Проект Садовник. НАЧАЛО

Подоспела череда осенних праздников, которые раз за разом выбивали из наших рядов самых лучших и проверенных специалистов. Мужики приходили утром на работу, как зомби, с серым лицом и трясущимися руками. Тревожный бегающий взгляд осматривал столы в поисках антидота: бюксиков, (флаконы для жидкости, используемой на производстве, с плотно закрывающимися крышками) наполненных чистейшим медицинским спиртом, положенным по технологии при пайке микроэлектронных плат, и только получив противоядие, их тела к обеду приходили почти, что в норму, что позволяло приступить к работе.

— Но, как бы тяжело нам бы не было, — говорили они, — это нас не сломает, и страна получит все почести, которые она заслуживает.

В такие дни Владимир Моисеевич уже больше не мог материться, а только ходил и громко шипел на всех, как рассерженный гусь. К этой традиции старожилы пытались приобщить и меня, но тут у них вышел полный облом. Во первых Владимир Моисеевич заявил, что не даст споить перспективную молодёжь, и если он об этом только узнает, то астрономическими штрафами за растление малолетки, они не отделаются. А во вторых, как в прошлой жизни, так и сейчас, мой организм совершенно не переносил спиртное. В прошлом мире, самым крепким из напитков, который я мог себе позволить, был кефир. Специальных экспериментов я над собой не проводил, это выяснилось случайно. В возрасте восьми лет, в старом сарае, мною была обнаружена подшивка взрослого журнала "Крокодил", за несколько лет, которая стала моим любимым детским чтивом. В одном из номеров мне попалась серия последовательных картинок, сопровождаемых стихотворным текстом. Текст я забыл, но картинки помню и сейчас. На первой был изображен добрый отец, угощающий своего тинэйджера пивом, далее студенческая вечеринка, затем ещё несколько картинок на данную тему, и последняя изображала огромную лужу, в которой плавал бывший тинэйджер, с красным носом, вместе с двумя свиньями.

Эта советская манга, почему-то глубоко запала в мою детскую душу, и я впоследствии усердно отказывался от всего, что содержало градусы, и поэтому мой организм прошел проверку алкоголем, только в институте. Во время осенних сельхоз работ, на которые нас отправили уже на первом курсе, вечером в бараке отмечали одновременно дни рождения трех девушек, обучающихся со мной на одном потоке, и откосить от предложения этих нимф сказать тост, выпив за здоровье и красоту милых дам кружку шампанского, у меня не получилось. Они были сами во всем этом виноваты! Впитав данное количество алкоголя, мой мозг произвел аварийное отключение, и поэтому, получив полный контроль над собой, мое тело, не придумало нечего лучшего, чем по-тихому, чтобы никого не волновать, отправиться пешком домой в город. Отсутствие моей тушки было замечено уже под конец праздника, перед самой командой отбой. Надо сказать, что наш барак располагался в центре необъятных хлопковых полей, и до ближайшей развитой человеческой цивилизации, к которым не причисляют студентов, было по прямой не менее пяти километров. Так что вздумай я поиграть в прятки, то прятаться мне было-бы негде. Команда отбой была заменена командой свистать всех наверх. Из всех способных самостоятельно передвигаться после выпитого спиртного, были сформированы, не взирая на пол и возраст, поисковые отряды. Им были вручены доступные автономные источники света, включая самодельные факелы, и получив инструкцию: без меня назад не возвращаться, все они были отправлены на мои поиски.

Мое бренное тело было обнаружено уже перед самым рассветом, сладко спящее на хлопковой грядке, со счастливой улыбкой на лице. Я был единственный, кто выспался этой ночью, а вечером на собрании, после тяжелого трудового дня, посвящённому данному инциденту, было оглашено: каждый, кто предложит мне, что то более крепкое, чем кефир, должен будет быть подвергнут жесточайшей обструкции. Возражающих и воздержавшихся не было. Все горячо одобряли это решение, чтобы избежать, подобные инциденты в будущем. В связи с данными обстоятельствами, сделать из меня истинного патриота, по примеру старших товарищей, у моих сослуживцев, не было не единого шанса. Помучились они со мной, потрепали себе нервы, да так и отступили от своего замысла. Что с ущербного возьмёшь?

Со времени запоминающейся встречи с просто Марией, прошёл почти месяц. Никто не звонил мне по подаренному смартфону, не напоминал мне, кто я есть такой, и какая ответственность лежит на "избранном". Обо мне, как будто забыли, или просто отпустили с миром. Первые дни я страшно нервничал, ожидая свалившиеся на мою голову напасти и санкции, но день шёл за днем, а божественной кары всё так и не было. Производственные проблемы всё больше вытесняли жизненные, уходящие все дальше и дальше в глубины сознания. Я зверски уставал на работе, и мыслям о бытие мирозданья в голове просто не было места. Всю голову занимала одна большая мысль: как бы мне, наконец, выспаться, по-человечески. Кстати о подаренном смартфоне. Это была очень крутая вещь, как не посмотри. Хоть не было и намёка на фирму производителя, её возможности поражали воображение, а тарифный план с роумингом по всему миру, с автоматическим пополнением счета с денежных средств какого-то европейского банка, был просто чудом. В телефонной книги смартфона находился только номер сотового Марии, который видимо был к нему прибит гвоздями, в момент изготовления аппарата, потому что удалить его ради интереса, несмотря на все мои профессиональные попытки, я так и не смог. Во всей этой огромной ложке меда, была совсем крохотная бочка дёгтя: девайс был вызывающего розового цвета, украшенный стразами, а может быть и настоящими брильянтами, кто их там разберёт, и поэтому появляется с ним на людях, мне было бы явно не комильфо. В связи с этими обстоятельствами, данный агрегат, оказался засунутым мной в самый дальний угол тумбочки, где и был успешно забыт.

Как говорят: у всего есть своё начало и свое окончание. Закончился и очередной трудовой марафон по сдаче квартального плана. Впереди светила яркой звездой радости первая за последний месяц нерабочая суббота. В связи с этим встал не актуальный ранее вопрос: чем бы таким заняться в появившееся свободное время, чтобы порадовать душу и тело. Была-бы хорошая погода, можно было бы замутить со знакомыми девчонками и ребятами шикарную поездку на природу в лес, с поеданием шашлыков, в приготовлении которых меня признали мастером, танцами, играми и другими обязательными молодёжными процедурами, о чем была предварительная договорённость. Душе хотелось солнца, летнего тепла, и чтобы девушки в красивых открытых купальниках, но непрекращающейся мелкий нудный дождь, гасил всякую надежду. Перенести данное мероприятие под загородную крышу тоже не получалось. Родители знакомых ребят, у которых были свои дачи, решали аналогичную задачу тем же способом, а значит нам нечего не светило. Запасным вариантом стало решение провести запланированный отдых в большой комнате девчонок с пятого этажа, правда, уж без костра и жарки шашлыков на природе, но с остальной обязательной программой без изменений. Что бы, наконец, выспаться и быть готовым на подвиги, ради прекрасных дам, на гулянке, я улегся спать в пятницу вечером, когда солнце ещё не спряталось за горизонт и золотило своими закатными лучами комнату, а просыпаться намеривался в субботу не раньше обеда. Сказывалась накопившаяся усталость, и поэтому в сон я провалился мгновенно.

Пробуждение было странным. Меня разбудило легкое щекотание ступней ног и низкий женский голос произнёс: "Вставай, засоня! Твой друг Степка, уже, наверное, полсела поднял своим криком, вызывая тебя идти на рыбалку. Ты же с вечера с ним уговорился выйти пораньше, затемно". Женщина говорила по-русски, но с каким-то легким акцентом. Я сел, широко зевнул и попытался открыть глаза, слипшиеся после крепкого сна. Наконец мне это удалось сделать, растерев их кулаками, и они так и остались широко открытыми. Моему взору предстала не моя комната в общаге, где я вечером отрубился, как убитый, а какое-то помещение, скудно освещенное стоящей на столе керосиновой лампой с закопчённым стеклом. Сидел я, на тёплой с вечера, лежанке русской печи, прикрытый лоскутным одеялом, а в ногах стояла крепкая пятидесятилетняя женщина, и щекотала меня. Не успел я нечего предпринять, как моё тело, принадлежащее худенькому пареньку лет девяти-десяти, соскочило с печки с криком:

— Я мигом, тетя Оксана, — и начало быстро натягивать на себя штаны и рубашку.

— Миха, давай скорей собирайся — проговорил белобрысый паренек, видимо мой одногодок, стоявший у входной двери в комнату и державший в одной руке потрёпанный картуз, а в другой самодельные удочки. Рядом с ним стояло металлическое ведёрко, которое он поставил на пол, прежде чем снять свой головной убор.

— Иди сначала умойся, торопыга — проговорила женщина, которую моё тело назвало тетей Оксаной, и, отобрав схваченное Михой пальтишко, которое он хотел одеть после натянутых растоптанных сапог с отрезанными голенищами, подтолкнула к выходу из комнаты.

В сенях обнаружился рукомойник, подойдя к которому моё детское тело начало процесс умывания, разработанный ещё Томом Сойером, но творчески переработанный и дополненный. Были намочены указательные пальцы обеих рук, которыми были наскоро протерты оба глаза. На этом процесс умывания, по понятиям Михи, был успешно завершён, и он хотел уже потянуться к висевшему рядом расшитому рушнику, чтобы вытереть свою "умытую" физиономию, но я не позволил ему это сделать. Не встречая никакого сопротивления, я перехватил управление телом Михи и провел умывание по всем правилам, как привык. Это обычное утреннее действо, вызвало недоумение в глазах друга, и полную ошарашенность тети Оксаны, которые исподволь подглядывали за умыванием, через приоткрытую дверь. Данный факт так поразил женщину, что дальше, без всяких напутствий мне было вручено пальто, узелок с продуктами, ведерко, удочки я взял сам, и с божьим благословением, вместе со Степкой, был отпущен тетей Оксаной на все четыре стороны.

Выйдя на крыльцо с другом, я увидел, что только начало светать. Пройдя по улице, состоящих из белых хаток с расписными наличниками, таких же, как и та, в которой жил Миха, мы вышли на окраину и углубились в, подступавшей прямо к околице, лес. Степка был любителем поговорить и являлся аккумулятором всех сельских новостей, и сплетен, которыми щедро делился со мною по пути. Я же молча шел за ним по едва заметной тропинке, редко отвечая на его монологи и соображая, что ещё придумали сотворить со мной Мария и Ко.

Была ранняя весна. Деревья стояли еще совсем голые, но снег уже сошёл. Я находился, судя по хатам и акценту тети Оксаны, где то на территории Белоруссии или Украины. Судить о времени пребывания, по окружающей обстановке, тоже было затруднительно, но тут Степка начал рассказывать с юмором, как сегодня утром два местных полицая, после вчерашнего перепоя, ни свет, ни заря, запрягали лошадь, чтобы ехать в районную комендатуру, и при этих словах, у меня засосало под ложечкой от предчувствия предстоящих неприятностей.

Вдалеке послышался шум авиационных двигателей, от пролетающей в стороне группе самолётов. Я их не видел, из за деревьев, но звук резал слух своей непривычностью. В детстве, в своей прошлой жизни, я часто бывал в гостях у своего лучшего друга. Одноэтажный дом, в котором он жил, стоял в створе взлетно-посадочной полосы ЛИСа (летно-испытательная станция авиазавода), и я всегда, по возможности, когда был у него, выбегал на улицу под могучий рёв винтов, от которого звенела посуда в серванте, чтобы полюбоваться заходящей на посадку на малой высоте, прямо над головой, огромной соткой (самолет АН-22). Тот звук винтов меня завораживал своей мощью и какой-то надёжностью, а этот своими металлическими стучащими нотами вызывал только раздражение.

— Фашистские гады опять на бомбёжку полетели — со злостью проговорил Степка. — Ничего! Знающие люди рассказывают, что товарищ Сталин уже разработал план генерального наступления и всем фрицам скоро придёт конец. Вместе с нашим партизанским отрядом, под руководством Дяди Вани, мы, всем миром, ему в этом поможет, путём уничтожения местной гитлеровской сволочи в округе.

Про партизанский отряд Дяди Вани я, что то, где то читал, но вспомнить, с наскоку не смог, а расспрашивать Степку куда попал, не решился, зная про его болтливый язык, представляя, что он будет рассказывать завтра в селе о своём друге Михе, который замучил его на рыбалке идиотскими вопросами. Поэтому я предпочитал мало говорить, а больше слушать своего многословного друга, получая нужную информацию из его монологов.

Цели своего путешествия мы достигли часа через три, когда солнце уже проглядывало сквозь голые вершины деревьев, что при безоблачном небе, обещало весенний тёплый день. Это откровенно радовало, потому что в своём куцем пальтишке, я уже основательно подмёрз. Сенька тоже иногда вздрагивал от холода, хотя температура была плюсовая. Мы вышли к небольшому озерку, образованным бобровой плотиной на не широком ручье с кристально чистой водой. Первым делом был собран хворост и организован небольшой костёр, чтобы согреться и прийти в себя после дороги, а затем началось волшебство рыбалки. Для меня это действительно было волшебством, так как на рыбалке я был в первый раз, и все для меня было чудом. Поэтому я доверил этим заниматься телу Михе, который, как и Степка в этом вопросе были профи, а сам решил наслаждаться новыми впечатлениями, но всё нарастающее чувство тревоги, скребло кошками на душе. Когда в ведерке уже было с десяток мелких рыбёшек, на огонь был поставлен маленький котелок, и началось таинство приготовление ухи. Хотя в прошлой жизни мне ни разу не удалось побывать на рыбалке, и моим девизом был, что лучшая рыба-это колбаса, приготовить классную уху я мог. Жена с дочерью периодически устраивали себе рыбный день: с утра в выходной гнали меня в ближайший гастроном за толстолобиком, по возращению из которого я чистил и разделывал купленную рыбу, а женщины в это время так доставали меня своими вопросами и советами, что я им вообще запрещал появляться на кухне. Данное распоряжение они с радостью выполняли и приходили туда, только чтобы сесть за накрытый стол. Правда, надо сказать, что всю грязную посуду после моего трудового подвига они безропотно мыли сами, без привлечения к этому процессу мужской части населения квартиры.

В узелке, который собрала тётя Михи, было всё, чтобы приготовить отменную уху. Степка продолжил таскать из воды мелочь, а я переключился на стряпню, взяв управление телом полностью на себя. Занятые, каждый своим делом, мы так увлеклись, что потеряли бдительность и не заметили несколько человек, вышедших из густых кустов и тихо подошедших к нам. Неподдельный ужас, мелькнувший в первый момент в Степкиных глазах, сменился узнаванием. На его лице расцвела радостная улыбка, от нежданной встречи с друзьями. Подошедшие мужики были одеты в пятнистые полушубки, перетянутые ремнями, а на плечах у них висели ППШ. Я не большой знаток оружия, но эти автоматы с круглым магазином, тысячи раз виденные в старой кинохронике и художественных фильмах о войне, мною были опознаны сразу. Это, скорее всего, были местные партизаны, и раз их узнал Степка, то они не были переодетыми бойцами зондеркоманды, которые отличались особой жестокостью, используемые немецким командованием, для дискредитации партизанского движения в глазах местного населения, путём жестоких убийств.

— Как улов, рыбачки? — проговорил один из подошедших партизан, подмигнув мне, и протянув руку для рукопожатия Стёпке.

— Нормально, дядька Панас, — ответил он, с гордостью и достоинством пожимая протянутую ему взрослым руку. — Присаживайтесь к огню. Скоро будет готова уха, и не откажите, пообедайте с нами за компанию.

— Благодарствую, конечно за приглашение Стёпка, но тут вам, рыбачки, и самим маловато будет. Котелок же небольшой, да и нам не досуг. Немцы в селе есть?

— С утра не было. А два их местных холуя, чуть протрезвев, намылились опять в город за указаниями, и вернуться обратно, как обычно, затемно вдрызг пьяные.

— За хорошие вести, ребята, отдельное спасибо. Мы сегодня заглянем к вам вечерком в деревню, на огонёк. Поэтому не прощаемся, — сказал дядька Панас, и группа бесшумно растворилась в ближайших зарослях.

Как и предсказывал Стёпка, уха скоро была готова. Котелок был снят с огня, и мы, вооружившись деревянными ложками, усевшись возле него, друг против друга, стали есть, приготовленное мною варево.

Я не большой любитель ухи, и она в моих кулинарных предпочтениях стоит на последних местах, но эту я ел с огромным аппетитом. Видно на вкус блюда повлияло то, что обедали мы на природе, и то, что она была приготовлена на живом дымном костре из только что выловленной нами рыбы. Можно сказать, без лишней скромности, это была лучшая уха, приготовленная мною за всё время. Степка, тоже не отставая от меня, усердно наворачивал ложкой и нахваливал. Как это и бывает, котелок внезапно опустел, но нам хватило. Мой друг, вдумчиво облизывая ложку, заявил, что во мне проснулся великий повар, и поэтому сразу после окончания школы, тем более, что мы скоро добьём фрицев и война закончиться, я должен буду обязательно ехать в Москву, поступать в училище, где готовят на поваров. После этих слов, я хотел пошутить на счёт особенностей обучения в кулинарном техникуме, обнародованных Геннадием Хазановым, но не стал этого делать. Стёпка бы не понял, а доходчиво объяснять монолог, мне не хотелось, так как терялся весь юмор.

После такого наивкуснейшего обеда и согретые ярко светившим солнцем, мы оказались во власти ленивой истомы. Делать нечего не хотелось, а сытый живот требовал покоя и умиротворения. Начальный азарт пропал, да и клёв был значительно хуже, чем с утра, и поэтому, наловив рыбы, чтобы только не стыдно было бы появиться дома, мы собрались и отправились в обратный путь. Всё время, пока мы шли домой, вдохновлённый сегодняшней встречей с партизанами, мой друг, находился в приподнятом настроении, и говорил, не закрывая рот. Со слов Степки, дядька Панас, который руководил в отряде Дяди Вани группой разведчиков, являлся его другом, и обещал по дружбе устроить его в отряд. После произнесения мной самых страшных детских клятв о молчании, мне был продемонстрирован найденный им револьвер-наган с двумя настоящими боевыми патронами в барабане, который он теперь постоянно носит с собой, и это значит, что он придёт в отряд, как настоящий партизан со своим оружием.

Вероятно из за непрекращающегося монолога Стёпки, разбавленного моими немногочисленными репликами, или потому что дорога была уже мне знакома, путь домой оказался намного короче, чем утром на рыбалку. Вернулись в деревню засветло, и, договорившись встретиться вечером на посиделках, мы разошлись по домам.

Сдав тёте Оксане весь свой улов, который она обещала пожарить в сметане завтра на обед, и отказавшись от ужина, сославшись на то, что мы со Стёпкой очень сытно поели днём, занялся накопившейся за день мужской работой. Пока ещё не стемнело, прибил обвалившуюся полочку, отремонтировал расшатавшуюся лавку, натаскал воды из колодца. Родителей у Михи, в чём теле я сейчас обитал, не было. Отец ушёл на фронт добровольцем в первые дни войны и пропал без вести. Свою маму он похоронил, ещё год назад. Жить к себе его забрала тётя, которая тоже была одинока. Она любила Миху, как родного сына и заменила ему мать и отца. В этом доме он был старшим и единственным мужчиной и, не смотря на свой юный возраст, старался во всём помогать по хозяйству.

Когда стрелки на стареньких ходиках показали восемь часов вечера, я спросил разрешение у тёти Оксаны пойти на посиделки. Получив его со словами долго не задерживаться, Миха отправился к дому, где жил закадычный друг Стёпка, с кем я сегодня был на рыбалке. На завалинке этой хаты, по вечерам собирался ребячий мелкий бомонд, в котором, любивший почесать языком говорливый друг Михи, постоянно верховодил, рассказывая невероятные истории, будто бы произошедшие с ним лично.

После захода солнца на улице похолодало, но не сильно, так как весенний день был на удивление тёплым, и температура сейчас была почти комфортной. Черный небосвод был усыпан яркими звёздами, которые висели так низко, что их хотелось взять их руками и, на счастье, положить несколько штук в карман. Расположенная между ними половинка луны, сияющая в ночном небе, с видимыми невооруженным глазом кратерами, давала столько света, что при желании можно было, не напрягаясь, читать газету. Такую красоту, убитую световым безумством современной рекламы, в городе уже не встретишь, и я откровенно наслаждался всем этим видом.

Хата, в которой жил мой друг, находилась на этой же улице, почти в центре, рядом с управой, а так как село было не большое, дошёл я быстро. Веселье уже было в самом разгаре. Несколько девчонок и ребят, нашего со Стёпкой возраста, сидели рядком на завалинке, тесно прижавшись плечом к плечу и лузгали семечки, а мой друг, стоя перед ними, рассказывал, в лицах, о сегодняшней рыбалке, где мы повстречались с героическими партизанами, всё, что можно, приукрашая и привирая. После того, как я подошёл, мелкий бомонд дружно подвинулся, освобождая немного места, и насыпал мне в руку семечек, тем самым принимая в свою тесную тёплую компанию.

Увидев меня в ряду слушателей, Стёпка обрадовался и воодушевился, появлением ценного свидетеля его подвигов. Он стал сочинять ещё с большим размахом, требуя от меня подтверждения своего правдивого рассказа, что я и делал с удовольствием, кивая головой в спорных местах повествования. От меня не убудет, а другу Михи приятно. После Степкиного рассказа пошёл общий разговор о сельских новостях. Выяснилось, что партизанская группа осталась переночевать в селе. Разговор был прерван ржанием, и мы всей гурьбой побежали к управе, чтобы посмотреть, как умная лошадь Зорька, сама привезла вусмерть пьяных полицейских из города. Зорьку мы распрягли и отвели на конюшню, а тяжеленных фашистских прихвостней, вместе с недопитой бутылью самогона, оставили трезветь в телеге, не сообщив об этом некому из взрослых. Ночью будет холодно: простынут, заболеют, так им окаянным и надо. Посидев ещё не много, разошлись по домам: сначала девчонки, а потом и мы с ребятами.

Когда я зашёл в единственную комнату хаты, ходики показывали десять минут одиннадцатого. Тетя что-то шила, сидя на лавке рядом с лампой, а на столе меня дожидалась кружка молока с краюхой хлеба, домашней выпечки. Сняв верхнюю одежду, я не слова не говоря пошёл умываться, чем опять привел тётю Оксану почти в шоковое состояние своим ненормальным поведением, и если она хотела мне высказать за моё позднее возращение, то, наверное, передумала и промолчала. Потом был невероятно вкусный ужин.

Такое чудесное сельское молоко и домашний хлеб, я городской житель попробовал только однажды, в далеком прошлом детстве, когда в первый и единственный, раз меня взяли с собой родственники за грибами на машине в дальний лес. Наш москвич, в котором мы ехали, остановился в небольшой деревне, к которой не было подведено даже электричество, что для меня, городского жителя, было удивительно и непонятно. На сигнал клаксона, из дверей деревянной избы, вышла молодая женщина, а между её ног на улицу выскочил рыжий котёнок, который задрав коротенький хвостик со всех ног, как бы показывая дорогу, устремился к ближайшему колодцу. Женщина узнав, что нам надо, вернулась в избу за хлебом и двумя трехлитровыми пустыми стеклянными баллонами. Всё это время, котёнок сидел у цели своего побега и призывно мяукал, что вызывало у меня недоумение. Отдав нам два каравая она, наконец, подошла с банками к колодцу, и, покрутив ручку, наматывая цепь на барабан, подняла большое ведро, полное свежего ледяного молока, чем привела мелкого рыжего гурмана в неописуемый восторг. Наполнив взятые баллоны, и налив немного в баночку из под рыбных консервов, стаявшую здесь же для котёнка, она опустила ведро обратно в колодец и отдала нам молоко. За всю эту вкуснятину мы заплатили тогда, как сейчас помню, пять рублей. Больше такого молока и такого хлеба в прошлой долгой жизни мне, к сожалению, попробовать не удалось, и вот здесь ко мне вернулся непередаваемый вкус из моего прошлого детства.

Поблагодарив тётю за вкусный ужин и пожелав ей спокойной ночи, чем опять её удивил, я разделся и забрался на своё спальное место на тёплой печке. Тётя спала на никелированной кровати, стоящей в закутке между печкой и стенкой за занавеской. После длинного, насыщенного дня, тело Михи, и я вместе с ним, наслаждалось долгожданным теплом и покоем, а у меня в мозгах крутились события сегодняшнего дня. Мне казалось, что я упускаю что важное, и что приближается большая беда. Уже тётя Оксана потушила лампу и легла на кровать. Кромешную тьму в комнате разгонял только свет лампадки перед иконой, а я всё крутился с боку на бок, одолеваемый тяжёлыми мыслями.

Незаметно уснул только под самое утро, а тётя Оксана, видно зная, что я проворочался всю ночь, не стала меня будить, и поэтому слез с печки и оделся, только тогда, когда часы ходики показывали половину второго дня. Тётя, переделав всю работу на улице и накормив скотину, растапливала печку, ворочая кочергой берёзовые поленья. Со двора раздался приближающийся лай собак и треск мотоциклов. В село, судя по всему, входили немцы. И тут мой взгляд упал на незамеченный вчера самодельный календарь, висевший рядом с оконцем, на котором была обозначена сегодняшняя дата: двадцать второго марта тысяча девятьсот сорок третьего года. Это был последний фрагмент разрозненных знаний, который был мне нужен, чтобы мой мозг самостоятельно определил, где я нахожусь.

— Как называется наше село? — только и смог просипеть я вмиг пересохшим горлом, мгновенно покрываясь с головы до ног липким холодным потом, хотя в хате было довольно прохладно.

Удивившись очередному моему заскоку, тётя Оксана всё же ответила с сарказмом: — Если ты запамятовал, то знай и гордись, Миха, что наше родное село уже почти двести лет носит название Хатынь.

Крик застыл в моем стянутым спазмом горле, ноги подкосились, и я как куль свалился на пол. Тело Михи отказывалось мне повиноваться, и я нечего не мог предпринять. В этот момент дверь в комнату распахнулась, и в неё вошли двое: добродушный немец в полевой форме, в очках, каске, с автоматом наперевес и полицай. Полицейский, в отличие от немца был одет в чёрную форму с пилоткой на голове. За спиной у него висел карабин.

— Выходите во двор — сказал с улыбкой полицейский, судя по выговору украинец, — вас там уже заждались.

— Ироды, оставьте мальчика в покое! Видите ему плохо! — прокричала тётя и замахнулась кочергой, которую всё ещё держала в руках. Это было последнее, что она смогла сказать. Прозвучала кроткая очередь из автомата, и тётя Оксана со стоном упала на пол рядом со мной. На платье, в районе живота, у неё расползалось огромное кровавое пятно. Мне хотелось кричать, но я не мог. Ком стоящий в горле, не пропускал звуки. И только слёзы ручьём катились по неумытым щекам Михи.

— Легко отделалась — прокомментировал убийство полицейский, а затем перевёл свой взгляд на меня, и добавил: — а ты, Сталинский выкормыш, получишь за все сполна. Я об этом позабочусь лично! — после чего схватил меня за шкирку и как мешок потащил на улицу.

После этих слов полицейского, память услужливо напомнила мне видео, просмотренное на YouTube, где Украинские нацики, красуясь на фоне трупа шестилетнего мальчика и разрушенного снарядом дома в Горловке, произносят примерно те же самые слова, только слово Сталинский, заменяют на фамилию действующего президента России.

Ног я не чувствовал, и поэтому сам идти не мог. Пнув меня несколько раз по рёбрам, и видя, что это не даёт результата, полицейский продолжил тащить дальше лёгкое тельце Михи. Из соседних хат полицейские вместе с эсесовцами выгоняли мужиков, женщин с детьми. Некоторые строения уже горели. Постоянно слышны были крики, стоны, плач детей, лай собак, автоматные очереди. Вдоль улицы, по которой гнали людей, стояли немцы, державшие в руках поводки огромных овчарок, которых натравливали на тех, кто не хотел идти, или пытался убежать. Около своей хаты, где мы вчера вечером тусовались, раскинув руки, лежал балабол Стёпка. Рядом с ним валялся его заветный револьвер. Несколько пуль, из автоматной очереди, попало в голову, поэтому смерть его была мгновенной, и ему не ведом будет тот ужас и та боль, которую уготовили нам эсесовцы.

Большой колхозный сарай, в который сгоняли людей, находился на краю села. В советское время, до войны, его использовали для хранения сельхозинвентаря, и поэтому, как бы в насмешку, сохранился огромный противопожарный щит, выкрашенный в красный цвет, и написанном на нём предупреждении об аккуратном обращении с огнём. Строение было окружено автоматчиками. Напротив открытых ворот стояло несколько мотоциклов с сидящими в них мотоциклистами в армейской форме, в люльках которых были закреплены пулемёты. Чуть в сторонке, около легкового автомобиля и двух крытых грузовиков, в плащах и фуражках, стояла, переговариваясь, группа офицеров, вокруг которой крутился кинооператор, выбирая лучшие планы для съёмки. Всё было, для них, буднично и привычно. Как напишут позднее: немецкая армия проводила стандартную акцию устрашения, в ответ на действия белорусских партизан. Хотел бы я посмотреть на лица этих нелюдей, если бы вместо нас, у них на виду, в сарае сгорали заживо их любимые жёны и дети.

Подойдя к дверям сарая, полицай просто закинул меня внутрь, как мешок с картошкой, и отошёл в сторону, чтобы не перекрывать поток людей, идущих на казнь. Меня подхватили на руки, отнесли в сторону и посадили, прислонив спиной к стенке сарая. Повсюду слышались, плачь детей и причитания женщин. Люди начали догадываться о своей участи, когда немцы, загнав последних селян внутрь, заколотили двери сарая и стали обкладывать стены соломой, поливая её бензином, но мозг их отказывался понимать, ещё на что-то надеясь, не веря, в то, что в мире существует подобная бесчеловечная жестокость. Подожжённый с нескольких сторон и облитый бензином, сарай загорелся сразу. Последнее, что осталось в моей памяти, это тлеющая рубаха, потрескивающие волосы на голове, непереносимая дикая боль и крики сгорающих заживо людей.

Я лежал на своей постели в общаге. За окном была ночь. В комнате тоже стаяла темень, чуть разгоняемая отблесками уличного освещения. Тело моё горело, видно у меня была высокая температура. Мне было страшно, как никогда раньше. Я только что сгорел заживо. Встав с кровати, нечего не соображая, как зомби, на автопилоте, пошатываясь, прошел по коридору общежития до душевой кабинки и в чём был, залез под ледяную струю, не чувствуя холода. Сколько стоял в душе, я не помню, потому что мозг опять отключился.

Повторно пришёл в себя опять в своей постели: лежал весь мокрый, но в отличие от первого раза в комнате горел свет, а от входной двери до кровати тянулась цепочка высыхающих лужиц. Надо было брать себя в руки и приходить в себя. Переодевшись в сухие трусы и майку, бросив мокрую одежду под кровать, я улёгся на кровать соседа, которая была не намокшая и чистая, моля бога чтобы он не появился до того времени, как я смогу заменить ему постельное бельё на свежее. Меня трясло, как в лихорадке. Я не мог даже на минуту закрыть глаза, так как сразу вставали картины погибавших детей. Так и лежал, упёршись невидящим взглядом в потолок. Мой пожизненный застарелый пацифизм слазил с меня, как кожа с обгоревшего на солнце курортника. Я впервые в жизни смог бы, наверное, убить человека, хотя этих фашистов нельзя было назвать людьми. Это были сбесившиеся, от своей исключительности звери, которых надо стрелять на месте без всякой жалости, чтобы они не распространили своё превосходство на весь мир.

Только под утро провалился в спасительное беспамятство. В этом состоянии и был вечером найден девчонками, которые пришли узнать, какого чёрта я не иду помогать им готовить сабантуй. Они же и вызвали скорую помощь. Приехавшие врачи привели меня в чувство, проведя первичный осмотр. Опытных специалистов бригады удивило то, что кроме высокой температуры у меня не было никаких других признаков начинающегося заболевания, что и помогло мне отбрыкаться от переезда в больницу. Вкатив мне пару уколов, взяв с девчонок обещание, что они за мной присмотрят и в случае ухудшения самочувствия снова позвонят, скорая помощь уехала, оставив меня вместе с охающими и причитающими подружками. Сказав им, что после уколов мне уже намного лучше, и сиделка не нужна, а только желателен покой вместе с тишиной, выпроводил их из комнаты.

Впереди у меня была очередная бессонная ночь. Запах свежего шашлыка, позднее принесённого болящему, сердобольными сабантуйцами, ассоциируемый с запахом сгорающих людей, вызвал долго не прекращающиеся рвотные порывы. Есть я не мог, и не хотел. Организм принимал только крепкий свежезаваренный зелёный чай. Искусственный Интеллект Наблюдателя нанёс по мне точно выверенный удар, достигший своей цели, попав прямо в яблочко. Даже, если бы вместо этого преступления состоялось моё знакомство с рукодельницей Ильзой Кох (эсэсовка из лагеря Бухенвальд, которая занималась изготовлением перчаток, сумочек, абажуров из кожи понравившихся ей заключенных, с которых сдирали её заживо, чтобы не попортить материал), эффект воздействия был бы намного меньше. В Хатыни я готов был бы пойти на всё, даже заключить кровавую сделку с дьяволом, чтобы спасти людей и наказать эсесовцев за это жуткое действо. Мне наглядно показали, что прими я предложение с инициацией, изменение хода событий было бы лёгкой задачей и зависело только от моего желания.

И это, как я понимаю, была только первая демонстрация. Последующие испытания, чтобы помочь мне принять правильное решение, будут намного более жестокими и доходчивыми. Кто знает, каких высот инферно, достигло развивающееся человечество во множестве миров. У меня не было выбора. Мне сделали предложение, от которого я никогда не смогу отказаться. Даже моя смерть приведёт к автоматической инициализации, а сойти с ума мне не дадут. Тяжело поднявшись с кровати, я доковылял до своей тумбочки и достал из её глубины розовый девайс, о котором не хотел даже вспоминать. Номер Марии, набранный из телефонной книги смартфона, ответил сразу же, как будто она сидела, и только ждала моего звонка в три часа ночи.

— Привет сестрёнка! Как дела? Что так долго не звонила? — послышался её весёлый голос на фоне смеха, криков и задорной танцевальной музыки.

— Приезжай, пожалуйста — только и смог проговорить я. — Мне очень хреново.

— Выезжаю! Жди! — и в смартфоне зазвучали сигналы отбоя.

Глава 4 Выбор

Встречать девушку, хоть и являющуюся, по её собственным словам навороченным компьютером, в трусах и майке было не прилично. Положив смартфон на тумбочку и нацепив, спрятанные за мокрой одеждой под кроватью тапочки, поковылял в умывальник, чтобы привести себя в более менее приличный вид. В здании общаги стояла такая тишина, что около двери моей комнаты было слышно, как капает вода в раковине плохо закрытого крана. Слава богу, храпунов, на этаже где я жил, не было. Межкомнатная акустика была великолепной, и от их ночных концертов, если бы они были, можно было бы повеситься. Не первый год живём, знаем, имеем опыт. Подойдя к лестнице, я присушился. На пятом тоже было тихо. Сабантуйщики закончили гудеть, и приступили, скорее всего, к дегустации главного украшения праздничного вечера — клубнички. Бог им в помощь и весёлого пробуждения.

Умывшись и причесавшись, глянул на себя в большое зеркало, висевшее на стене, рядом с дверью в коридор. Видок еще тот. Меня прямо сейчас можно снимать в фильме, с участием вампиров, зомби и другой нечисти, а затем выдвинуть на получение Оскара за лучший грим. В уколах, которыми меня угостили медработники, скорее всего, присутствовало успокоительное, так как меня перестал колотить озноб и немного успокоились нервы, только в груди осталась тупая ноющая не проходящая боль. Вернувшись в свою комнату, я первым делом, вытащил из под кровати, свои мокрые трусы и майку и засунул их куда подальше, а затем застелил обе кровати, притом свою еще совсем мокрую. Только успел натянуть на себя джинсы, как услышал настойчивый стук в дверь, которая затем открылась и в комнату вошла Мария.

Я автоматически посмотрел на часы. С момента моего с ней разговора прошел всего один час. С учетом того, что между Москвой и Тулой чуть больше двухсот километров, а шума двигателей летающей техники за окном не было слышно, то прилетела она, скорее всего на метле. А что? С неё станет, да и прикид у неё был подходящий. На неё была надета белая маечка с короткими рукавчиками, которая спереди была разукрашена пиктограммой с вписанным в неё черепом. Внизу она плавно переходила в коротенькую юбочку в чёрно красных тонах. На ногах высокие, почти до коленок, мягкие сапожки с ремешками и примерно семисантиметровым каблуком. По моему мнению, на таких, не только ходить, но и стоять невозможно. Завершающими штрихами образа были: черные чулки в крупную круглую сетку, черный кожаный ошейник, нарукавники в поперечную черно-красную полоску и обыкновенные перчатки без пальцев, в которых спецназовцы ходят на задание. Длинные черные густые волосы собранные в два хвоста, были украшенные красными прядями. Это чудо девушка оглядела меня, молча взяла за руку, посадила рядом с собой на кровать, обняв меня за плечо и с силой прижав к себе, сказала, только одно слово: — Рассказывай.

Услышав это, я заплакал. Не знаю, она сделала это по наитию, или покопалась в моей памяти, но так поступала в детстве моя мама, когда хотела меня успокоить и поддержать, видя, что её сыну очень, очень плохо.

Я подробно рассказывал Марии о событиях, произошедших со мной в Хатыни, и крупные слезы текли по моему лицу, но с каждой слезинкой, выкатившейся из моих глаз, отступала, мучившая меня боль. Она не спрашивала, не уточняла, а просто молча слушала моё повествование, не перебивая, и за это, я был ей бесконечно благодарен. После окончания рассказа, когда у меня высохли слёзы, и я окончательно успокоился, за окном уже светало. Резидент Наблюдателя встала с кровати и сухо сказала:

— Одевайся. Я не хочу светиться здесь с тобой в таком виде. Поедем в номер гостиницы, где мы первый раз с тобой беседовали. Там я приведу тебя и себя в порядок. Я, так поняла, что ты почти готов к принятию решения. Тебя нельзя заставить, но это не игра, и наш выбор относительно твоей кандидатуры, до того момента, когда локальное время этой кальки не совпадёт с датой изъятия тебя из мира Альфа-ноль, нельзя изменить. А это значит на тебя продолжиться давление Наблюдателя. Потом, у тебя появиться выбор: либо остаться здесь, либо вернуться в мир Альфа-ноль в момент изъятия, плюс бесконечно малый отрезок времени. Но, на данный временной промежуток, нам обязательно нужен Садовник, и поэтому тебе теперь никак не отвертеться. Брось капризничать, как маленький, ты же взрослый, умудрённый опытом мужик, который всё понимает, и начинай готовиться к решению по инициализации. В гостинице мы обсудим все нюансы.

Её монолог полностью подтвердил те выводы, к которым я до этого пришел. В этой ситуации у меня не было выбора. С меня не слезут, и мне всё равно придётся подчиниться, только при этом надо будет умудриться протолкнуть своё особое условие. Хотя сегодня и было воскресенье, я оделся так, как постоянно одевался для поездки на работу. Увидев это, Мария громко фыркнула, но от комментариев отказалась. Еще бы ей не фыркать: вместе, учитывая её прикид, мы смотрелись, как принцесса и нищий. Закрыв комнату на ключ, я подставил ей руку, за которую она взялась и мы, словно пара влюбленных, пошли к выходу. Идти под ручку с такой девушкой огромное наслаждение, и если бы не грядущие события, я был бы на седьмом небе от счастья. Для воскресения в общаге ещё было слишком рано. Здесь, в этот день недели, к этому часу некто с кровати не слазит, а некоторые даже с подружки на ночь, и поэтому до выхода из здания, мы добрались, никому не попавшись на глаза. Вахтёра, тёти Маши, на своём рабочем месте не оказалось, но входная дверь ей уже была освобождена от накладного амбарного замка, и мы вышли на улицу. Как в общежитие раньше попала моя гостья, для меня оставалось полной загадкой. Прислонённой к стенке метлы, как ожидалось, на которой прилетела Мария, я не обнаружил, зато на парковке стоял черный гелендваген G65, который при виде её радостно мигнул габаритами.

Водителем Мария была таким, словно училась вождению у самого бога, да наверно в этом случае, так и было в реале. Если бы она, от нечего делать, пристроилась подрабатывать пилотом в формуле один, то эти соревнования смело можно было закрывать, так как победитель всегда был известен заранее. В этот утренний воскресный час улицы города были девственно пусты, и преодолеть несчастные пять километров до цели нашей поездки, несмотря на повороты, было для неё делом пяти минут. Спустя этот отрезок времени, я уже входил в холл гостиницы. На ресепшене, как будто специально, седела та же язва, которая провожала меня в прошлый раз. Увидев посетителя гостиницы и узнав его, она уже открыла было рот, чтобы сказать мне очередную колкость, как следом за мной вошла моя спутница, что и заставило её резко прикусить себе язык.

Нацепив на лицо выражение полного счастья, как будто она, только что нашла на дороге тысячу долларов, девушка на ресепшене, с выражением щенячий радости в глазах, разразилась речью о том, как она рада сама, и руководство компании в её лице, принимать в гостинице очаровательную постоянную клиентку. Прервав на полуслове этот спич, Мария, взяв в одну руку предложенный ключ, а другой меня под руку, сказав замолчавшей служащей, что нам некогда слушать её болтовню, повела меня в знакомый номер. В этот раз мы сразу прошли в непроверенную мною в прошлый раз спальню. Предложив, мне чтобы я раздевался и ложился в постель, она достала из принесённой с собой сумочки странный предмет. Это был прозрачный цилиндр, размерами и формой похожий да дамскую сигарету. С одного конца прикрытый белой заглушкой, он полностью был заполнен красной, как кровь, жидкостью. Прочитав в моих глазах недоумение и невысказанный вопрос, Резидент произнесла:

— Это не то, о чем ты подумал. Данный предмет не активатор, а просто очень хорошее лекарство, которое поможет твоему организму, справиться за короткое время с последствиями перенесённого тобой шока. А говоря о твоей невысказанной мысли, так это надо делать не здесь, да и не так.

С этими словами Мария сняла с цилиндра заглушку. Оказавшимся под ней мягким белым шариком, похожим на жвачку, она дотронулась до моей руки, и инъектор намертво присосался, в точке прикосновения, к ней. Через прозрачные стенки было видно, как убывает, наполняющее его вещество, после окончания которого, цилиндр отвалился от руки, как обожравшаяся кровью пиявка, и тут же растаял в воздухе без всякого следа.

Моё тело охватила невероятная нега. Мысли стали свободными и воздушными. Печали пропали вместе с проблемами. На душе стало тепло и уютно, как в детстве рядом с мамой. Глаза сами собой закрылись, и я провалился в глубокий сон без сновидений.

Пробуждение было нормальным. Судя по времени, я проспал всего несколько часов, и сейчас была вторая половина воскресенья. Лекарство, которое применила Мария, точно не было навороченным наркотиком. После приема наркотика не чувствуешь себя так, словно месяц пробыл в санатории и со здоровьем всё в полном порядке. Это было явно, что то другое, и судя по инъектору, произведённое не в этом мире. Одежда, в которой я приехал, исчезла, зато рядом на кресле лежал шикарный костюм тройка, который дополняла белая рубашка с подобранным под цвет костюма галстуком. Рядом стояли наимоднейшие туфли. На столике примостилась оригинальная коробочка, в которой лежал комплект, состоящий из заколки для галстука и запонок, украшенных нехилыми брюликами. Меня явно собирались задвигать в сливки общества.

В спальню зашла Мария. За то время, что я спал, она не только умудрилась где-то достать для меня костюм, готов поспорить, что он будет сидеть на мне как влитой, но и полностью поменять свой имидж. Теперь это была не красавица ведьма, а скромная дочурка миллионера. Коротенькое простенькое платьице с расклёшенной юбочкой, в меру украшенное золотом и брильянтами, выгодно подчеркивало её великолепное тело, и делало её образ просто неотразимым, с чем полностью был согласен мой оживший "близкий друг".

— Чего лежим, кого ждём? — тут же наехала она на меня. — Нечего симулировать болящего. Я проверяла только что! Теперь со здоровьем у тебя полный ажур, как у спортсмена. Вставай, приводи себя в порядок и одевай обновку. Надеюсь, ты не разучился ещё носить костюмы? У нас мало времени, но много дел! Сейчас мы идем обедать в ресторан, а вечером запланировано посещение местного театра. Пора выводить тебя в свет. Завтра с утра ты идёшь на работу и пишешь заявление об увольнении. Затем берёшь обходной лист и прикладываешь максимум усилий, для того чтобы к вечеру приказ начальником был подписан, а послезавтра я забираю тебя в Москву. Можно было бы наплевать на увольнение и уехать сразу, но официально продуктивней.

— Всё сказала, чёртов арифмометр в платье? — ответил я, с трудом сдерживая накатившую на меня злость. — Теперь слушай меня и не смей, перебивай. Вы со своим долбаным Наблюдателем загнали меня в угол и мне не отвертеться. Поэтому я вынужден принять ваше предложение. Отмучаюсь, как нибудь! Текущий срок, четырнадцать лет — не пожизненный. А вдруг и понравиться мне ходить в юбке взяв в руки ненавистный флаг ЛГБТ? Но у меня, к вашей чёртовой компании, есть всего одно условие, которое вам будет не сложно выполнить: я продолжу работать на фирме и жить нормальной, для меня, жизнью, а спасением человечества буду заниматься в свободное от работы время. Судя по рассказам, если я всё правильно понял из твоих объяснений, система позволяет это сделать.

— Но почему? — Мария от неожиданности даже присела на кровать — Алиса, а значит и ты, фактически самый богатый человек в этом мире, да и во всех остальных, наверное. Все твои запросы, и все твои желания будут исполняться. Ты можешь заниматься, чем угодно, в своё удовольствие. Почему ты отказываешься от всего этого?

— Потому, что деньги, для меня не имеют большого значения. Я получаю кайф, не от того сколько я их заработал, и сколько у меня их на счету, а от того насколько профессионально и точно я выполнил свою работу, когда нашел решение невероятно сложной технической задачи и воплотил её в жизнь. Во время моей учебы в институте с хорошими книгами в магазинах была напряжёнка, а если их завозили, то выстраивалась очередь больше, чем во время правления Горбачёва, за водкой. Народ любил и хотел читать. Публичные библиотеки не справлялись с желанием людей прочитать интересную и популярную литературу. Живая очередь растягивалась на месяцы.

В нашей институтской группе учился сын крупного партийного функционера Республики, который никому не отказывал в желании почитать книгу из его огромной домашней библиотеки, чем мы с удовольствием постоянно пользовались. Одна из самых востребованных была книга Стругацких "Понедельник начинается в суботу". Её мы прочитали всей группой. Позднее, на сельхозработах, когда прозвучала команда отбой и в бараке потушили свет, а от только что закончившейся чумовой танцевальной дискотеки кровь ходила ходуном, и сна не было ни в одном глазу, лежа на нарах, мы затеяли тихую дискуссию: может ли быть интересной работа, или всё упирается в деньги. Сын функционера, между прочим, лежал рядом со мной и тоже высказывал свою точку зрения. Уже тогда, с большим преимуществом победило мнение, что все, что написано у Стругацких не имеет большого значения. Определяющим должно быть, только то, что, сколько платят, а со всем остальным, как повезёт, с чем я в корне был не согласен, но меня затоптали толпой.

Мне повезло устроиться на интересную, хорошо оплачиваемую работу, на которую утром я ехал с удовольствием. Для меня тогда, величина заработка стояла на втором месте, с чем категорически были не согласны моя жена и дочь. Позднее стал работать на фирме, занимаясь любимым делом. В условиях капитализма, нас подставили, чуть не доведя до банкротства. Но мы смогли выжить! Те, кто работали только ради денег, сразу разбежались, как тараканы при виде тапка, так как зарплаты упали ниже плинтуса. Остался только костяк единомышленников, ставших, по необходимости, мастерами на все руки, для которых была главной работа. Хозяин фирмы, когда мы сверхурочно исполняли срочный заказ, выходил с нами в нерабочий день, не для того чтобы разложить пасьянс в кабинете на компе и лично проследить кто сачкует, а приходил на участок и говорил, что он тоже может работать руками и пусть ему дадут фронт работ. Высшим наслаждением было для нас: когда отгружаешь заказчику продукцию точно в срок и высокого качества, выпущенную усеченным коллективом, зато мастерами высокого класса, гордящимися своим профессионализмом, а все остальное приложиться. Мне нравилось, как я прожил прошлую жизнь, мне нравиться, как я начал новую. У меня есть интересная работа, друзья и я не хочу пока нечего менять.

— Хорошо — сказала Мария, вставая с кровати и одергивая платье. — Я принимаю твое условие. Увольнение отменяется. Завтра ты, как обычно идёшь на работу, а я возвращаюсь в Москву. Договорись с начальником, чтобы тебе, примерно через месяц, предоставили отпуск, без сохранения содержания по семейным обстоятельствам недели на две. Я думаю, их нам хватит. Причину придумаешь сам, не маленький, тем более опыт в этом у тебя должен быть большим. Моя задача на этот месяц прикупить домик под Тулой, в престижном районе, чтобы было меньше слухов, и оборудовать в нём базу. И наконец, хватит сидеть сиднем! Вставай и одевай новый костюм. Дама сильно хочет Жрать, а вечером нас ждёт театр.

Ночевать я остался в номере гостиницы. В театр и обратно мы ходили пешком, благо он был совсем рядом. Как истинные театралы, я с красавицей Марией в упомрачительным наряде, взявшись под руки, неспешно возвращались обратно обсуждая просмотренный только что спектакль. Сегодня давали "Бесприданницу". Никогда не любил русскую классику, в постановке современного режиссера в провинциальном городе. Этот "профессионал" местного разлива, наворотит черт, знает что, а потом доказывает всем на лево и на право, что он это так видит, и что окружающие не понимают его гениальной интерпретации. У Рязанова поставлено намного интереснее, да и песня в исполнении Михалкова, за душу берёт. Идти в театр тогда сильно не хотелось, но дама настояла. Пошел, выгулял новый костюм. Вернуть мою рабочую одежду Мария обещала только утром. Когда укладывались в постель, она предупредила, что ночью шуток не понимает и всякие агрессивные действия с моей стороны, будут жестоко пресекаться. Что это означает, я понял ещё в прошлый раз, и довёл эти актуальные сведенья до своего "близкого друга", о том, что суетиться не стоит, чревато. Поэтому я, пожелав Марии спокойной ночи, отвернулся от неё. Вздохнул и умиротворённо заснул. Занавес!

Глава 5 Подготовка

В понедельник утром, когда я открыл глаза, то Мария, с которой лежал на одной кровати, беспробудно проспав всю ночь — уже отсутствовала, а отличное настроение, после пробуждения, которого у меня давно уже не было, наоборот, было в наличии. Дело в том, что в последнее время, с открыванием глаз, после сна, у меня, как правило, начинались очередные неприятности, а в этом случае, как раз, было всё наоборот. Сегодня исполнилась моя заветная мечта, которая была у меня ещё в прошлой жизни.

Являясь законченной совой, занявшись с вечера решением проблемы, я спокойно, не замечая времени, мог просидеть до рассвета, зато последующий подъём на работу, не в чём, не уступал пытке средневековой инквизиции. Озверевший, не выспавшийся разбуженный организм, вёл настоящее сражение со мной, за каждую дополнительную минуту сна, засыпая каждый раз, где придётся, стоило мне только немного ослабить бдительность. Кофе, в этой борьбе, помогало слабо, и поэтому настоящим спасением была бы работа на дому, или недалеко от дома, желательно имея возможность быстро дойти до неё пешком, а освободившееся время использовать в угоду организму, настойчиво требующему полноценный восьмичасовой сон.

Для меня, производственника, это было несбыточной мечтой. В моём случае, дорога от дома до работы составляла полтора часа на трамвае с пересадкой. Всё время, пока ехал в трамвае, я беспробудно спал, даже, иногда стоя, уцепившись, за что ни будь. В отличие от меня, мой бодрствующий автопилот работал, как швейцарские часы, ни разу не давший проспать свою остановку, за что я ему был искренне благодарен. Из-за ненадёжности этого вида транспорта, бывало, что опаздывал на работу, за что обязательно получал от начальства на орехи, но дальше пропесочивания в профилактических целях, дело не доходило, а выходить из дому раньше, чтобы компенсировать вероятные форс мажорные обстоятельства, было выше всех моих сил. Ради всего этого я даже променял время завтрака, на время дополнительного сна, ограничиваясь чашкой крепкого кофе перед выходом. Сегодня был исключительный случай. Впервые в моих двух жизнях, от места, где я ночевал, до места, где я работал, было четыре минуты ходьбы прогулочным шагом. Это ли не чудо? Как это здорово, знать, что по любому придёшь на службу вовремя!

Пока я радовался жизни, открылась дверь и в неё зашла Мария, которая была одета в коротенький полупрозрачный стильный кружевной халатик, подчёркивающий все её девичьи прелести. Мило улыбаясь, и находясь под впечатлением посещенного вчера нами театра, она умело начала разыгрывать для меня, роль любимой и заботливой старшей сестры, которой у меня отродясь не было. Подойдя, к кровати, и пожурив за то, что ещё не встал, она взъерошила рукой мои волосы. Потом крепко прижав, к своей упругой груди чмокнула в щечку, добавив этим мне ещё хорошего настроения. Напомнив, что бы я поторопился, потому что мне уже скоро идти на работу, а нас ещё ждёт совместный завтрак, принесённый из ресторана, Мария наигранно, чтобы дополнительно ещё и потроллить меня, грациозно двигая бёдрами, вышла из спальни. После её столь эффектного ухода за дверь, неожиданно пришедшая мне в голову мысль о том, что через месяц я тоже, может быть, буду носить точно такой же халатик, и так же как она, вилять задницей, обрушила моё замечательное настроение, и моего "близкого друга", в ноль.

Как и обещала Мария, на кресле меня ожидала чисто выстиранная и отутюженная моя рабочая одежда. Только вот какому придурку, пришла в голову гениальная мысль, наводить на моих синих потрёпанных джинсах стрелки? Увидел бы рационализатора, плюнул бы ему в глаз, чтобы думал головой, а не тем местом, на котором сидит. Вчера рано утром Мария, видно обрадовавшись, что неразумный подопечный, после применённой к нему воспитательной процедуры, духовно сломленный, крепко попавший в её эскиновские манипуляторы, будет пай мальчиком и станет выполнять все её и наблюдателя жизненные директивы, поспешила избавиться от моей одежды, чтобы не напоминать о прошлом. Но тут произошла осечка. Жертва благих намерений, показала зубки, и не пошла безропотно выбранным ей путём, а вкатила свои условия, которые теперь нужно обязательно выполнять. Следуя указаниям, переигравшей своё решение, Марии, работники гостиницы достали из мусора мою одежду, куда её выбросили, и в авральном режиме, пока мы были в театре, стали приводить её в надлежащий вид. Вариант купить новую — не прокатывал, так как я, из вредности, мог возмутиться: куда дели мою любимую рубашку? Хорошо ещё, что свою дешевую сотку, которую я постоянно таскал с собой в кармане, в связи со стрессовой ситуацией забыл в общаге. Её бы я точно потерял, а в памяти этого аппарата были телефоны всех моих друзей, и все мои контакты.

Быстро приведя себя в порядок и одевшись, я прошел через дверь в гостиную, сел за столик, и мы приступили к завтраку. Хоть настроения не было совсем, я старался не демонстрировать этого, чтобы не расстроить Марию. Она же не виновата, что у неё такая программа, которую она усердно, в мере своего понимания и способностей пытается выполнить. Обговорив за трапезой наши последующие совместные действия, выпив чашку отличного кофе с круассаном и получив на закуску поцелуй, от любимой сестры, в другую щёчку, я вышел из номера. Язвы не было. На её месте сидела другая девушка, которая в ответ на мое приветствие, улыбнулась мне в ответ и пожелала хорошего дня.

Через пять минут я уже входил в здание фирмы. Идя по коридору, я обдумывал, как подкатить к Владимиру Моисеевичу, что бы выцыганить у него отпуск без содержания. Тут, на встречу, мне попались две милые феи из бухгалтерии, которые замечают все изменения, и которые знают всё, что происходит у нас на фирме. Девчонки сделали мне комплимент, оценив мой здоровый спортивный цветущий вид, чем в дым развеяли мою идею, использовать самую убойную причину, для получения внеочередного отпуска: поправка пошатнувшегося здоровья. Видели бы они меня вчера утром. Чертово лекарство. Ладно, нет, так нет, будем думать дальше.

Не успел я добраться до своего рабочего места, как передали указание сверху: явиться мне под светлые очи Владимира Моисеевича немедленно, одна нога здесь, а другая уже должна быть в его личном кабинете. На ловца и зверь бежит. Попробую уболтать, любимого начальника. Причина оказалась тривиальной, происходящая со многими пользователями. Владимир Моисеевич, случайно запаролил систему компа, стоящего у него на рабочем столе, и теперь в самый нужный момент, он отказывался работать, требуя код доступа. Имея соответствующую программу, эта задача решалась мной на раз-два, и уже через пять минут, счастливый начальник вновь вернул способность повелевать своей оргтехникой.

Используя отличное настроение шефа, намекнул ему, что мне просто жизненно необходимо две недели отпуска, в следующем месяце, на что Владимир Моисеевич ответил, что доволен моей работой и фирма может поощрить хорошего работника, зная, что в деньгах я не купаюсь, внеочередным отпуском, оплатив его. Сказал, чтобы я шел в бухгалтерию и писал заявление на нужное мне число. Он его сразу подпишет. Неисповедимы пути твои, господи. Самому богатому человеку на земле, оплачивают, неоплачиваемый отпуск, в связи с его невысоким материальным положением.

Вечером, как только вернулся в общагу, нанёс визит коменданту, где за отдельное спасибо, договорился с ней о выдаче мне двух внеочередных комплектов спального белья. Получив желаемое у завхоза, и добравшийся уже почти до спасительной двери своей комнаты, как был атакован тремя разъярёнными фуриями. Они заставили открыть входную дверь, затолкнули меня внутрь вместе с бельём, и, зайдя следом, устроили допрос с пристрастием, как в гестапо. Подлил масло в огонь забытый мной и обнаруженный ими, на моей тумбочке, розовый девайс. Кричали, что они, из-за волнения за моё здоровье, не могли уснуть всю ночь, до утра, а утром придя проведать моё самочувствие и напоить горячим чаем с малиновым вареньем, обнаружили мою дверь закрытой. По агентурным данным, предоставленными тётей Машей, было задокументировано, что я был обнаружен в обнимку с какой-то фифой, и был увезён ей в неизвестном направлении, на навороченной иномарке.

Я слушал их крики, смиренно опустив голову. Правда, хотел им заметить, что не спали они по другой причине: когда мы спускались утром по лестнице с Марией, с пятого этажа раздавались звуки, многое говорившие знатокам, но я скромно промолчал. Девчонки они были милые, искренне волновались о моём здоровье, старались помочь, чем могли, поэтому я проглотил свою колкость, чтобы не обидеть хороших друзей. Когда они немного успокоились и спустили пар, я сообщил им, что виновен, осознал, раскаиваюсь, и поэтому, для того чтобы загладить свою чудовищную вину перед ними, приглашаю их к себе через два часа на чаепитие с огромным тортом, где им всё честно расскажу.

Вслед за ними, как только они пошли прихорашиваться, я вышел на улицу, чтобы пойти в ближайший гастроном и купить самый дорогой торт. Теперь я мог не думать о наличии денег, так как был богат, как крез. Сегодня утром, прежде чем отпустить на работу, Мария насильно заставила меня взять у неё пластиковую карточку Сбербанка, на которой автоматически поддерживался баланс, равный ста тысячам рублей. Честно говоря, я испугался за себя и не хотел брать, но резидент меня убедила, сказав, что это на оперативные расходы. Деньги развращают душу, а очень большие деньги, могут развратить и святого. Это страшная сила, а я не святой.

У меня в прошлой жизни был наглядный пример. Нас было трое. Мы дружили со школы, с первого класса. Один из моих друзей, в старших классах, когда ему подарили гоночный велосипед, отдал свой старый, недавно купленный, моему второму другу, просто так, от широты души. Для него это был обыкновенный поступок, доставить радость другу. Во взрослой жизни пути наши разошлись, но мы поддерживали дружеские отношения, изредка встречаясь на даче у дарителя велосипедов, который стал успешным бизнесменом, и который любил похвастаться своим достатком. Во время, одного из посещений, на чердаке великолепной дачи, куда мы попали случайно, была найдена забытая, некому ненужная вещь, которую второй друг попросил взять попользоваться, на что хозяин, на полном серьезе, предложил купить её или взять в аренду, а так как он его друг, то даст ему скидку. Позднее я спросил у хозяина, почему он её просто не подарил, ведь она ему абсолютно не нужна? На что он ответил, что она куплена им на честно заработанные деньги, и он не вправе ими разбрасываться, тем более что, от подарка он не видит, для себя, никакой выгоды.

Купив, самый лучший торт и коробку шоколадных конфет, даже не поинтересовавшись их стоимостью, я расплатился подаренной карточкой, и тут же отметил появления у меня барских замашек, что прозвучало тревожным звоночком. Пообещав себе контролировать свое поведение, и не допускать впредь подобных выходок, я пошел обратно в общагу. Пока не было девчонок, навёл в комнате порядок, разжился у соседей недостающими стульями, и спрятал от греха подальше смартфон, у которого обнаружилась ещё одна поразительная особенность: он совершенно не нуждался в зарядке. Затем позвонил со своего простенького кнопочного телефона Марии и сказал, что это моё штатное средство коммуникации, и если она хочет со мной пообщаться, пускай звонит на него. Розовый же будем использовать, как аварийный канал связи, в экстренных случаях. Рассказал, что выбил из начальника двухнедельный отпуск, и с четвертого ноября, я совершенно свободен. В ответ услышал, что сегодня она прикупила в Лесной Опушке, недалеко от озера, сто соток, на которых, уже к концу недели, развернётся ударное строительство и что к моему отпуску база будет полностью готова. В этот момент раздался стук в дверь, и мне, вынужденно пришлось прекратить разговор.

Я встретил похорошевших, при помощи нанесенного макияжа, подруг словами истинного раскаяния, и просьбой, в честь примирения принять в подарок, скромные брошки со стразами. Последний мой поступок, окончательно растопил девичьи сердца, и они окончательно простили меня, подтвердив это тремя поцелуями в щёчку. Затем мы дружно сидели за столом, и пили чай, с тортом и конфетами, которым неутомимо снабжал нас чайник Тефаль. И в прошлой жизни, у меня был неплохо подвешен язык, а навешать лапши на уши слушателям, для меня было проще простого. Моя нелёгкая жизнь, озвученная мной для моих подружек, мало чем отличалась от слезовыжимательного бразильского сериала.

В моей интерпретации я потерял родителей в раннем детстве, которые погибли при странных, невыясненных до конца обстоятельствах. После этого, нас: меня, с моей старшей родной сестрой разделили, отправив в разные детские дома. Моей сестре повезло больше меня: милая девочка, с большими, наполненными печалью голубыми глазами, очаровала богатого бездетного бизнесмена, и он её удочерил. В отличие от меня, она жила в роскоши и достатке, но продолжала помнить о своём младшем братишке. Став совершеннолетней, Мария, так зовут мою сестру, сделала своей ближайшей целью в жизни, любыми путями найти его. В это воскресенье был счастливый финал многолетней истории поисков, но найдя своего брата в тяжёлом состоянии, Мария посадила его в машину и отвезла к лучшему Московскому доктору. И вот я здоровый сижу перед вами. Для своего рассказа, я не жалел красок, и поэтому иногда видел следы слезинок, на девичьих лицах. Они слёзно умоляли меня познакомить их с такой замечательной сестрой, что я клятвенно обещал сделать, при первой возможности. Засиделись мы далеко за полночь, а так как завтра был рабочий день, то мы после окончания моего рассказа, попрощались. Отдав им остатки торта и конфет, для того чтобы они угостили соседок по общежитию, и пожелав им спокойной ночи, я закрыл за ними дверь комнаты.

Получив от Марии кредитную карточку, и наотрез отказавшись от второй, платиновой, выписанной на меня, содержащей несколько миллионов долларов, и обеспечивающей неограниченный кредит, моё эго окончательно охладело к деньгам. Я фактически стал жить при коммунизме, о котором, так много судачили большевики в своё время. Имея неограниченную возможность купить, что душа пожелает и, используя тезис коммунизма: от каждого по способностям — каждому по потребностям, я в своей жизни нечего не изменил, так как потребности остались на прежнем уровне, только работы стало немного больше. Надо мной, как дамоклов меч, висела дата начала моего отпуска. Чем сильнее пытаешься оттянуть событие, тем быстрее летит время, и поэтому накапливающейся страх, я топил в работе, берясь за любую сверхурочную, чтобы меньше думать об инициализации. Несколько раз звонила Мария, которая сообщила, что строительство идёт по графику, и незначительное отставание при старте, после ускоряющих пинков, было навёрстано.

Незаметно наступил ноябрь. Как и договаривались, Мария подобрала меня после короткого, предпраздничного рабочего дня возле производства, и повезла смотреть новостройку. Ехать надо было, километров десять, вверх по той же улице, на которой расположено здание фирмы, а затем немного направо. Сестрёнка справилась за пятнадцать минут, по истечении которых, мы остановились у высокого забора, напротив автоматических ворот, которые открывшись, сразу впустили нас внутрь. В центре необъятного пустого участка, высился огромный трёхэтажный особняк, из красного кирпича, в окружении нескольких вековых елей, к парадной лестнице которого, Мария и подогнала свою машину. На лестнице нас встречали три милашки, в коротеньких нарядах горничных, из аниме, похожих, как сестры, различающиеся только цветом волос: блондинка, брюнетка и рыженькая. Меня немного потряхивало от взведённых нервов, и поэтому когда, приветствуя нас, они сделали книксен и хором проговорили: — Добро пожаловать домой, госпожа! — глядя, почему то, на меня, я не выдержал и спросил с раздражением:

— Мария, кто это такие?

— А, не обращай внимание на них — ответила она — это элементы защитной системы базы: боевые дроиды. Не напрягаясь, они способны втроём разгромить любую армию стран НАТО, на выбор, а если постараются, то и всё НАТО. В свободное от службы время, они помогают мне по хозяйству, и поэтому сейчас так вырядились.

— Да, сильный отряд! — проговорил я. — В связи отсутствием у них оружия, с живой силой врага они видно будут бороться, показывая им свои трусики в цветочек, приводя её в замешательство и оргазм. Летающую технику сбивать с помощью лифчика, используя его вместо пращи, а у наступающей бронетехники будут голыми руками завязывать узлом стволы пулемётов и орудий.