Заморская отрава

– Подтверждаю, – ответил Алекс, чувствуя, что нетерпение переполняет его. Он был предупрежден, что, пока повязка не сорвана с глаз, еще есть время отступить, отказаться от вступления в орден и удалиться, не изведав тайны его символов, которые навеки обрекут его на повиновение уставам масонов. И сейчас он не знал, что крепче удерживает его на месте: искреннее желание довести ритуал до конца, обрести истину – или безошибочное чутье того, что Джеймс все равно не позволит ему уйти далеко… – Подтверждаю!

– Покажите ему свет! – приказал мастер, и с глаз Алекса сдернули повязку.

Братья окружили его с обнаженными мечами, направив острия в его грудь. Лица их были серьезны и отчужденны настолько, что Алекс с трудом узнал Джеймса.

Алексу расстегнули рубашку и к обнаженной левой груди приставили острие циркуля, который он сам держал в левой руке. Правую руку он положил на Евангелие, развернутое на чтении от Иоанна, потом – на обнаженный меч и при этом произнес, повторяя за мастером, присягу, предавая в случае измены свою душу вечному проклятию, а свое тело – смерти от суда братьев:

– Если я не сдержу этой клятвы, то обязуюсь подвергнуться следующему наказанию: да сожгут и испепелят мне уста раскаленным железом, да отсекут мне руку, да вырвут у меня изо рта язык с корнем и зароют в морском песке при низкой воде, за кабельтов расстояния от берега, где прилив и отлив проходят дважды за двадцать четыре часа. Да перережут мне горло, да будет повешен мой труп посреди ложи при посвящении нового брата как предмет проклятия и ужаса, да сожгут его потом и да рассеют пепел по воздуху, чтобы на земле не осталось ни следа, ни памяти изменника.

– Почему вы сделались масоном? – спросил мастер, причем лицо его по-прежнему было суровым, как если бы клятвы, страшной клятвы, произнесенной Алексом, было еще недостаточно для полного к нему доверия.

– Для тайны, – ответил он, – и чтобы из мрака тотчас перейти в свет.

– Есть ли у масонов тайны?

– Есть много и высокой цены.

– Где сохраняют они их?

– В своих сердцах.

– Кому они доверяют их?

– Никому, кроме братьев и товарищей.

– Как открывают они их?

– Посредством знаков, примет и особенных слов.

После этого к Алексу приблизился Джеймс и научил его ученическому знаку, прикосновению и слову, по которым товарищи узнают друг друга.

Прикосновение состояло в том, что надо ногтем большого пальца правой руки прижаться к первому суставу правой руки брата. Слово есть «Иакин», произносимое братьями раздельно и по очереди: первый говорит «Иа», второй – «кин», первый «Иакин». Алексу сказали еще одно слово: «Боаз». «Иакин» и «Боаз» были названия двух столбов в Соломоновом храме.

Теперь церемония приема была закончена. Алекс стал братом. Он приобрел первую степень масона и диплом своего причисления к ордену. Теперь он мог не только усваивать царственную науку вольных каменщиков и готовиться к прохождению других, более высоких степеней, но и трудиться во славу ордена. Теперь он был духовно укреплен и мог выстоять против врага, не осененного сиянием пламенеющей пятиконечной звезды, которая освещала собою путь каждого масона.

Август 1729 года

Екатерина бежала через лес знакомой, еле заметной тропкой, высоко поднимая непомерно длинный подол своей синей амазонки и досадуя, что не успела переодеться. Но появилась эта новая забавная родственница, которая сперва показалась хорошеньким мальчиком, а потом обернулась такой же хорошенькой девчонкой, – и стало не до переодеваний. Вот и цепляйся теперь подолом за траву и кусты. Как бы не порвать дорогой бархат… Екатерина обеспокоенно оглядела длинный хвост амазонки, перекинутый через руку, но тут впереди раздвинулись кусты и на тропку выступил молодой человек в сером шелковом камзоле, с перекинутым тоже через руку серым плащом. При виде его Екатерина вскрикнула от счастья – и ринулась в его объятия, мгновенно позабыв и о бархате, и обо всем на свете.

Мужчина был невысокого роста, не выше Екатерины, и производил впечатление хрупкости, особого изящества, но это нравилось ей, несмотря на то что и отец, и братья ее отличались почти богатырской статью. Ей нравились тонкие черты его красивого лица, ясные глаза цвета густого меда, нравились чуть рыжеватые, мягко вьющиеся волосы, пышные, столь тщательно ухоженные, что смотрелись краше любых, самых дорогих париков. Ей нравились его белые руки с нежной, будто у женщины, кожей. Он и не скрывал, что ложится спать только в перчатках, сначала обильно смазав руки самым жирным составом, который делал сам, по своему собственному рецепту, да и Екатерине подарил несколько склянок с собственноручно изготовленными притираниями, которыми она пользовалась каждый вечер с особенным, чувственным наслаждением. Покрывая душистой вязкой жидкостью лицо, она воображала, что губы этого человека касаются ее щек и лба. Намазывая руки, представляла, как он целует ей каждый пальчик в отдельности. А когда осторожно втирала крем в шею и грудь, кровь жарко билась во всем ее теле, и самые смелые, самые горячечные мечтания бродили в ее голове, словно молодое вино в мехах.

Высокомерная княжна Екатерина Долгорукая без памяти любила этого человека. Звали его Альфред Миллесимо, и он был шурином австрийского посланника в Петербурге графа Вратислава, исполняя при своем родственнике должность атташе. Екатерина познакомилась с ним на приеме у саксонского министра Лефорта. Представила их друг другу жена английского посланника леди Рондо, когда все собравшиеся были самозабвенно увлечены игрой в карты, для которой, собственно, и собирались у Лефорта – человека не очень приятного в общении, зато азартного картежника. Добродушной сплетнице леди Рондо сделалось жаль двух молодых людей, которые не разделяли общей страсти к игре, вот она и познакомила княжну Екатерину с молодым графом, не подозревая, что положила начало совсем другой страсти…

Они полюбили друг друга с первого взгляда, и совсем скоро Миллесимо уже сделался своим человеком в доме Долгоруких. Еще через некоторое время молодые люди были объявлены женихом и невестой. Князь Алексей Григорьевич казался очень доволен партией, которую сделает дочь: ведь семейство Миллесимо, поселившееся в Богемии в конце пятнадцатого столетия, было ветвью старинного итальянского рода Каретто, состояло в родстве с маркизами Савоны и другими влиятельными, старинными фамилиями. Князь Иван Долгорукий, благоволивший к Вратиславу оттого, что к нему благоволил молодой император, также покровительствовал увлечению Екатерины. Ее сестра Елена, и вполовину не такая красивая, как остальные молодые Долгорукие, злословила, будто Екатерина и черту руку отдаст, только бы этот черт был иноземного подданства и смог увезти княжну из России, которой та не любила. Это правда: Екатерина больше всего на свете желала бы жить за границей, однако никакого расчета в ее любви к графу не было. Беда лишь в том, что расчетами была переполнена голова ее отца!

Алексей Григорьевич сделал слишком большую ставку на дружбу сына с молодым императором. Он не учел, что князь Иван искренне привяжется к заброшенному мальчишке и будет видеть в нем скорее младшего брата, чем властелина. Когда речь зашла о том, кто займет ближайшее место при государе, кто будет пользоваться его наибольшим расположением, Долгорукие или Меншиков, князь Иван делал все, чтобы сверзить «Голиафа» и «Левиафана» (так называли Алексашку все, от знаменитого проповедника Феофана Прокоповича до великой княжны Натальи Алексеевны) с непомерных высот, на которые тот забрался. И вот Меншиков сгинул в сибирских заснеженных далях, Долгорукие приблизились к подножию трона так близко, как только могли. Но лишь теперь князь Иван понял: его отец, его дядья, прожженные проныры, каверзники, пролазы, пройдохи, а выражаясь по-европейски – интриганы, его брат Сергей, который спал и видел, как бы заместить фаворита собой, – все они радели вовсе не о том, чтобы избавить мальчика-царя от развращающего, губительного влияния Алексашки, который подгреб под себя всю государственную власть, а чтобы подчинить Петра собственному влиянию!

Но было ли оно менее развращающим и губительным, чем Алексашкино? Ведь и Долгорукими владела та же оголтелая жажда власти! Осмыслив это, князь Иван отдалился от отца и прочей семьи. Чувство, которое юный государь теперь вызывал у Ивана Алексеевича, можно назвать одним словом: жалость. Ведь мальчишку брали на живца, словно глупого голавля, потворствуя самым его низменным прихотям, разжигая самые примитивные страсти и сознательно отвлекая от дел государства. Это возмущало молодого Долгорукого. Однако он был слишком избалован и непоследователен, чтобы всерьез противостоять своей семье, и лишь портил кровь отцу, беспрестанно споря с ним на словах, но подчиняясь в делах.

Впрочем, Алексей Григорьевич не желал рисковать и ждать, когда сын соберется с силами и всерьез пойдет наперекор родительской воле. Он решил пустить в ход «запасные полки» в лице собственных дочерей. Елена была очень честолюбива и крепка нравом – под стать отцу, она отлично знала, чего хочет, из нее получилась бы отличная государыня… однако эта дочь Алексея Григорьевича уродилась недостаточно красивой, чтобы прельстить Петра. Проще сказать, она была откровенная дурнушка, особенно по сравнению с Екатериной. Да, из этой получилась бы великолепная царица… когда бы глупая девчонка не влюбилась по уши в какого-то смазливенького австрияка! Это до крайности бесило Алексея Григорьевича. Он начал препятствовать отношениям Екатерины и Миллесимо, пошел на открытую ссору с графом Вратиславом и в конце концов вынудил дочь вернуть Миллесимо и кольцо, и слово.

Екатерина послушалась. Однако сердца, отданного графу, она уже не могла вернуть, оттого и улучала чуть ли не каждый день полчаса или даже час, чтобы к назначенному времени выбраться через проломленный забор, убежать в лес и упасть в объятия своего возлюбленного.

Между молодыми людьми было уже сказано так много, а времени у них было так мало, что они не тратили его на пустые слова. Граф потянул Екатерину в заросли, мимо привязанного к дереву коня. Они очутились на небольшой полянке. Когда ветки сомкнулись за ними, Миллесимо проворно расстелил на траве плащ. Екатерина села, расстегивая на груди платье. Откинулась на траву, отдавая себя губам и рукам графа, чуть отвернув голову, чтобы яркое солнце не било в глаза. И слишком длинный подол амазонки не стал помехой, потому что уже не первый раз влюбленные принадлежали друг другу на этой поляне, где сминали траву и лесные цветы, срывая взамен цветы наслаждения и страсти. Они стали любовниками чуть ли не в первый же день после того, как поняли: их счастью угрожает опасность. Между ними было давно решено бежать вместе, как только Миллесимо удастся уговорить своего родственника Вратислава устроить ему перевод в Вену. Они обвенчаются тайно, граф Вратислав поможет оформить проездные документы…

Они не хотели думать о том, что расчетливый посланник не пожелает портить свою карьеру в России, ссорясь с влиятельными Долгорукими. Они не хотели думать о том, что родители Екатерины могут заподозрить неладное и применить к ней самые решительные и крутые меры, вплоть до того, что и в монастырь запереть. Они не думали, что у этой связи могут быть естественные последствия… Они вообще ни о чем не думали, кроме страсти, сводившей их с ума, а оттого и встречались на этой поляне – ради нескольких мгновений полного и безраздельного обладания друг другом.

Конь спокойно пощипывал траву. Поначалу его пугал и будоражил запах похоти, он начинал рваться, ржать, мешал любовникам, но теперь привык и лишь изредка косился на них, когда стоны и вскрики становились особенно громкими.

Однако был поблизости еще один наблюдатель, который жадно таращился на два сплетенных тела. Она – да, она, потому что это была женщина – не пропустила ни одного движения, ни одного поцелуя. И чем дольше смотрела, тем более возбуждалась сама – до такой степени, что больше уже не могла стоять спокойно. Особенно сводило ее с ума зрелище резко движущейся спины Миллесимо, его напряженных бедер, настолько туго обтянутых шелком панталон, что тренированные мышцы умелого наездника и заядлого танцора так и переливались, словно перетекали одна в другую. Ей никогда не приходилось видеть мужчину в настолько плотно облегающих штанах. Шелк смотрелся, словно вторая кожа, производя полное впечатление наготы. И наконец женщина не выдержала: запрокинулась на траву, подняла юбку и принялась ласкать себя, подгоняемая все убыстрявшимся дыханием любовников, которые приближались к сладостной развязке. Она закрыла глаза, теребила свою плоть, рвала на себе одежду, представляя, что эти сильные, узкие, напряженные бедра бьются меж ее колен… и достигла желаемого в тот миг, когда Миллесимо с хриплым стоном извергся в лоно своей возлюбленной, которая сжимала в кулачках смятую траву, с трудом сдерживаясь, чтобы не закричать от восторга.

А та, другая женщина не находила нужным сдержаться. Она испустила протяжный вопль, похожий на рычанье удовлетворенной самки.

Испуганный конь громко заржал.

Миллесимо вскочил, рывком поднял с травы Екатерину и метнулся вместе с ней в чащу, под прикрытие частокола деревьев. Однако бросилась наутек и женщина, перепуганная звуком собственного голоса. Конь перестал бить копытами, успокоился и снова потянулся к траве.

– Что это было? – в ужасе прошептала Екатерина, кое-как одергивая юбку. – Нас увидели? Кто там? Там кто-то есть?

Миллесимо напряженно вглядывался в сплетение ветвей. Что-то коричневое мелькало там, и он не сразу понял, что это круп его собственного коня.

– Кажется, никого, – ответил он неуверенно. – Я помню, как заржал Байярд…

– Да, но кто-то кричал, кричал так ужасно! – пробормотала Екатерина, едва владея дрожащими губами. – Это был какой-то нечеловеческий голос. Нас видели, я чувствую это! Это шпионы отца, я знаю! Этот проклятущий Стелька… – Ее голос оборвался испуганным рыданием. – Мы пропали!

– Если бы нас видели шпионы твоего отца, то вряд ли стали бы так дико вопить, – рассудительно ответил молодой граф. – Сама посуди: им нужно было не спугнуть нас, а выследить. Верно?

Екатерина слабо кивнула.

– Скорее всего это какая-то крестьянка забрела в чащу за ягодой или грибами и наткнулась на Байярда. Испугалась, может быть, даже приняла его за медведя или еще какого-то ужасного зверя, вот и заорала, ну а он, конечно, тоже струхнул, заржал… Так вполне могло быть, верно?

Екатерина опять кивнула, изо всех сил пытаясь уверить себя, что так, именно так все и было, но никак не могла успокоиться. Сердце чуяло беду. Если их видели, если донесут отцу… Ведь Миллесимо так и не удалось убедить графа Вратислава о необходимости скорейшего отъезда из России. И сколько еще придется убеждать – неведомо. А за это время всякое может произойти. Ах, если бы они могли бежать вместе… Но семья не потерпит бесчестия, они вынудят императора принять самые жуткие меры. Да его и вынуждать не придется. Может быть, Екатерина и не больно-то нравится ему, но сама мысль о том, что женщина, которой он оказывал внимание, может предпочесть другого, заставит его потерять голову от ярости. Хоть Петр и мальчишка еще, но Екатерина боится этого мальчишки, ибо знает, что в его жилах течет кровь бешеного императора Петра Первого. Страшна судьба его первой жены, Евдокии Лопухиной, которая провела жизнь в самом суровом монастырском заточении только за то, что Петр полюбил другую; или судьба его неверной подруги Марии Гамильтон, обезглавленной, потому что осмелилась полюбить другого…

Надо как можно скорее вернуться домой, решила Екатерина, убедиться, что никто не заметил ее отсутствия. Скажет, ей стало дурно по-женски, такое бывает после целого дня бешеной скачки. Матушка поможет отовраться…

Миллесимо пытался удержать возлюбленную, но понял ее состояние и все, что мог, это проводил на тропку, ведущую к усадьбе. Крепко обнял на прощание, чувствуя, как напряжено ее тело. Впервые Екатерине хотелось, чтобы свидание закончилось как можно скорей, даже поцелуй казался слишком долгим, опасно долгим!

Кое-как высвободившись из рук графа, она побежала по тропке – и вдруг вскрикнула, метнулась в сторону:

– Змея!

Змей, лягушек, ящериц она боялась еще сильнее, чем отца, чем даже императора.

Миллесимо схватил валявшуюся в траве коряжину, кинулся на помощь, но с облегчением расхохотался:

– Да это просто какая-то тряпка!

Поднял ее – и нахмурился. Тряпка? Нет, это пояс со множеством карманов и пряжек. Он сделан из очень тонкой и прочной кожи, а изнутри подшит мягкой тканью, чтобы не натирал голое тело. Ведь такие пояса обычно прячут под одеждой. В них носят деньги, драгоценности, секретные письма. Но все карманы этого пояса были пусты, содержимое их исчезло бесследно. Нет, не все… один карман был застегнут, и в нем Миллесимо обнаружил розовый яшмовый сосуд с золотой крышечкой. Сосудец был маленький и плоский, выточенный в форме сердечка, а крышечка притерта настолько плотно, что, как ни старался граф, не мог ее повернуть. А может быть, тут был какой-то секрет, кто знает.

Екатерина взяла из рук возлюбленного сосудец, восхищенная его красотой и тонкостью работы. Даже на миг забыла об опасности. Поглядела на пояс – и вдруг смутное воспоминание воскресло в голове. Как это кричал перепуганный Никодим Сажин, обвиненный в краже золота у испанского курьера? «Не было у него мошны! Был токмо пояс с карманчиками…»

Не тот ли самый пояс держит в руках Екатерина? Но коли так, кто обронил его? Похищен в Лужках, а валяется здесь, близ усадьбы Долгоруких?

Она вспомнила, как волокли на конюшню преступного Никодима. А дочь его? Где была в это время его омерзительная дочь? Бегала по лесу, где и потеряла пояс, который, должно быть, украла у отца. А может, Никодим сам отдал его дочери, предварительно опустошив карманы. Но не все… Понятно – не смог открыть сосуд. Что же там может быть?..

А, какая разница! Духи, нюхательные соли – что еще? Главное другое – кричала жутким голосом в лесу, спугнула их с Альфредом именно эта девка, Мавруха или как ее там. Мало ли почему она орала, с убогих да скорбных разумом спрос невелик! Как говорится, моча в голову вдарила. Слава богу, бояться нечего!

Екатерина перевела дыхание, улыбнулась Миллесимо, который сразу засиял в ответной улыбке, увидев, что его возлюбленная успокоилась.

– Я заберу этот пояс, – сказала она. – Думаю, этот испанский курьер узнает его.

– Какой испанский курьер? – изумился граф.

Только тут Екатерина вспомнила, что Миллесимо ничего не знает о случившемся. Раньше ей было не до рассказов, слишком стремилась поскорее оказаться в его объятиях. Но времени на долгие объяснения не было и теперь. Кое-как, перескакивая с пятого на десятое, она рассказала об ограблении курьера, об убийствах, чинимых одним из крепостных отца. Миллесимо остолбенел от изумления.

– Я немедленно извещу де Лириа! – возбужденно воскликнул он.

– С ума сошел! – всплеснула руками Екатерина. – Тогда все поймут, что это я тебе рассказала, а значит, мы виделись. Молчи, погубишь нас обоих. Пускай отец сам пошлет нарочного к испанцам.

Мысль об отце вновь наполнила ее сердце страхом. Кое-как поцеловав Миллесимо, она побежала по тропе, раздраженно волоча за собой подол амазонки. Граф подождал, пока стихнет шелест травы под ее проворными ногами, и, вскочив на коня, погнал верхом в противоположную сторону.

Вечер опускался на лес. Стало тихо…

Ноябрь 1728 года

ИЗ ДОНЕСЕНИЙ ГЕРЦОГА ДЕ ЛИРИА АРХИЕПИСКОПУ АМИДЕ. СТРОГО КОНФИДЕНЦИАЛЬНО

«Ваше преосвященство, сие письмо мое будет всецело посвящено тому же самому, о чем я писал в прежнем. Великая княжна в отчаянном положении: теперь уже не только упомянутая ранее Анна Крамер, но и осторожный Остерман, и даже лейб-доктор Блументрост почти во всеуслышание признают, что дни ее сочтены. В связи с этим невольно задумываешься о судьбе этого императорского дома. Смерть, угрожающая великой княжне, заставляет меня трепетать за царя, который нимало не бережет себя, подвергаясь суровости непогоды с невыразимой небрежностью. Умри этот монарх – здесь произойдет ужаснейшая революция; не берусь предвещать, что последует. Скажу только, что Россия возвратится к своему прежнему состоянию, без надежды подняться, по крайней мере в наше время. Какова в таком случае будет судьба Венского союза и государств, которые строят свою политику в расчете на союз с этой непредсказуемой империей? Вы сами понимаете, ваше преосвященство, что интерес наш состоит в том, чтобы его величество русский государь Петр Второй оставался у власти как можно дольше. Не то дела наши здесь могут оказаться неожиданно плохи.

Постараемся предположить, как будут развиваться события, случись что, не дай бог, с его царским величеством. Ближайшей преемницей короны после царя будет принцесса Елизавета, и от ее честолюбия можно бояться всего. В разговоре с фаворитом князем Долгоруким как-то проскользнула мысль, что принцессу думают или выдать замуж, или заключить в монастырь. Замуж она выходить отказывается, а в необходимости последней меры убеждает ежедневно своим дурным поведением, и, если впредь не будет вести себя лучше, все же кончит тем, что ее запрут в монастырь.

Дочери царя Ивана, старшего брата Петра Первого, каждая будет иметь свою партию. Не будет недостатка и в третьей партии, с целью посадить на престол какого-нибудь русского и с этим вместе возвратиться к древним нравам, к тому положению, в котором монархия находилась до великого Петра Первого. Шведский король воспользуется первым же случаем и в одну кампанию возвратит от России все провинции, которые потерял его предшественник; поляки постараются завоевать те провинции, на которые они заявляют притязания; персы не замедлят отбросить русских от берегов Каспийского моря, а татары наводнят соседние провинции. Тогда дружба России будет для нашей монархии совершенно бесполезна, а новый царь будет в худшем положении, чем все его предшественники. Все эти решения стоят, впрочем, в зависимости от жизни царя; но они так важны, что я счел долгом высказать их вам для представления его величеству Филиппу.

А впрочем, и сейчас можно сказать: что касается здешнего управления, все идет дурно: царь не занимается делами, да и не думает заниматься, денег никому не платят, и бог знает, до чего дойдут финансы его величества; каждый ворует, сколько может. О возвращении в Петербург не говорят, сам монарх ни о чем не думает, как только об охоте. От нас, иностранцев, поэтому благоразумие требует сидеть побольше у себя дома, однако тревога за судьбу нашего союза и наших планов непрестанно заставляет быть во дворце.

Итак, великая княжна умирает, и ее потеря незаменима: в моей жизни я не видел принцессы более совершенной, несмотря на свою внешнюю некрасивость, а может быть, именно благодаря ей. Царь будет печалиться о ней, но ему только тринадцать лет, и он утешится скоро. А между тем ему надобно задуматься о своей участи!

Почему?

Возвращаюсь к главной теме своего послания. Мне кажется, что болезнь великой княжны вовсе не грудная: у нее нет ни одного из симптомов чахотки. Я не могу выкинуть из головы, что ее болезнь, судя по ее медлительности, происходит скорее из вероломства какого-нибудь тайного врага, чем из худого состояния легких. Если основательны мои подозрения, естественно думать, что те, кто захотел погубить ее высочество великую княжну, не захотят, чтобы остался в живых и царь. Этот монарх нимало не бережет свое здоровье: в своем нежном возрасте он постоянно подвергает себя суровостям холода, не воображая даже, что он может же наконец от этого заболеть.

Кстати, о суровостях холода. Ваше преосвященство, не представится ли случай вытащить меня из этой тюрьмы? Вот я здесь уже год с неделею, и уверяю вас, это слишком длинный период для человека, который привык жить в странах менее варварских!

* * *

Как и предсказывали знающие положение дел люди, к великой княжне приглашен другой доктор – по имени Николас Бидлоо. Кто говорит, что он по происхождению англичанин, кто голландец, но это не суть важно. Знающие люди сказывают, что совершенно такая же ситуация происходила и при кончине императора Петра Первого. Угадайте, ваше преосвященство, какое средство первым прописал Николас Бидлоо великой княжне, которую нашел в очень тяжелом состоянии? Женское грудное молоко! Вспомните мои советы, ваше преосвященство! Правда, сомнительно, что теперь поможет даже и это средство: слишком много времени упущено».

Август 1729 года

Екатерина прокралась с черного крыльца и на цыпочках побежала по коридорчику в материнскую опочивальню. По всему дому разносился громкий, заливистый хохот императора – безудержный, мальчишеский, – и она порадовалась, что, кажется, ее отсутствие осталось незамеченным, несмотря на опоздание к обеду. Может, мужчины нынче решили посидеть одни, обойтись без дам? Ой, хорошо бы… Матушка, княгиня Прасковья Юрьевна, в этом смысле раньше была по-старинному строга и ежели шла на уступки супругу, допуская дочерей до вольного общения с мужчинами, то только вне дома. На ассамблеях, на балах, на приемах посольских они как бы выпадали из-под ее власти, ну а в родном имении дозволялось только верхом скакать наперегонки, да за ужином присутствовать в мужской компании, да в фанты играть под приглядом матери. Вроде бы невинные, почти детские, приличные забавы, но Екатерина невольно поежилась, вспомнив, как, по отцову дозволению, в прошлый раз затеяли игру в фанты на поцелуи, и выпало ей с Петром Алексеевичем поцеловаться… губы у него были очень горячие, по-детски влажные и какие-то острые. Поцеловал – точно клюнул. Матушка запротестовала было, но князь так на нее рыкнул, а может быть, потом, в тиши супружеской опочивальни, и приложил крепенько, по праву господина и властелина… Словом, Прасковья Юрьевна перестала осаживать мужа, когда зазывал девок-дочерей к мужскому застолью, все больше отсиживалась у себя в спаленке, ссылаясь на нездоровье, всецело предоставив Алексею Григорьевичу воплощать в жизнь свои далеко идущие замыслы.

Екатерина осторожно потянула дверь, заглянула в образовавшуюся щелку, а потом вошла. Комната матери была пуста. Неужели отец вынудил княгиню присутствовать на обеде? Все, пропала Екатерина, теперь никак не отовраться от неумолимых расспросов, где была да что делала, некому подтвердить, что она сидела здесь несходно… Конечно, никак нельзя было рисковать, убегать нынче на тайное свидание, но что делать, если до смерти хотелось увидаться с Альфредом?!

Позади раздались шаги, и у Екатерины по спине мурашки побежали: она узнала тяжелую поступь отца. Метнулась в комнату, подбежала к кровати в детском, полуслепом страхе перед родительской яростью. Хотела плюхнуться на постель, сделать вид, что спала, но дверь уже начала приотворяться. Екатерина судорожно вздохнула, как вдруг кто-то схватил ее за руку и с силой потянул в глубь алькова, за полог. Рядом с ее глазами блеснули чьи-то сочувственные глаза, взметнулась рука, прижавшая палец к губам, и Екатерина с некоторым трудом узнала в стоявшей рядом девушке загадочную родственницу, из-за которой нынче разыгралось столько странных событий.

– Дарья Васильевна! – послышался недовольный голос. – Дитятко, нельзя же так. Я вас по всему дому бегаю ищу. Может, у вас в глуши каждый сам себе господин, а у нас тут воля императора – закон, и ежели государь желает видеть вас при своем столе…

Полог отлетел в сторону – и перед девушками появился князь Долгорукий. Домашний камзол его был расстегнут, крупное, некогда красивое, а теперь обрюзгшее лицо раскраснелось от избытка выпитого и от злости. Мгновение он изумленно смотрел на племянницу и дочь, а потом вдруг размахнулся – и отвесил Екатерине такую пощечину, что та покачнулась и упала бы, когда б ее не поддержала Даша.

– За что? – простонала Екатерина. – Что приключилось?

– Что приключилось? – с ненавистью прошипел отец. – Я ночей не сплю, недоедаю, недопиваю, думу тяжкую думаю, как счастье дочери устроить, возвысить ее желаю так, что и не снилось никому, а она невесть где таскается? Где была? – Он подхватил подол ее платья, на который щедро нацеплялись репьи. – Где валялась, по каким кустам? С кем?! Опять с этим своим…

– Со мной, – дерзко перебила его Даша. – Княжна была со мной. Она оказалась так добра, что согласилась погулять со мной по саду. Я по деревенской своей дикости и дурости еще робею в вашем доме, никак не могу поверить внезапному повороту своей судьбы, и княжна дала мне время успокоиться, в себя прийти. Простите великодушно, дядюшка, ваше сиятельство, ничьей вины тут нет, кроме моей, мне и ответ перед вами держать.

Алексей Григорьевич откровенно оторопел. Даже винясь, девчонка держалась с необычайным достоинством, а гладкая речь ее поразила искушенного в витийстве князя. Да, да, говаривали, будто этот Василий Воронихин, ради которого Софья, сестрица троюродная, свою жизнь поломала, был словоблуд, каких мало, тем и сбил с толку родовитую красавицу, тем и искусил ее. Видать, от отца и набралась Даша умения плести словесные кружева.

– С тобой? – неловко переспросил он. – Ну, коли так… Ладно, коли так. Однако же нет, не ладно! – снова вспылил князь. – Государь же ясно сказал, что желает тебя видеть за обедом, не только Катьку, но и тебя, а ты вместо этого потащилась по саду шлёндрать. Знаешь, милушка моя, коли желаешь в моем доме жить…

Екатерина стояла вплотную к Даше и почувствовала, как та вздрогнула. Руки ее порывисто сжались, однако голос звучал по-прежнему спокойно:

– Виновата, дядюшка, что ослушалась вас и государя императора. Более такого не будет. Однако же вы ошибаетесь, думая, что я хочу оставаться здесь, в Горенках. Единственное мое желание – воротиться как можно скорее домой, устроить все, что нужно, для погребения моих родителей. Здесь же я задержалась лишь волею императора.

«Ну, говорит, как пишет!» – враз подумали отец с дочерью, однако если Екатерина восхитилась и образом речи, и твердостью духа новой родственницы, то состояние Алексея Григорьевича можно было назвать яростной растерянностью или растерянной яростью. С первой минуты, когда он увидал этого чумазого «Даньку», оказавшегося впоследствии Дарьей, князь испытывал смутное беспокойство. Чуял некую угрозу. И, как выяснилось, было чего опасаться! Это же уму непостижимо, что за сеть начала плестись вокруг Долгоруких.

С каждой минутой, с каждым часом положение казалось Алексею Григорьевичу все более неприятным, тяжелым и рискованным. Если герцог де Лириа воспримет случившееся с его курьером не просто за несчастную случайность, а за бесчестие, это еще полбеды. Деньги многое значили в жизни Долгорукого, однако он смолоду жил с убеждением, что всякое богатство – не цель, а средство. Средство для достижения власти! Чтобы сгладить недовольство посланника, который непременно начнет пенять царю на творимые в долгоруковских вотчинах безобразия, князь готов был отдать немалую сумму. Конечно, не восемь тысяч золотых монет… А вот любопытно бы знать, в чем их все-таки везли? В кожаных прочных мешочках? В сундучке? Или на каждом из испанцев был такой особенный нательный пояс?.. Когда курьер очухается, он расскажет. Ну а Никодим Сажин уже не очухается и не расскажет ничего. Кто бы мог подумать, что такой сильный, такой крепкий плотью мужик вдруг загнется от какого-нибудь десятка плетей?! Да, сдох Никаха, унеся с собой в могилу сведения о том, где припрятал испанское золото… Наверняка о сем знает его сообщник и сродник Савушка, да ведь того Савушку еще надо взять.

Конечно, Долгорукий уже послал людей в Лужки, самого Стельку послал (со щекой, вспухшей и горящей от оплеухи, полученной за то, что перестарался с Никахою), однако что-то твердило ему: не взять Савушку! Ведь Никодим с дочерью ринулись в Горенки, к князю, когда узнали о спасении испанца и Даньки да почуяли неладное. А Савушка остался сидеть на мешках (ну, кошелях, сундуках, велика разница!) с золотом… На его месте Алексей Григорьевич нипочем не стал бы дожидаться возвращения подельника, а подался бы куда глаза глядят. Россия велика! С таким-то золотым запасом можно безбедно прожить до конца жизни, еще и детей и внуков облагодетельствовать, особенно если не швырять денежки куда попало, а распорядиться ими по-умному.

Алексей Григорьевич быстренько помечтал, как бы он сам распорядился испанским золотишком, попади оно все-таки в его руки, но тут же отвлекся от бесполезных мыслей и мрачно уставился в два настороженных девичьих лица, обращенных к нему.

О другом надо сейчас думать! О том, что де Лириа может не поверить непричастности Долгорукого к кровавым делишкам его людей. Тако-о-ой слушок тогда пройдет, такой зловонный слушок… Остерман, прознав о случившемся, будет счастлив подсидеть и фаворита, и его семью, которая лезет во все дырки, желая покрепче оплести государя. Небось пронырливый, хитрющий, по-змеиному мудрый Андрей Иваныч уже давно почуял, для чего завлекает Долгорукий пылкого юнца-императора в свое имение, для чего непрестанно выставляет перед ним напоказ дочь-красавицу, почему заставил Екатерину отказаться от слова, данного Миллесимо.

Остерман не дурак. Если Долгоруким удастся соблазнить и прибрать к рукам Петра Алексеевича, это значит, что во главе Российского государства фактически будет стоять не Генрих-Готлиб-Фридрих-Андрей Иваныч, а Алексей Григорьевич. И он не замедлит отправить бывшего обер-гофмаршала в Пелым или в тот же Березов, где мается Меншиков, а еще есть такой военный порт Охотск на брегах невообразимо далекого Тихого океана… Да, конфузия с испанцем – это такая искра, от которой не просто костер – пожар возгореться может. Бывало, что Москва от копеечной свечки сгорала, как бы Долгоруким не погореть из-за непомерной алчности своих крепостных…

И вот теперь, в такую опасную пору, когда всей семье надобно забыть о непрерывных ссорах и сварах, сплотиться перед лицом могущей быть грозной беды, когда надобно все силы бросить в бой ради незамедлительного взятия «осаждаемого града», именуемого русским государем, – именно теперь дочь Катерина делает все, чтобы нагадить семье, чтобы разбить все планы отца. Да будь она поумнее, давно бы уж…

Ничего, однова живем! Надо будет – Алексей Григорьевич толкнет государя в постель к дочери, за ноги держать будет, со свечкою над ними встанет – и глазом не моргнет. Вероятно, именно это и придется устроить. И как можно скорей, пока… пока не стало безнадежно поздно.

Князь схватился за свою седую, многоумную, многотерпеливую и многострадальную голову. Сколько передумано, сколько страданий перенесено было, пока не удалось отвратить юного императора от его безумной страсти к беспутной Елисаветке! Вот это была опасность так опасность – возможная женитьба Петра на красотке-тетушке. И Елисаветка не замедлила бы обвенчаться с малолетним племянником! По счастью, она оказалась слишком жадной до плотских удовольствий, думала не головой, а своим бабьим передком, вот и предпочла умелого развратника Бутурлина пылкому, но неловкому юнцу-государю. Потом начала заигрывать с Иваном…

Теперь место в сердце Петра свободно, и место на троне рядом с ним – тоже. Что должна делать Катерина, ежели по уму рассудить? Лезть, лезть на эти места, пробираться, карабкаться, взбираться, протискиваться, проталкиваться! Ведь, по пословице, свято место не бывает пусто. Неужели Катька не видит, что сегодня в дом Долгоруких нежданно-негаданно свалилась ее новая и очень опасная соперница?!

Ладно, Катька – дура, все еще слезы по прежнему жениху точит, не видит, не замечает ни черта, однако Алексей Григорьевич приметил, какие взгляды кидал Петька… тьфу, Петр Алексеевич, государь император, на эту приблудную девчонку. Он видел, как оживало, как шевелилось его естество в туго натянутых штанах! При взгляде на Катерину такого с мальцом никогда не происходило! И он двадцать восемь раз напомнил, что Дарья Васильевна должна ехать в Москву вслед за государем, вместе с князем Иваном и самим Алексеем Григорьевичем. Ни Екатерина, ни Елена, ни, само собой, Прасковья Юрьевна даже и вспомянуты не были. Зато Дарья Васильевна…

Единственное утешение – что девчонке приказание государя не в радость. Добрых чувств Даше по отношению к Петру его приказание удалить ненаглядного пса не прибавило. Но Алексей Григорьевич знал, сколь переменчиво девичье сердце. Сегодня остуда – завтра присуха.

Конечно, как невеста Дашка Катьке не соперница, с чувством законной отцовской гордости размышлял Алексей Григорьевич. Екатерина – безупречная красавица, Даша же из тех, о которых говорят: «Не по хорошу мил, а по милу хорош», то есть коли нравится кому, для того она приглядна, а остальные плечами пожимают: мол, что он в ней нашел, тут и смотреть-то не на что!