – мечта любой женщины! Только они никогда не видели улыбающейся или в одежде, которая бы не закрывала все ее тело, кроме лица и кистей рук.

Как-то раз с кухонного стола на пол полетела подставка под столовые приборы. Разношерстные ложки, вилки и ножи слегка соприкоснулись друг с другом и с оглушающим грохотом попадали на пол, возвещая о поднимающейся буре из недр человека, хотя посуду Лиза смахнула рукой случайно. В кухню ворвался Александр.

При виде его ястребиных поднятых бровей все существо Лизы выпорхнуло из пяток к голове и спряталось где-то позади туловища. Она вдохнула, полные легкие прижали плечи к ушам. Женщина зажмурила глаза. Страх наполнил окружавший ее мир. Им и питался Александр. Вот она, та, которую можно переломить, для того чтобы ощутить свою значимость и власть.

– Я всего лишь прошу дать мне выспаться! Ты мелкая мерзкая тварина! Сучища!

Пальцы захватили Лизину шею, но не с целью задушить, а для того, чтобы зафиксировать лицо жертвы перед ликом вседержителя:

– Ты никто, ты никчемная мразина! Твоя задача только прислуживать мне! Убрать посуду с пола! Выполнять!

Синие следы еще неделю не сходили с Лизиной кожи. А цепенящий все нутро страх, посетивший ее, не уйдет никогда.

В тот раз муж отпустил Лизу и собрался уходить. Но заметив, что супруга не двигается с места, ему на секунду показалось, что та не восприняла его команду в серьез. А вдруг она его не уважает? Чтобы закрепить авторитет он саданул ладонью по лицу любимой женщины. Теперь он мог быть спокоен, что домашняя зверушка в лице жены полностью в его подчинении.

От пощечины Лиза была ошарашена. Она до того растерялась, что даже слезы не выступили. Мозг пытался судорожно придумать реакцию и пока тот соображал, тело впало в ступор. Лиза замерла на месте от замешательства, как поступить в такой ситуации. Ей никогда до этого не приходилось давать сдачи. С ней всегда обращались хорошо и в семье, и в школе. Так и повелось – он ее бил и любил, а она не знала, что с этим делать. Она наращивала слой льда поверх себя – он обезболивал, а его холодок отвлекал от сути проблемы и даже приободрял.

***

В ту ночь, когда паутина откликнулась на зов Лизы, она уже окончательно потеряла себя. После насилия над женой Александр поправил ей трусы, сдвинув ноги, но оставил валяться на кухонном полу, сам же отправился в спальню. В блаженном забытьи он проспал до утра. В шесть часов проснулся бодрым и заметил, что Лиза лежит рядом. Секунду подумав он тихонько обнял жену и поцеловал в макушку. Заварил себе чай, громко брянча посудой, надел чистую наглаженную форму и отправился на службу в полицию.

Его привлекала работа в уголовном розыске: ловить шпану и сажать малолеток за то, что они толкали наркотики. Запихивать их в свой уазик – вот что он больше всего любил. Сегодня Александру предстояло идти в участок пешком, потому что накануне вечером выпил, а он не привык нарушать правила. На улице лил дождь, усиливался ветер. Погода намеревалась устроить репетицию пурги, отчего капли стремительно превращались в мерзкий снег. Он налипал и на глаза пешеходов, и на лобовое окно случайного Олега, который не починил дворники и тем самым оказался марионеткой в руках судьбы. Ему предстояло сбить насмерть Александра Алегова, скрыться с места преступления и остаться не пойманным.

В то утро Лиза проснулась счастливой вдовой и будущей матерью одиночкой. Но этого она еще не знала.

На похоронах мужа она сожалела только об одном, что теперь не сможет отомстить ему. Куда девать злость, которая копилась за годы совместной жизни? Однако через несколько месяцев разочарование сменилось ужасом из-за отсутствия месячных. Неужели в ту ночь на кухне, он оставил ей не только синяки, но и ребенка? Ребенок. Светлое безгрешное существо, поселившееся внутри нее, растворило негативные мысли и заставило думать о будущем. Хоть его отец и тиран, она родит и все будет хорошо. Так решила Лиза.

Лева рос нормальным, Лиза справлялась с хозяйством и воспитанием ребенка, ни на что не жаловалась, потому что, во-первых, жаловаться было некому, а во-вторых, на это не хватало сил. Ее больше никто не бил и только поэтому женщина была счастлива. Однако, уже через несколько месяцев Лизе стало понятно, что лицом сын пошел не в мать. Лиза – грузная, зеленоглазая, с рыжими кудрями – смотрела на маленькую идеальную копию мертвого мужа – с голубыми глазами, светлыми прямыми волосами и идеальным симметричным лицом. С каждым месяцем Лева все сильнее напоминал ей отца. Паутина в теле Лизы крепчала с каждым взглядом на ребенка.

«Маленький фриц!» – выкрикнул кто-то внутри ее черепа.