Жизнь Вована, или «Пролетарии всех стран – пролетайте»

Как – то раз она даже умудрилась напасть на директора школы, зашедшего во время уроков покурить в мужской туалет, куда любила врываться извращенная училка, прикрываясь борьбой с курением среди школьников. Дело было так; патрулируя коридор она слепыми коровьими глазенками заметила в полумраке мужского туалета невысокий силуэт выпускающий клубы дыма. Тихонько, стараясь не шаркать стоптанными туфлями, Замандухватулина подкравшись, кинулась на жертву, словно крыса на халявный кусок колбасы и вцепилась грязными ногтями в челюсть курильщика с намерением сопроводить его к директору. Когда же глаза злобной математички привыкли к сумраку и она узрела, что директор уже здесь и тщетно пытается, разжав челюсть выплюнуть уже догоревший и обжигающий губы окурок, её обуял панический ужас, а пальцы на директорской челюсти свело судорогой, отчего хватка истерически усилилась и кончики её ногтей окрасились кровью. Директор, видя безвыходное положение, полоснул бритвочкой, которую он всегда носил в кармане пиджака, по запястью Замандухватулиной , отчего хватка училки ослабла и она упала в обморок на обоссанный и заплеванный пол школьного туалета. Так они и ходили потом – директор с исполосованным ногтями лицом, да Замандухватулина с забинтованной рукой, объясняя всем, что, мол это они террористов задерживали. Да только директор сам же трудовику в тот вечер проболтался, но не усек рядом бухающих старшеклассников, которые и поведали эту историю общественности.

День в школе прошел без приключений, если не считать выброшенного из окна кабинета безопасности жизнедеятельности муляжа человека, предназначенного для отработки приемов искусственного дыхания и чуть не прибившего проходящую мимо старушку, сразу же позвонившую в милицию и сообщившую, что на неё из окна третьего этажа ученики прыгают. Приехавшие стражи правопорядка, не окончательно протрезвевшие после выходных, увидев тело, валяющееся под окнами, кинулись, вызвав «скорую», оживлять манекен, наглядно демонстрируя корчащимся со смеху ученикам чудеса слабоумия. Прибывший на вызов врач, глядя на милицейский цирк и сделав пару записей и фотографий для своей диссертации «Олигофрения среди сержантского состава ОВД» не мешая клоунам с кокардами, уехал обратно.

После школы Вовчик зашел в магазин, у его отца сегодня был день рождения, а подарок ему он так и не купил, не зная на чем остановить свой выбор. Батёк у Вована был человеком практичным и предпочитал заглянуть дареному коню не только в зубы , но и в задницу , и потому любил подарки не только памятные , но и практичные, вследствие чего различные дебильные статуэтки долго в семье Николаевых не задерживались и дарились друзьям и родственникам, неоднократно возвращаясь назад, в семью Николаевых, в очередной праздник. И вот Вовчик решил покончить с этим глиняно-фаянсовым круговоротом…

Он ходил по магазину, проходя мимо различных одеколонов и средств для бритья. Николаев–старший, кроме халявного хозяйственного мыла выдаваемого на заводе, ничего не признавал, считая применение мужской косметики зачатками педерастии (при этом часто баловался спиртовыми клизмами). Инструмент для него также не подходил, так-как у Николаева, как и у большинства его друзей, руки росли слишком близко к заднице и на нормальный труд были не способны. И тут под вывеской: «распродажа» Вовчик узрел то самое, что как нельзя кстати подходило для его отца и для кошелька Вовчика – это были дешевые, но крепкие подтяжки обанкротившейся фабрики «Красный Удмурт». Отец Вовчика был тщедушно – дистрофичным алкоголиком и брюки, несмотря на туго затянутый ремень, постоянно сползали, поэтому подтяжки были весьма кстати, да и бить в случае чего ими было неудобно и не больно, поэтому Вовчик имеющий с этого подарка и свою выгоду, долго раздумывать не стал и уже вскоре топал по дороге к дому, окрыленный удачной покупкой.

Вечером, любящий сын вручил родному отцу подарок, выбранный с таким тщанием. Николаев старший подарку обрадовался, сразу же нацепив подтяжки на брюки, отчего талия его поднялась выше сантиметров на двадцать. Но подарок оказался коварным… Мало того, что пьяные гости пару раз пристегнули виновника торжества надетыми подтяжками к спинке стула, потешаясь над потугами пытавшегося встать Николаева, так еще после того, как все спиртное было откушано, весь винегрет сожран, а гостям настала пора расходиться и расползаться по домам, с отцом Вовчика приключилась одна веселая история.

Решил Василий как подобает хорошему хозяину проводить гостей, да не до порога, а гораздо дальше, до автобусной остановки, дабы убедиться, что гости благополучно уехали и больше не вернутся. Вот стоят они, транспорт ждут, и тут у Николаева от непотребно смешанных компонентов праздничного стола началась бурная реакция в организме. Он уж и не помнил, что же успел проглотить его прожженный техническим спиртом желудок, но это было и не важно, вся феерия вкусов требовала выхода и немедленного сброса перебродивших отходов, грозивших под напором выделяющихся газов сорвать клапан сброса и залить жидкими фекалиями все штаны Василия, вплоть до носков.

Василий оглянулся, помимо гостей, на остановке была уйма народу и незапланированный сброс фекальных масс при таком скоплении людей, не входил в планы передовика производства. Вокруг остановки не было ни кустов, ни деревьев, лишь неподалеку маячила куча земли и темнело пятно свежевырытой траншеи. Василий кинулся туда, перемахнул через кучу и приземлился на дно канавы, увязнув по щиколотки в вязкой глине, одновременно сняв штаны и присев. Торжествующий вопль облегчения заглушил утробные звуки николаевского организма. В это время брюки влекомые мощными резиновыми подтяжками вырвались из вспотевших от волнения ладоней Василия и водворились на свое законное место. По заду Николаева разлилось тепло, в воздухе резко запахло свежеразмазанными фекалиями. Василий оглянулся назад, НА ЗЕМЛЕ НИЧЕГО НЕ БЫЛО!!! В проспиртованном мозгу Николаева всплыли образы жутких червей-калоедов, живущих под землей. Он вскочил, и с криками стал кидаться на скользкие стены траншеи, силясь выкарабкаться наверх и спастись от стремительных челюстей пожирателей фекалий. Пальцы Василия предательски срывались, вырывая куски глины со стен канавы, ноги засасывало в глину все глубже. Николаева охватил панический страх, чтобы отогнать видения, Василий стал бить себя лицу и плевать в невидимых чудовищ, тело его содрогали судороги. Неизвестно сколько бы сидел почетный кидало металла весь в говне и глине, если бы не беспокойство его верной супруги, пославшей братьев на поиски пропавшего отца. Парни услышав нечленораздельные звуки доносящиеся из траншеи, сразу все поняли и подобрав какую-то доску валявшуюся неподалеку, поставив её на стенку траншеи, как лестницу, помогли выбраться перепачканному глиной и собственным дерьмом папаше.

Наутро папика стал донимать «зеленый змий», он обвил голову и шею Николаева и стал сдавливать кольца змеиной плоти, вызывая у Василия жажду и головные боли. Змий требовал дань. Змий, курирующий Николаева был неприхотлив и обходился в качестве дани пайкой дешевого технического спирта, полученного в соседнем гараже из сосновых опилок.

Вот за этой пайкой Василий и поковылял, периодически морщась от сдавливающей боли и прикладывая руки к голове, дабы змеюга не удавил окончательно.

На счастье хозяева были дома и Николаев слегка притопив зловонной жидкостью змеюгу, повеселел. Походка его оживилась, праздник продолжался, Василий решил прогуляться в сторону старого парка.

На лавке окруженной заблеванной травой, использованными пластиковыми стаканчиками, да осколками бутылок, стоящей под обоссаными кустами, бывшими некогда частью городского парка, сидел Коля- дурачок и нажирался в одиночку. Подойдя ближе, Николаев заметил, что нажрался Коля уже неплохо, ибо держал стакан как-то манерно, и как отметил Василий, даже с выеб…ном – отставив указательный палец. Василий уже хотел дать в морду незадачливому Колюне, но тут заметил, что палец тот не отставлен, а попросту отсутствует. Оказалось – позавчера днем, на работе, Колян решив то ли вентилятор остановить, а то ли нервы пощекотать, сунул палец сквозь решетку к вращающимся от двухкиловаттного двигателя лопастям вентилятора. Палец, мгновенно оттяпанный железными лопастями, напоследок брызнув кровью, резво исчез в темных уголках цеха. Бедный Колян даже не почувствовал боли и не понял сначала, что произошло, а затем, узрев произошедшее, спрятал руку в карман, дабы от мастера не попало. Но кровь предательски сочившаяся из обрубка, пропитала вскоре все полы спецовки и Колян с бледным лицом был доставлен на медпункт.

Все бы хорошо, если бы наложенными швами дело и закончилось, да вот невезуха – докопалась на следующий день до Коляна комиссия, разбирающая несчастный случай. Как мол, да как так , ты, дурная башка, умудрился палец оттяпать.

– Как, как, да вот так, бля! – в сердцах выкрикнул Колян и решив продемонстрировать ситуацию наглядно, сунул одноименный палец другой руки к лопастям ветряного монстра, палец стукнув о каску начальника цеха улетел к своему собрату…

Вот и сидел теперь этот дурень, заливая горечь утраты паленой водкой.

Вообще, вся жизнь Коляна была наполнена бредовыми ситуациями и представляла собой излом, да вывих, чем в принципе, не отличалась от жизни всего его окружения.

Как-то раз, во время копки котлована в цехе, Колян наткнулся на какой-то кабель, и как положено, сообщил мастеру, тот, подойдя к котловану и оценив обстановку, указал обрубить кабель, ибо его нет ни на одной схеме, а следовательно его ещё монголо-татары зарыли и напряжения на нем нет.

Колян, зная о всеобщем раздолбайстве и не совсем поверив словам об отсутствии напряжения, отошел в сторонку, прицелился и метнул топор в ствол кабеля. Ярко-синяя вспышка на мгновение ослепила Колю-землекопа, вслед за этим в соседнем цехе стало подозрительно тихо, оборудование встало. Оказывается, кабель тот вполне рабочим был, да и проложен не так давно, но вот согласно схеме находиться он должен был быть левее на три метра. А что поделать, коли в огромной России расстояния издавна верстами мерили и на буржуазные метры особого внимания не обращали, а при ответе на вопрос о прохождении тех или иных коммуникаций водили рукой вправо-влево и говорили – « Где-то здесь»…

Другой эпизод жизни Коляна свидетельствовал о полнейшей отмороженности его организма в период алкогольного гона. Василий тот день помнил хорошо, так как являлся непосредственным участником событий…

Однажды их родная и дружная до третьей стопки бригада отмечала очередной Новый год. Собрались на даче одного работяги, ну и понеслось, как у гусар – крановщицы, спирт и драки. Когда все эти страсти улеглись, решено было баньку истопить, для более глобального перемирия. Только вот веников найти не могли, хозяин к тому времени уже в отключке был, и спросить было не у кого. Ну, Василий по углам пошарил, нашел веник какой- то не сильно потрепанный.

Колян, как самый баннутый, то есть на бане повернутый, первым париться полез. Схватил веник, пока другие мужики о себя листья не обмолотили и начал изо всех сил хлестать себя, завывая и кряхтя от ощущений, не замечая в пьяном угаре, что с каждым ударом на спине остаются кровавые полосы, словно от удара плеткой, как у провинившегося негра с плантации. Вдоволь напарившись счастливый и довольный Колюня выскочил в предбанник. Мужики, увидев исполосованное тело счастливого и ничего не замечающего собутыльника, схватили единственный веник и начали исследовать на предмет наличия березовых «сережек», кои забывают оборвать при поздней заготовке веников. Пробрав каждую веточку, «сережек» не обнаружили , зато нашли пучок стальной проволоки вплетенной в веник предназначенный для подметания пола, чтобы концы прутьев подолше не стирались и не обламывались…

А об Коляна дома еще жена швабру сломала, дабы по шлюхам не шастал и спину им под их «когти» не подставлял.

Посочувствовав товарищу, Василий побрел к дому. По дороге его чуть не сшиб соседский пацан – отморозок, гоняющий на самокате без тормозов с вершины горы. Процесс этот пацаненку очень нравился, особенно он любил проскакивать на полной скорости перед автобусами, иногда правда не успевал и со всей дури впечатывался им в борта. Шоферы к нему привыкли и лишь иногда добавляли газу, тренируя реакцию начинающего камикадзе. Родителям до его увлечения дела вовсе не было, вот и гонял он днями напролет, пугая прохожих.

Колян , проследив взглядом за удаляющимся вниз, к реке пацаном, вздохнул, зажмурил глаза, вспомнив как он когда-то так- же проскакивая на самодельном деревянном самокате пугал зазевавшихся прохожих и так же, как и Вовчик падал с черемухи ломая вечно стоящую под ней скамейку.

Жизнь старого рабочего квартала была такой – же унылой и заторможено – однообразной, как и его обитатели. И жизненный путь любого из них можно было спрогнозировать с точностью Гидрометеоцентра, который все же иногда ошибается…

***********

Глава 4 «Заброшка»

Вся школа пролетела как один день, не настолько быстро, насколько однообразно. Вовчик носился по улице с друзьями, строил шалаши, рыл ловушки для окрестных алкашей, ходил на реку, жег костры в лесу, кидая в них ампулы и баллончики от дезодорантов. Иногда, разжившись натриевой селитрой, пацаны делали «шипягу» – пропитывали газеты раствором селитры и, поджигая их, засовывали в стеклянные бутылки из – под растворителя. Опасная это была штука, много народу покалечила, но все же пользовалась большим успехом в пацанской среде, несмотря ни на что. Временами пацанам удавалось разжиться бражкой и устроить небольшое веселье, во время которого не столько пили, сколько блевали.

И вот постепенно приближалось отрочество – время, когда желания сильно превышают возможности, а редкие дельные мысли душатся обильно продуцируемыми гормонами. Легкая бражка давно уже сменилась разбавленным спиртом, на смену выкуриваемым листьям тополя и сосновым иголкам, пришли схожие с ними по запаху, но более крепкие сигареты «Прима», а на смену школе – пришло ПТУ.

Все свободное время Вована теперь проходило на близлежащей заброшенной стройке, среди полуразрушенных стен, битого кирпича и обгаженных углов чьих-то несостоявшихся квартир. Такая обстановка ничуть не смущала подростков, а крыша и стены надежно защищали не только от чужих глаз, но и от дождя и ветра. Прибежище пацанов представляло собой одну из комнат квартиры с заколоченными досками окном, принесенными со свалки продавленным диваном, ободранными креслами и дощатым столом, поверхность которого была обильно украшена матерными словами, рисунками на сексуальные темы и росписями постояльцев. Поверхность стола, на которой порой отражалась вся жизнь обитателей этого шалмана, по широте передаваемых образов и эмоций можно было сравнить со стенами некогда заселенной неандертальцами пещеры.

Вовчик сидел в прожженном кресле, глубоко провалившись в продавленный поролон и запустив пальцы в разросшуюся подобно дикому кустарнику шевелюру, задумчиво разглядывал заплеванный бетонный пол. Приятелей Вована пока не было и царящую тишину нарушал лишь периодически доносящийся с наполовину разобранной крыши стук листа жести, который видимо развлечения ради, старался окончательно сорвать легкий и теплый майский ветерок.

На Вовку нахлынули воспоминания. Он вспомнил, как еще совсем недавно на месте банального и плешивого дивана – книжки, стоял старый горбатый диван полувековой давности. Его пружины, подпирающие крепкую ткань своими мощными витками времен индустриализации, надежно поддерживали седоков, не давая провалиться тщедушным подростковым телам в металлическо-мочальные недра дивана. Казалось, что сия монументальная конструкция, оказавшаяся не у дел в чьей-то квартире и оказавшаяся на свалке истории, будет вечна. Но как оказалось, ни что не может устоять перед человеческой мыслью, в особенности, если эта мысль порождена в голове накачанного спиртом подростка.

Как-то, в один из осенних дождливых дней, когда даже жабы вешались от тоски и сырости, Говниш по своему обыкновению зависал на стройке, валяясь на горбатом диване. Говниш был под градусом, лежа на животе, он, чиркая зажигалкой, подпаливал торчащие из дивана клочки пакли, которой были щедро напичканы спинка и пухлые диванные валики по бокам. Пакля медленно тлела, наполняя помещение сладковато – едким ароматом.

– Мне бабка рассказывала, что раньше паклю и веревки из конопли делали – глядя на манипуляции Говниша, вдруг сказал Пуча.

– А она откуда знает то? – с недоверием поинтересовался Говниш.

– Дык, на Украине выросла, там они всем колхозом ее выращивали.

Ребята заржали, представив, как на украинских полях колышутся двухметровые заросли конопли и среди них весело копошатся смеющиеся колхозники.

Сказано это было явно зря. Говниш на мгновение отвлекся, задумался, вскинул голову, словно к чему – то прислушиваясь, и тут же принялся драть обивку дивана, выковыривая из-под нее клочья пакли. Не прошло и пяти минут, как на полу уже возвышалась приличная гора из содержимого некогда вполне приличного дивана, обивка которого теперь свисала рваными лоскутами, а пружины, спутавшись, торчали в разные стороны, словно грязные кудри окрестного бомжа.

Говниш поджег кучу и приготовился, как он выразился «никуево накуриться». Отсыревшая пакля горела с трудом, проникая в нос едким запахом старого тряпья, потных носков и изъедала слизистые подобно перцовому газу. В общем, нифига не вышло с накуркой на халяву, диван был безнадежно испорчен, а впоследствии пущен на дрова в холодную пору.

– Здорово, че грузишься? – тычок в плечо вернул Вована в настоящее. Перед ним стояли Говниш, Пуча и Дашка. Пуча поставил принесенный пакет на стол, звякнув стеклом наполненных чем-то банок.

– Вот, днюха вчера у отца была, хавчик остался, салаты. Маманя отдала, сказала, ешьте, один хрен пропадет.

– Без бухла есть, я сыт – выдал Вован.

– Блин, денег нет на бухло, а то можно было бы за сэмом сгонять к Муралихе.

– У меня только сороковник, на парикмахерскую – задумчиво протянул Вован – достало уже с этой копной на башке ходить, как лошара.

– Давай, я тебя подстригу – предложила Дашка – какие проблемы то, у меня машинка от деда осталась, сделаю не хуже парикмахерской нашей. На том и порешили.

Через полчаса веселая гоп-компания уже пировала. Салаты из сухариков, винегрет, холодный плов со слипшимся рисом, мятая картошка с тушенкой были разложены по пластиковым тарелкам, извлеченным из загашника. Несмотря на всю свою условную одноразовость, посуда использовалась далеко неоднократно, отчего вид имела подобающий обстановке, а именно – зачуханный и непритязательный. Литр самогонки стоял подальше от посторонних глаз, поближе к рукам спонсора вечеринки – Вована, так, чтобы на нее не могли покуситься незваные гости, как будто случайно постоянно забредающие на любое застолье, в каком бы укромном, глухом и отдаленном месте оно не проводилось.

Вовчик склонив голову, сидел на облезлом табурете со стаканом в руке, рядом мельтешила Дашка, щелкая рычажками принесенной ручной машинки, на полу валялись клочья волос – Вована подстригали. Вовка морщился, машинка не столько стригла, сколько легонько выдирала волосы, Дабы притупить болевые ощущения, Вовчик прямо вовремя стрижки пил самогонку из-за чего постоянно шевелил башкой, чем выводил из себя стригущую его и уже начавшую «косеть» Дашку. Дело медленно, но верно продвигалось, Вован покачиваясь, сидел на стуле.

– Тварь! – не выдержала этих шатаний Дашка и швырнула в отчаянии машинку в угол. Машинка, ударившись о голый бетон, разлетелась на куски.

Вован поднял глаза, в осколок зеркала на него смотрела какая то косая харя с башкой подстриженной на половину. Из стриженой половины головы, словно кусты репья, местами торчали пучки волос, нестриженная половина, вообще представляла собой копну сена, в которой повеселились пионеры.

– Все, подстригся – Вован понуро опустил голову – че делать то, как я ходить буду с такой башкой?

– Да не парься ты, сейчас за бритвой домой сгоняю, подровняем – Пуча потрепал приятеля по недостриженной голове.

Пуча вернулся быстро, не прошло и пяти минут, как уже стоял в дверном проеме с какой-то коробкой в руках. Подойдя к столу Пуча, поставив коробку на стол, открыл ее с таким видом, словно принес буханку хлеба жителям блокадного Ленинграда. В коробке лежала опасная бритва, кожанный ремень и кусок хозяйственного мыла.

– Чё, это ? – с удивлением спросил Вован.

– Бритва, мыло и ремень. У отца попросил – Пуча торжествовал.

– Странно как то… – протянуло задумчиво Дашка – А ремень зачем?

– Ууу, блондинко – заржал Пуча – ты че, а бритву чем точить?

– Секи сюда – Пуча ловко вынул ремень из коробки, нацепил его на гвоздь в стене, и, взяв в руки бритву, проворно начал елозить лезвием по коже ремня – Ща острее будет, чем меч у нидзи, у меня папка другого не признает и говорит, что станками да гелями лишь педики пользуются.

– Да, суровый у тебя батя – с уважением протянул Кешка- Говниш.

–И лицо у него суровое, как стена нештукатуренная – отскочив подальше не преминула съязвить Дашка.

– Ну тогда больше и не лезь к нему в коляску на мотик – пробубнил Пуча. К вечным подколам прыщавой Дашки он давно привык и лишних движений старался не делать, дабы не тратить понапрасну усилий.

– Ща мы из тебя модель сделаем – сказал Вовчику Пуча- ЧПОК и все.

– Не надо меня чпокать – напрягся Вован – побрей лучше.

Пуча полил голову Вовчика газировкой и, намылив хозяйственным мылом начал сбривать остатки волос.

Брить Пуча не умел, да и к тому же основательно поддал. Поэтому частенько срезал кусочки кожи с головы Вовчика. Бухой в стельку клиент Пучи этого, казалось, не замечал и дремал сидя.

– Ну вот и все! – Пуча обтер голову Вовчика салфеткой и плеснув самогонки на руки, похлопал Вована по гладко выбритой черепушке. Из глотки Вовчика вырвался душераздирающий крик, самогонка острыми иголками вонзилась в ранки оставленные бритвой.

Очнувшийся Вован взглянул на себя в осколок зеркала, лысина блестела в проникающих на стройку лучах солнца, и казалось даже на стенах отражаясь от нее, плясали солнечные зайчики. Изредка, на лоснящейся коже, там, где дрогнула рука парикмахера, были заметны свежие кровавые рубцы.

– Нормально – ощупав голову, промолвил Вован – на лето самое то.

На лестничной клетке загрохотали шатающиеся перила и посыпались обломки кирпичей.

– Гости идут – процедил сквозь зубы Кешка. Вовчик спрятал початую бутылку в дыру в стене, задвинув ее дряхлым креслом.

В комнату зашел Коляваня. Вообще-то это были два брата – Ванька да Колька, но так как они постоянно были неразлучны, да вдобавок были еще и близнецами, все их называли – Коляваня, чтоб не путать.

–Че, бухаем? – Колька с ходу сделав круг по комнате, взглядом быстро вышарил все содержимое комнаты, и не найдя ничего алкогольсодержащего, с вопросительной миной на лице уселся в дряхлое кресло.

– Ну, че? Где? – Ванька озвучил мысль брата, написанную на его лице.

– Че, где? – Вовка оглянулся?– Че надо, не понял?

– Бухло где? Чую ведь, что пили.

– Дак выпили – Говниш, с сожалеющим выражением лица сокрушенно развел руками – мало было, блин, самим не хватило. Сколь уж наскребли…

– А у нас вот чо есть! – Ванька торжествующе вынул из кармана флакон персикового освежителя воздуха.

– И чо? – Вован недоуменно покосился на Ваньку, как на идиота. – Нюхать что ли его собрались?

– Смотри сюда, темнота – Ванька подобрал ржавый гвоздь с пола, поставил баллончик вертикально вниз клапаном, и, нацелив гвоздь в серединку донышка, со всей дури долбанул по гвоздю обломком кирпича, раздалось шипение. Оставив гвоздь в дырке, Ванька направил донышко флакона в стакан, гвоздь выпал и в стакан вырвался фонтан жидкости, до тошноты наполнив комнату персиковым запахом. – Вот! – Ванька показал Вовчику полный стакан мутной жидкости.

– И чо? – Вована, казалось, заклинило от запаха – как вот ЭТО пить?

– Спокойствие, только спокойствие – промурчал Ванька, сунул руку в карман, и, достав пузырек йода, откупорил его и вылил в стакан. Дашка выбежала из комнаты, ее рвало. Колян сидел, спокойнехонько наблюдая за манипуляциями брата, судя по всему это им было не впервой. Дашка, утирая рот, вошла в комнату, пойло в стакане под действием йода неожиданно посветлело, и лишь на дне стакана был какой то бурый осадок

– Батя показал. Они такое на работе пьют, и через проходную пронести можно и вышибает неслабо. Здесь же спирт – семьдесят градусов!

Ванька поделил содержимое на два стакана и разбавил минералкой

– Будете?

Ребята лишь поморщились, их интересовал лишь один вопрос, когда Коляваня свалит, ибо в закутке в стене сиротливо стояло полбутылки самогона, куда более приятного и безопасного, нежели это персиковое пойло.

Коляваня тем временем, хлопнул оба стакана «персиковки» и, запустив пятерню в салат из бич-пакетов и сухариков, закусил.

– Жрете непонятно что, окорочков бы пожарили лучше, а я б пожрал – расплывшись в дебиловатой улыбке и поглаживая уже в шестнадцать лет свисающий набок живот, сказал Коляваня. Вокруг его голов витали сизоватые облака дешевого сигаретного дыма.

– Было бы на что покупать еще – пробубнил Говниш.

– Банки пивные собери под окном, да сдай – заржал Коляваня, хлопнув по подлокотникам кресла, отчего из них вырвались клубы пыли – ладно, хрен с вами, мы в подвал к пацикам пошли.

Когда шаги близнецов стихли, Вовик с облегчением вздохнул

– Слава богу, хоть третьего не родили, иначе вообще житья бы не было от этого Горыныча.

– Пойду сигналку налажу – сказал Говниш и ушел снова ставить кирпичи и натягивать проволоку, дабы новые гости не появились неожиданно.

Вовчик отодвинул кресло и достал початую бутылку

– Ну – с, продолжим…

Гости больше не появлялись, за окном смеркалось, самогон допили, салаты остались, но их уже никто не хотел. Вовчик неожиданно для себя погрузился в сон.

*********

Глава 5 «Броня крепка…»