Воспоминания и рассказы

– Все! – сказали курсанты, удивляясь моей наивности. – И комнату, и телевизор, и холодильник. Все продали.

– Кому? – опять не понял я.

– Курсантам, которые будут в эту комнату вселяться. Выбрасывают в окна только то, что отказались покупать, чтобы не досталось тем, кто будет въезжать, – пытались втолковать мне суть происходящего курсанты.

Теперь я начинал понимать суть происходящего. Накануне выпуска пятикурсников из училища, курсантам второго курса, которые будут после отпуска переселяться в общежитие, зачем-то заранее объявили, кто и в какой комнате будет жить. Эти курсанты и пошли к пятикурсникам выкупать комнаты, чтобы они в них ничего не испортили, и покупать некоторую бытовую технику, которую предыдущие жильцы не собирались забирать с собой. Так вот, в окна выбрасывали только ту технику, которую не купили, чтобы не досталась жадинам, отказавшимся покупать эту технику. На традицию, о которой мне толковали, это было мало похоже, уж с очень сильным душком она была, ведь выбрасывали не по традиции, а из жадности, чтобы бесплатно другим не досталось. Настроение у меня упало ниже некуда, с ним я и спустился в комнату дежурного. Здесь меня уже ждали четыре человека представителей промышленности, которые жили в свободной комнате на первом этаже.

– Что у вас здесь происходит? – спросили они меня. Мы еле зашли в общежитие, того и смотри, пришибут чем ни будь.

– Извините, – сказал я. – Я сам в шоке, говорят, что это у них такая традиция.

– Традиция? – удивились промышленники. – Кого вы выпускаете? Это же скоты, а не офицеры. И это наши будущие защитники?

Промышленники развернулись, и ушли к себе, больше говорить было не о чем. А мне было очень стыдно перед ними за наших курсантов. Уважение, которое я еще час назад испытывал к нашим выпускникам, куда-то бесследно исчезло. От всего увиденного у меня действительно был шок. Действительно, кого мы выпускаем? Позвонил начальнику курса и сообщил о происходящем на его курсе. Он рекомендовал мне не волноваться, такое перед выпуском всегда происходит. За окном периодически что-то грохотало, но я уже больше никуда не ходил. Курсанты успокоились и легли спать только под утро. Мне в это дежурство поспать так и не удалось. Утром, при докладе о дежурстве начальнику факультета, высказал свое мнение, что не нужно заранее распределять комнаты в общежитии, не нужно создавать прецедент с покупкой комнат, тогда может, и эта дурная традиция отомрет. Как-то, через несколько лет после этих событий, мои дипломники пригласили меня к себе в общежитие, чтобы отметить их выпуск. Я поблагодарил за приглашение, но отказался, мне хватило и одного раза присутствия на таком мероприятии. И слова, сказанные тогда мне промышленниками, надолго запомнилось, скорее всего на всю жизнь.

Ангел-хранитель

Говорят, что у каждого человека есть свой ангел-хранитель. Не знаю, как у кого, но у меня он точно есть. Я в этом не один раз убеждался. Думаю, что именно он неоднократно спасал меня в критических ситуациях, и именно благодаря ему я до сих пор жив.

Первый раз он спас меня еще в детстве. Как-то в третьем или четвертом классе мы с ребятами пошли в колхозный сад за яблоками. Сад находился на краю села возле колхозных камор. Он был небольшой, не больше одного гектара, и сравнительно старый. В нем росли только яблони, высокие деревья с широкими развесистыми кронами, которые ветвями уже соединились между собой. Яблоки там были разных сортов, но нам особенно нравились «заячьи мордочки», которые мы так называли, потому, что по форме они напоминали мордочку зайца или кролика. Такая яблоня в саду была всего одна и находилась всего в нескольких метрах от шалаша сторожа. Сторожем был старый дед, который поймать нас конечно-же не мог, но у него была берданка. Говорили, что она заряжена солью, и не очень хотелось получить заряд соли в задницу. Старшие товарищи говорили, что это конечно больно, но ничего страшного, нужно будет только некоторое время посидеть в воде, пока соль не вымоется. Чтобы не получить такой заряд нужно было прежде всего выяснить, где находится сторож. В саду мы его сразу видели, а вот если был в шалаше, то дело осложнялось, приходилось подолгу сидеть в засаде и наблюдать за шалашом. Но в шалаше ему было скучно одному, и он часто уходил к каморам поболтать с народом. Этим мы чаще всего и пользовались. На этот раз сторожа поблизости не было. Мы быстренько набрали за пазухи в майки вкусных яблок и пошли дальше, в колхозные шелковицы. До шелковиц было порядка полкилометра. Они занимали площадь около десяти гектаров и не охранялись. Там мы спокойно полакомились шелковицами и съели по несколько яблок. Небо начало затягиваться черными тучами, пришлось идти домой, чтобы не попасть под дождь.

Дойти домой до дождя мы не успели, он догнал нас, как только мы вошли в село, уже возле третьей хаты от края села. Спрятались под огромной вербой, в два обхвата взрослых мужчин, которая росла на обочине дороги. Дождь лил как из ведра, но под огромной кроной вербы было сухо. Сверкали молнии и гремел гром. Дождь шел долго, не меньше часа. Мы уже все яблоки съели, а он все не прекращался. Уже и крона вербы начала пропускать дождь, а он все шел. Наконец-то дождь начал стихать, уже было примерно одинаково, что под вербой мокнуть, что под дождем, и я предложил бежать домой.

Мы успели отбежать от вербы метров на пятьдесят, когда грянул гром такой силы, что все мы невольно присели. Оглянувшись назад увидели, что верба, под которой мы только-что стояли, вспыхнула как свечка. Видно мы родились если не в рубашках, то, по крайней мере, в майках.

Второй случай произошел много лет спустя, в Харькове. Я учился на пятом курсе военного училища, был уже женат и жил на Павловом поле. Вместе с женой и нашим соседом Мишей Лукъяненко, который также был с женой, мы возвращались домой из училища. Я только-что сдал очередной экзамен и мои мысли были все еще там, на экзамене, здесь, где мы находились, меня еще не было. Мы вышли из троллейбуса и подошли к пешеходному переходу. Горел зеленый свет, и я спокойно пошел по переходу, пошел один, остальные видели, что свет переключился на красный и остановились, а я нет, я был весь в своих мыслях. Они стояли раскрыв рты, и в ужасе смотрели на меня, никто даже крикнуть не смог. Машина прошла в пяти сантиметрах от моих ног, только руку немного задело, а так отделался просто испугом. Только теперь я наконец-то вернулся с экзамена.

Третий случай произошел года через четыре. Я уже был старшим лейтенантом, старшим помощником начальника связи дивизии по АСУ и ЭВМ. Однажды, когда я дежурил на командном пункте дивизии, ночью по АСУ был получен приказ «Боевой режим», который мог означать только одно – начало войны. Я даже не сразу понял, что получили. Как обычно, посмотрел на часы и с точностью до секунд записал время прихода команды. Поднял глаза на табло и обалдел, горел «Боевой режим». Первая мысль была почему-то не о выполнении этой команды, а о жене и дочери, которые сейчас мирно спали дома.

– Примерно через два часа начнется вывод из-под удара в полевой район. Нужно разбудить жену и предупредить, чтобы они успели подготовиться, – была первая мысль.

– Но если ракеты на нас уже летят, то они накроют городок уже через 45 минут, никого вывести не успеют. Если суждено им погибнуть, то пусть лучше погибнут во сне. Не нужно домой звонить. – такие мысли со скорость молнии пронеслись у меня в голове, и я вернулся к боевой работе.

Что-то меня смущало в этом приказе, через пару секунд понял – звук. Звук соответствовал приказу «Дежурный режим», а не «Боевой режим».

– Андрей Романыч, – сказал я дежурному по командному пункту, – звук не соответствует приказу. Узнайте, что полки получили.

Дежурный включил громкую связь с полками и спросил «Что получили?!»

– Не волнуйся, Андрей Романыч, – был ответ, – сейчас все подтвердим.

– Я спрашиваю какой приказ получили?

– Как какой? «Дежурный режим». Подтверждаем получение.

И сразу отлегло от сердца, значит наша аппаратура дала сбой. Это не война. Доложили о происшествии на вышестоящие командные пункты, и нам приказали отключить аппаратуру АСУ. Поскольку эта аппаратура входила в зону моей ответственности, то утром на боевом дежурстве меня заменили, и я приступил к поиску неисправности. Вот только поспал я после смены всего три часа, да и накопившаяся за предыдущие трое суток дежурства усталость сказывалась. Голова была немного чумная. Желательно было-бы еще немного поспать, но такой возможности у меня не было, устранение неисправности было на контроле у главного штаба.

Простой анализ ситуации показывал, что поскольку в полки приказ прошел правильно, то единственное место, где он мог исказиться, это блок преобразования команд для отображения на табло. Его я и начал осматривать. Все было нормально, никаких видимых повреждений не было. На всякий случай открыл заднюю крышку блока, чтобы посмотреть состояние ответных разъемов блока, вдруг где пайка нарушилась. Мое внимание сразу привлекла небольшая гетинаксовая плата, на которой навесным монтажом были припаяны несколько резисторов и конденсаторов. Два резистора были подгоревшими, один немножко, а другой довольно сильно. Скорее всего эта плата имела какое-то отношение к исследуемому блоку, поскольку была закреплена в непосредственной близости от него. Тогда следовало выяснить, резисторы недавно подгорели, или это случилось раньше, и к данному сбою они отношения не имеют. Если они горячие и сейчас – то имеют отношение, если нет – то не имеют, все очень просто. Я потрогал сильно подгоревший резистор пальцем, но не понял, горячий он или нет, так как получил сильный удар электрическим током. Вот что значит работать с чумной головой, я ведь даже изделие не выключил. Попросил дежурного выключить изделие и со спокойной совестью попробовал резистор еще раз. Получил еще один сильнейший удар током, абсолютно для меня неожиданный и не объяснимый, изделие ведь выключено. Параллельно этому сопротивлению был запаян конденсатор, на котором после выключения аппаратуры мог остаться электрический заряд, но конденсатор был небольшой емкости, и такого мощного разряда он не мог дать. Чтобы развеять сомнения, я решил его разрядить. Попросил начальника отделения АСУ принести пинцет. Приложил один конец пинцета к нижнему выводу конденсатора, затем второй конец пинцета приложил к верхнему выводу конденсатора и ……., едва успел закрыть глаза. Вспышка была как при сварке, половина верхнего конца пинцета сгорела, руку обожгло. Напрашивался неутешительный вывод: плата находится под напряжением. Но откуда? Изделие ведь отключено!

Попросил принести принципиальную схему пульта и начал с ней разбираться. Оказалось, эта плата является искрогасящей цепочкой контактора, включающего изделие. Напряжение с нее снимается только при отключении кабеля питания, причем там не просто напряжение, а 380 Вольт. Следовательно, с моей стороны только-что было три попытки самоубийства, и не погиб я только чудом. Меня спасло то, что я сначала прикоснулся к нижнему выводу конденсатора, где был корпус. Ведь стоило мне прикоснуться пинцетом сначала к верхнему выводу конденсатора, где были 380 Вольт, и последствия были бы жуткими. Почему конструкторы поставили такой опасный узел без всякой защиты от прикосновения, в далеко не безопасном месте, я не знаю. Я бы так никогда не поставил.

Я еще неделю искал причину сбоя в аппаратуре, но так ничего и не нашел. Заменил блок на новый из состава ЗИП, а старый отправил на завод. На заводе его еще месяц исследовали, но тоже ничего не нашли. Вот так закончилась эта история.

Следующая история произошла уже в Оренбурге, где я служил в должности инженера начальника войск связи армии. На командном пункте армии мы оборудовали пункт управления связью, и я, как ответственный за эту работу, заказал изготовление некоторых комплектующих для этого пункта в армейской мастерской связи. Выполнение этого заказа нужно было постоянно контролировать, так как начальник этой мастерской Василий Петрович постоянно снимал людей с этой работы и переводил их на более срочную, на его взгляд работу. Поэтому я каждый день ходил в мастерскую и проверял, что сделано за день. В тот день, разобравшись с поступившими документами, я оделся и в очередной раз пошел в мастерскую. Мастерская находилась достаточно близко: штаб, лазарет, с расположенной возле него строительной площадкой, учебный корпус, казарма узла связи с расположенным перед ней плацом, станция спутниковой связи «Корунд», и сразу за ней мастерская связи, порядка семи минут ходьбы. Впереди меня в том же направлении шла какая-то женщина. Я уже собрался ее обгонять, но тут мое внимание привлек солдат на строительной площадке, и я немного сбавил ход. Он стремительно спускался с едущего в нашу сторону башенного крана, перескакивая на лестнице крана через две ступеньки, явно рискуя сорваться при этом вниз. Находясь за три метра от земли он отпустил руки, спрыгнул вниз, упал, подхватился и бросился прочь от крана, который продолжал катиться в нашу сторону. Суть происходящего до меня еще не доходила, но мне все это показалось очень странным. Между тем кран докатился до конца рельсов, ударился о стопоры, и начал медленно наклоняться в нашу сторону. Мы с женщиной остановились и наблюдали за ним. Медленный наклон превратился в очень быстрое падение. Мы с женщиной как стояли, так и остались стоять на том же месте, не предприняв никаких попыток к спасению. Стрела крана, со шкивом на конце, рухнула в полутора метрах от женщины, я стоял в метре за ней. От гибели нас отделяло мизерное расстояние. В третий раз я был на волосок от гибели, но в третий раз все закончилось благополучно. Объяснить три случая спасения простой случайностью было уже невозможно, вероятность этого ничтожно мала. Здесь у меня впервые появилась мысль про ангела-хранителя, который, как говорили, есть у каждого человека. Я начал верить, что у меня есть ангел-хранитель, и, что именно он спасал меня во всех трех случаях.

На этом чудеса не закончились. Я все время пытался куда ни будь влезть, и только чудом все благополучно заканчивалось. Уже в Серпухове, когда я был преподавателем в военном училище, а дочь Лиля училась в школе, ее классный руководитель Галина Ивановна попросила меня повесить в классе несколько картин. Места где нужно просверлить отверстия и поставить пробки уже были отмечены. Сверлить нужно было со стремянки, что было не очень удобно, так как при более сильном нажатии на дрель стремянка отклонялась и пыталась опрокинуться. Поэтому усилие нажатия нужно было регулировать, чтобы не свалиться с высоты. Сверло с победитовым наконечником в бетон шло плохо, но тем не менее почти все отверстия я уже просверлил, оставалось последнее. Здесь сверло пошло в стену гораздо мягче, чему я очень обрадовался. Но радость было недолгой. Вдруг яркая вспышка, и я чуть не упал со стремянки. Конец сверла вместе с победитовым наконечником отгорел. Удара током я не почувствовал, так как корпус дрели был пластмассовым. Откуда в этом месте взялся электрический провод, я так и не понял, поблизости не было никаких потребителей электрической энергии, к которым он мог идти.

Еще один случай. Проживая в Серпухове я построил себе дачу. Правда назвать дачей то, что я построил, можно было только условно. Это была маленькая халупка с одним окошком, размером три на четыре метра. Тогда с большим трудом удалось купить один куб бруса 10×10 см, и четыре куба горбыля, из всего этого я и построил домик. Поскольку бруса было мало, а столбиков и стропил нужно было много, пришлось брус распиливать пополам на маленьком настольном деревообрабатывающем станочке. Пила на этом станочке была маленькая, делала пропил только до середины бруса, потом брус нужно было переворачивать и пилить с противоположной стороны. Так за два прохода брус и распиливался. Но для станка такой режим работы оказался недопустимым. Брус я распилил, но станок угробил, сгорел мотор. Мне удалось сдать его в перемотку, но там не оказалось проволоки нужного диаметра, и мне его перемотали немного другой проволокой, в результате чего он грелся, и нужно было не забывать контролировать степень его нагрева, чтобы он тоже на сгорел.

Я достраивал дачу, что-то опять распиливал на этом станочке. Периодически его отключал и рукой пробовал степень нагрева корпуса в районе пилы. Вот в очередной раз протянул руку к корпусу, чтобы проверить его температуру, и получил жуткий удар по руке. Спина моментально стала мокрой, я забыл выключить станок и положил ладонь на вращающуюся с бешенной скоростью пилу. Вся ладонь была синей, в некоторых местах содрана кожа, но рука была на месте. Опять дураку повезло. А ведь мог бы и без кисти остаться. Опять добрым словом вспомнил ангела-хранителя.

И еще одна, совсем короткая история. После увольнения из армии, на выходное пособие, я купил себе подержанный автомобиль ВАЗ 2103 в возрасте 15 лет. Но я был им доволен и несколько раз ездил на нем на Украину. Он меня никогда не подводил, никогда не ломался в дороге. Все поломки, как по заказу, происходили уже после возвращения из дальних поездок. Мы в очередной раз приехал из Украины, разгрузились возле дома, и я решил сразу отогнать машину в гараж, чтобы потом спокойно покушать и выпить пару рюмок коньяка, все-таки в дороге находились 16 часов, благодаря проезду через две таможни. Завел двигатель, и вдруг почувствовал запах бензина. Открыл капот и ужаснулся, весь двигатель был залит бензином, он буквально хлестал из-под входного патрубка карбюратора, в любой момент он мог вспыхнуть от искры распределителя зажигания. Выключив двигатель я осмотрелся. Патрубок от руки проворачивался, видно в дороге разболтался и сейчас окончательно его сцепление с корпусом карбюратора ослабло. Судя по всему, бензин начал вытекать только сейчас, иначе жена его запах сразу бы унюхала. Слава Богу, что этого не случилось в дороге, ведь мы могли сгореть вместе с машиной. Я не один раз наблюдал такие картины, это очень страшно. Спасибо и машине, она в очередной раз меня не подвела, и конечно-же ангелу-хранителю. Не знаю, как у других, а у меня он точно есть, и может быть даже самый лучший.

Стрессы

Военная служба сложна, опасна и непредсказуема, неприятные события происходят довольно часто, к ним со временем привыкаешь, и они воспринимаются как объективная неизбежность. Однако, иногда происходят из ряда вон выходящие события, которые даже таких закаленных на невзгодах людей как офицеры, могут привести к стрессу. За моей памяти, все такие события были связаны с секретными документами. Я тоже не избежал этой участи.

Впервые я испытал стресс на четвертом году своей службы, будучи старшим помощником начальника связи дивизии. Я, как обычно, работал с секретными документами, когда у меня начал болеть зуб. Небольшая вначале боль быстро усиливалась и вскоре стала невыносимой. Идти к зубному не хотелось, вспомнился Андрей Романович, который жутко боялся зубного кабинета, но которому недавно пришлось посетить зубного врача. Когда боль стала невыносимой, он набрался смелости, и пошел к зубному. Сел в кресло и даже позволил зубному врачу, молодой симпатичной женщине, осмотреть свой больной зуб.

– Будем сверлить, – сказала врач, отвернувшись от пациента, чтобы подобрать нужный бур.

Когда она к пациенту повернулась, того в кресле уже не было. Но боль усиливалась, терпеть ее уже не было сил, и Андрей Романович снова пошел к зубному, выпив предварительно для храбрости стакан коньяка.

– Я пришел, сверлите, – сказал он доктору, и сел в кресло.

– Да Вы пьяны, – унюхала запах спиртного доктор, – я не буду Вас лечить в таком виде. Уходите, и придете, когда будете трезвым.

– Никуда я не уйду, лечите сейчас, у меня зуб болит.

Слово за слово, разгорелся скандал, который закончился тем, что Андрея Романовича из кабинета увел вызванный для этого патруль.

Я зубного кабинета боялся в меньшей степени, но идти туда тоже не хотелось. А боль все усиливалась и стала нестерпимой, пришлось свернуть все дела и идти к зубному. В зубе обнаружилась дырка, которую врач рассверлила, и поставила временную пломбу с мышьяком. Тогда обезболивающие уколы не делали, зуб сверлили по живому, поэтому, когда бур доходил до нерва, пациент в кресле аж подпрыгивал, и громко кричал от боли. После такого сеанса лечения зуб у меня разболелся еще больше, о продолжении работы и речи не могло быть. С поликлиники я ушел домой, чтобы отлежаться, пока зубная боль немного утихнет. Я пролежал дома до пяти часов вечера, боль не утихала, но на работу нужно было идти, работы уже никакой не будет, но нужно хотя бы секретный чемодан сдать до восемнадцати часов. Заместитель начальника штаба подполковник Островский очень не любил, когда с секретными документами работали в нерабочее время, поэтому каждый день после восемнадцати часов интересовался у секретчиков, кто не сдал секретные чемоданы, и шел к нарушителю, чтобы узнать, что тот делает с секретными документами в нерабочее время. И тогда происходил примерно такой диалог.

– Товарищ капитан, Вы что здесь делаете в нерабочее время? – спрашивал Островский.

– Товарищ подполковник, да я вот не успел доделать, – далее капитан или майор пытался объяснить, что он не успел доделать.

– Пишите рапорт товарищ капитан, – советовал Островский, – что Вы в рабочее время не успеваете исполнять свои служебные обязанности, на Ваше место мы найдем офицера, который будет все успевать.

Поэтому все офицеры штаба старались секретные чемоданы сдавать вовремя. Мне тоже следовало поторопиться.

Я пришел в кабинет, открыл сейф, и пришел в ужас, пропал секретный чемодан, в сейфе его не было. У меня был шок. Если за каждый совершенно секретный документ мне дадут по семь лет, то из тюрьмы я выйду глубоким стариком. Куда же он мог деваться? Я не положил чемодан в сейф, или кто-то открыл его своим ключом и забрал чемодан? Сейфом этот ящик на четыре ячейки только назывался, я слышал, что ключи иногда подходили к другим сейфам. Но прежде всего нужно было проверить кабинет, вдруг я забыл положить чемодан в сейф. Осмотрел свой кабинет, осмотрел соседний, в который дверь вела из нашего кабинета, чемодана нигде не было. Спросил у солдата, делопроизводителя помощника по снабжению, не приходил ли кто в наш кабинет во время моего отсутствия. Солдат никого не видел.

Вспомнились рассказы офицеров о том, как иногда офицеров подставляли их лучшие друзья, чтобы занять должность, на которую планировался друг, и для этой цели прятали какой ни будь секретный документ друга. Я вроде бы никуда не выдвигался, меня можно было бы подставить только для того, чтобы занять мое место, но мое место всего лишь майорское, не очень завидное. Правда я, старший лейтенант, был на майорской должности, а два капитана в отделе связи, гораздо старше меня по возрасту, были на капитанских должностях, здесь могла быть и зависть. Я не знал, что и думать, кому мог понадобиться мой чемодан? Вспомнился недавно услышанный рассказ о происшествии в одной из южных бригад.

У полковника Мурашова, начальника штаба бригады, из настоящего сейфа, не чета моему, пропал совершенно секретный документ, приказ Министра Обороны, всего лишь один лист. Три дня поисков успеха не принесли, совершенно секретный лист как в воду канул. Назначили служебное расследование и полковника временно отстранили от должности, за утерю документа ему грозило семь лет тюрьмы. Стресс у полковника наверно был очень сильным, нервы не выдержали, и он застрелился. Полковника Мурашова похоронили, а на его место был назначен другой полковник, который решил навести порядок в кабинете, в том числе и из сейфа все лишнее выбросить. Солдатик, который влажной тряпкой протирал сейф, решил протереть и потолок сейфа, оттуда и упал пропавший совершенно секретный листок. Как позже пришла к выводу комиссия, порывом ветра, или воздуха при резком закрытии дверки сейфа, лист подбросило вверх и статическим электричеством притянуло к потолку, где он и находился все это время. Совершенно секретный документ был на месте, а человека уже не было.

Я не знал, что делать, до конца рабочего дня оставалось менее получаса, чемодана не было, в голове ни одной светлой мысли, да еще и зубная боль донимала. Сел на свой стул, подпер щеку рукой, чтобы зуб не так болел, и уставился в пол, думать уже ни о чем не хотелось. Через полчаса придется докладывать подполковнику Островскому о пропаже чемодана. Так я просидел минут десять, боль немного прошла, и я медленно стал поднимать голову. Взгляд уперся в мой секретный чемодан, который спокойно стоял в промежутке между глухой стенкой стола и стеной кабинета. Почему я его туда поставил, я до сих пор не знаю, обычно я всегда его ставил под столом у себя под ногами. Слава богу, чемодан нашелся, но от стресса, за эти сорок минут поисков я потерял лет пять жизни.

Через некоторое время об этом происшествии я и забыл. Дивизия проводила командно-штабные учения, во время которых я был посредником в восьмом полку. Учения прошли нормально. После их окончания, мы возвращались в городок на УаЗике командира полка, но, поскольку командир дежурил на командном пункте, старшим был начальник штаба полка, Николай Николаевич. Он и предложил мне ехать вместе с ним. Кроме водителя и нас с ним в машину набилось еще четыре человека, в том числе и секретчик с пистолетом и секретным чемоданом, который не захотел ехать автобусом, ему досталось одно из откидных мест за задними сидениями. Место в принципе нормальное, но туда забираться плохо, сначала нужно сложить спинку задних сидений, и только после этого туда можно залезть, перелезая через задние сидения. Но зато там сбоку никто не давит. Все были в возбужденном состоянии, обсуждали прошедшее учение. Когда въехали в Пермь, Николай Николаевич сказал, что здесь есть одно замечательное кафе, в котором готовят в горшочках вкуснейшую картошку со свининой и грибами.

– Так может заедем, – предложил кто-то из офицеров полка, – отметим успешное завершение учений.

– Да в принципе, можно, – согласился Николай Николаевич.

– Ты как на это смотришь, – спросил он у меня.

– Я за, – ответил я.

– Ну тогда заезжаем, – решил Николай Николаевич.

Подъехали к кафе, расположенному на перекрестке, образующем как бы небольшую площадь.

– А ты куда? – спросил он секретчика, когда тот вместе с остальными вылез из машины.

– Я тоже хочу, – ответил тот.

– А чемодан твой кто охранять будет? – спросил начальник штаба, – Или ты с ним в кафе попрешься?

– Да куда он денется из машины, – ответил секретчик, – водитель посмотрит.

– Ну смотри, – отвечать тебе, – сказал начальник штаба, и мы все пошли в кафе.

Кафе располагалось в небольшом, но очень миленьком подвальчике. Столики располагались в небольших нишах, поэтому мы видели только столик расположенной напротив нас ниши, соответственно и наш столик просматривался только с этой ниши, что всем понравилось. Играла тихая лирическая музыка и было очень уютно. Мы заказали по горшочку картошки с мясом и грибами, салат из огурцов и помидоров, и по стакану компота, от предложенного спиртного все отказались. Это фирменное блюдо в горшочках оказалось действительно обалденным, некоторые заказали еще по одному горшочку. Такой вкусной запеченной картошки я раньше никогда не кушал. Обычно в таких горшочках она была достаточно сухой, и кушать ее без салата было сложновато, здесь же, в горшочке был еще и какой-то очень вкусный бульон, вместе с которым эту картошку мы просто проглотили. Посидев с часик в кафе, мы вышли на улицу, и сели в машину, как говорится, согласно ранее купленным билетам.

– А где чемодан? – вдруг спросил бледный как мел секретчик, – Чемодана нет.

– Ты куда-то отходил? – спросил он водителя.

– Никуда, – ответил водитель, –. только на пару минут заходил в магазин за сигаретами.

– Ну вот, доигрались, – сказал Николай Николаевич, – хорошо еще, что в кафе спиртного не брали, хотя бы без отягчающих будет.

Все вылезли из машины. Сзади машины брезентовый верх был расстегнут, видимо через образовавшееся отверстие и вытащили чемодан, который стоял возле задних откидных сидений. Николай Николаевич подошел к двум мужикам, стоявшим возле кафе, и спросил: «Вы не видели, возле машины никто не отирался, пока нас не было?»

– Местный алкаш возле нее ошивался, – ответили мужики, – а потом побежал вон в ту улочку.

Мы бросились в эту улочку. Буквально за углом стоял вскрытый секретный чемодан. Алкашу бумаги были явно ни к чему. Николай Николаевич, несмотря на свой партийный статус, трижды перекрестился, а секретчик рухнул на колени перед чемоданом, и начал по описи проверять документы. Все документы были на месте, но самостоятельно встать с колен он не смог. Ему помогли подняться и отвели в машину. Кровь постепенно возвращалась к его лицу. Я вспомнил свое недавнее происшествие с секретным чемоданом. Интересно, а сколько лет жизни потерял сейчас он?

Позже я был переведен в управление армии, в отдел начальника войск связи. Штаб армии тогда еще размещался в центре Оренбурга, в старинном купеческом трех этажном особняке, расположенном в Матросском переулке. Это было уникальное здание. Высота потолков была 3,5 метра, толщина стен 1,5 метра, поэтому в кабинетах зимой всегда было тепло, а летом стояла приятная прохлада, несмотря на то, что за окнами стояла 45-ти градусная жара, и в обычных квартирах дышать было нечем. Кабинеты были светлые и просторные, на огромных окнах висели тяжелые, до самого пола шторы. Вот только мебель не соответствовала этой роскоши, столы были старенькие и невзрачные, под стать им были и стулья. В приличном состоянии были только два кабинета: командующего, и начальника штаба. В них стояли красивые столы, кресла на колесиках для начальников, и новые стулья для участников совещаний. Из-за этих колесиков недавно случилась жуткая трагедия. Прапорщику, коменданту здания, зачем-то понадобились колесики с кресла, и он решил их снять с кресла начальника штаба. Для этого он оставил открытым окно в кабинете начальника штаба, а ночью с чердака, через слуховое окно, по веревке спустил туда солдатика, одного из своих подчиненных. После того, как солдатик открутил колесики, прапорщик, с еще одним солдатом, попытались вытащить веревку с солдатиком наверх, но наверх она не шла, а для спуска вниз длины не хватало. Позвали еще двух солдат, чтобы вытащить бедолагу все-таки наверх. Несколько раз дернули посильнее, и веревка оборвалась. Солдатик упал на асфальт с высоты третьего этажа, а это порядка двенадцати метров, и сильно разбился. Прапорщика сразу же уволили, а солдатика, к сожалению, спасти не удалось, через два дня он умер в госпитале.

Шли очередные командно-штабные учения, и заместитель начальника войск связи полковник Петухов Анатолий Дмитриевич попросил меня, для его доклада командующему, получить в секретной части схему организации связи армии. Я получил эту схему и принес ее в конференц-зал, где шли заслушивания начальников служб. Анатолий Дмитриевич сказал мне, чтобы я здесь не светился, и ждал его звонка в своем кабинете, он позвонит, когда схема понадобиться. Схема была большой, полтора на два метра, поэтому ни в какой тубус не помещалась. Чтобы скрыть ее от посторонних глаз, я поставил ее, свернутую в рулон, за штору, еще и обернул ее этой шторой. Там ее вообще не было видно, если бы даже кто-то заглянул за штору. Схема Анатолию Дмитриевичу не понадобилась, мне он не позвонил, и я о ней забыл. Где-то через месяц, когда я получал секретный чемодан, секретчик спросил меня: «Товарищ старший лейтенант, а схема Вам еще нужна?»

– Какая схема? – не понял я.

– Которую Вы для учений брали, – напомнил солдат.

– Сейчас спрошу у начальника, – стараясь выглядеть спокойным ответил я, но почувствовал, как струйки холодного пота текут по спине.

Бегом, перепрыгивая через две ступеньки, поднялся на второй этаж и забежал в кабинет. Схема стояла за шторой, там же, где я ее и поставил. Вздох облегчения вырвался из груди. В нашем кабинете сидели три офицера и одна женщина, но никому и в голову не могло прийти, что за шторой стоит секретная схема. Больше в такие дурацкие ситуации я не попадал, но однажды стал свидетелем скорее комичной, чем трагичной ситуации, в которую попал Федя Шкурин.

С Федей мы вместе учились в военной академии. Майор Шкурин был веселым и жизнерадостным человеком, с громким заразительным смехом и чувством юмора. Сразу после поступления в академию нас, слушателей, предупредили, что теперь главная наша задача, это не потерять секретные документы, и не связаться с иностранкой, тогда мы гарантированно закончим академию, не зависимо от успехов в учебе. И вот мы сдавали очередной экзамен по секретной дисциплине. Федя перед экзаменом переволновался, и у него немного прослабило живот, буквально перед его заходом на экзамен. Федя вместе со своим секретным портфелем убежал в туалет, тем самым пропустив свою очередь. После возвращения он еще полчаса простоял под дверью аудитории, ожидая, когда выйдет с экзамена очередной слушатель, и ему можно будет заходить. Федя очень волновался, и ему хотелось поскорее сдать этот экзамен и снять стресс парой кружек пива. Наконец-то он зашел в аудиторию, но тут же выскочил обратно.

– А где мой портфель? – растерянно спросил он присутствующих.

– А нам откуда знать? – ответили ему, – Ты стоял без портфеля.

– Куда же он делся, – не мог понять Федя, – я ведь его вместе с вами получал.

– Наверно в туалете оставил, – вдруг осенило Федю.

Федя со всех ног бросился в туалет. В крайней от окна кабинке, которую полчаса назад посетил Федя, на подоконнике стоял его секретный портфель. От радости Федю еще раз прослабило, и он пропустил еще одну очередь. В итоге Федя экзамен сдал успешно, но последним. После экзамена мы всем отделением посетили пив-бар, где отметили успешную сдачу экзамена. Все радовались, что сбросили очередной груз в виде экзамена, Федя также пытался улыбаться, но в этот день он почему-то не шутил, и не было слышно его заразительного смеха.

Первая дальняя поездка

Из дому мы выехали пораньше, в четыре часа утра. И дорога и нас дальняя, и водитель, то есть я, еще не очень опытный. Машину, старенький ВАЗ-2103, купили только три месяца назад на подъемное пособие, полученное при моем увольнении из армии. Для этого пришлось съездить в Минск, там машины дешевле. Опыта вождения у меня практически никакого, проехал километров двести за рулем, пока ехали из Минска, потом поездил немного на пустой улице за гаражами, в основном отрабатывая езду задним ходом, и несколько раз съездил на дачу. Вот и все навыки. Возле гаража мне нужно было проехать между двумя, стоявшими близко друг к другу машинами, но я не рискнул это делать и попросил убрать одну машину.

– Да и так проедешь, там зазор сантиметров по пять будет, – сказал мне тогда один из водителей.

– Можно конечно попробовать, – согласился я, – только я сегодня первый день за рулем.

– Нет, не нужно пробовать, я сейчас уберу машину, – испугался моих экспериментов водитель.

На следующий день я съездил еще и на заправку. Заправился я быстрее, чем впереди стоящая машина, которая заправлялась из другой колонки. Чтобы отъехать, мне нужно было немного сдать назад, но меня подпирала другая машина, и поскольку я не был уверен в своих навыках, то решил подождать, пока отъедет впереди стоящая машина. Водитель задней машины начал сигналить, требуя, чтобы я уезжал. Пришлось выйти из машины и подойти к нему.

– Извините, а Вы не посмотрите, чтобы я в Вас не въехал, пока буду сдавать назад, а то я только второй день за рулем. – попросил я этого водителя.

– Нет-нет, не нужно сдавать, лучше подождем, пока впереди машина отъедет, – принял правильное решение тот водитель.

Вот с такими навыками я теперь и ехал на Украину. По совету Сережи, соседа по гаражу, в дорогу я надел военную форму, а то, по его словам, из этой поездки я могу вернуться и без машины, и без прав. Он как в воду глядел.

В машине нас четверо: я, жена, дочь и попугай Гоша в клетке. В отличие от всех нас, попугай очень умный, он знает несколько десятков слов и разговаривает целыми предложениями, причем свои изречения выдает всегда к месту. Попугай разговаривает всю дорогу, не отстает от него и жена, а мы с дочерью Лилей в основном молчим. Жена у нас за штурмана, и едем мы по атласу автомобильных дорог СССР. За дорожными указателями я следить не успеваю, поэтому где и куда поворачивать отслеживает жена. Иногда поворачиваем не туда, куда нужно, и тогда начинаем ругаться, выясняем, кто из нас в этом виноват. Один раз уже проехали в ложном направлении километров двадцать и пришлось возвращаться. На незнакомой дороге все-таки сложно ориентироваться.

Подъехали к очередной, но какой-то очень странной треугольной развязке. Нам нужно поворачивать налево, но на этой дороге висит «кирпич», ехать нельзя. Другая дорога уходит куда-то вправо, и сколько видно глазу, налево с нее никто не поворачивает. А посередине этой треугольной развязки стоит гаишник. Придется у него спрашивать, как нам ехать дальше. Движение по дороге очень интенсивное в два ряда, поэтому, чтобы потом не пробираться к гаишнику через поток машин, я останавливаюсь недалеко от него на левой стороне дороги. Он меня увидел и уже идет к нам.

– Почему нарушаем? – спрашивает он меня.

– А что я нарушил? – не понял я. – Я только хотел спросить, как мне здесь налево повернуть?

– Вы на глазах у представителя ГАИ одним колесом уже пересекли линию «островка безопасности».

Я осмотрелся. Действительно, одно колесо моей машины уже стояло на зебре. Вот так влип. Минут тридцать гаишник читал мне лекцию о правилах вождения. Сокрушался о том, что взять штраф с меня он не может, а протокол нарушения составлять ему нет смысла, так как еще неизвестно, накажут меня за это нарушение или нет, а он кучу клиентов потеряет, пока будет его выписывать. Увидев очередного нарушителя он оставил меня в покое и бросился к нему.

– А налево мне все-таки как повернуть? – спросил я его вдогонку.

– Езжай направо, там метров через триста будет разворот, – наконец-то сообщил он мне нужную информацию.

Поехали дальше. Одни машины ехали по трассе очень быстро, другие еле тащились. Понаблюдав за ними я понял, что медленно едут местные жители, а быстро – те, которые едут на дальние расстояния. И они, в отличие от нас, наверняка знают дорогу, поэтому, если держаться за ними, то можно избежать ошибок при поворотах. Да и жена уже начала на меня наезжать, почему я плетусь со скоростью сто километров в час, так мы два дня будем ехать. Я пристроился за одной из таких машин, ехавшей со скоростью 120 км/час. Дорога хорошая, и скорость для меня уже приемлемая. Так мы проехали километров триста. Водитель этой машины явно хорошо знал дорогу, и я, следуя за ним теперь был уверен, что мы едем правильно. Однако все хорошее рано или поздно кончается. В каком-то населенном пункте обе машины за превышение скорости остановили гаишники. Водителя передней машины один из них увел в свою машину, а второй подошел ко мне.