В поезде
Под перебои дремотного стука, чтоб не заснуть — развлеченье одно: киномеханик — вагонная скука — крутит в окошке немое кино. Вечный кошмар убегающих линий, в рёбра пространству вонзающих нож! Город вдали распускает павлиний хвост семафоров в осеннюю дрожь. И не сумеют прибавить уюта запах курятины, хруст скорлупы, если томительно тянет минуты, впившись в затылок мой, время-упырь. Я ли придумал лечить расставанья жидким чайком от казённых щедрот? Мне ли впервые в тоске ожиданья видеть перрона пустой эшафот? В сумрачном тамбуре хлопает дверца, слышен негромкий ночной разговор, и с замиранием слушает сердце рельсов бесстрастных сухой приговор. Подземное небо
Есть в море — подземное небо. Не веришь — с утёса взгляни: там тоже горят голубые огни, и чья-то душа к ним возносит молебен. И музыкой так же полны холодные эти глубины. И, может быть, там молодые дельфины летают, когда к ним спускаются сны. И знаешь, в то небо большое, наверное, можно упасть, — и где-то на дне наконец-то попасть в тот рай, что так жадно мы ищем душою. Город
Мене, мене, текел, упарсин[1].
Вечерний город — огни, дымы. Содом, Гоморра, дыханье тьмы! Над крышей череп — глаза черны. По кровле в желоб сочатся сны. И вьюжным перцем снег веки жжёт. В кофейне — сердце прохожий жрёт. Под свистом плети, у ног блудниц, в молитве дети простёрлись ниц. По жирным жилам гремит трамвай. У пассажиров — билеты в рай! О если б в силе была пурга — испепелили тебя снега! Весеннее настроение
«В сирень, шоффэр, в сирень!»
И. Северянин Сегодня в окнах не случайно Мильоны разноцветных брызг. На кухне луч щекочет чайник, — и он срывается на визг. И сердце бухает в литавры, И крикнуть хочется баском на кухню: «Одеваться, Мавра!» — поторопив её звонком. Перчатки, фрак… Не слишком постно? Нет, хорошо… Итак, весь день — с княжной на островах… А после — куда? — «В сирень, шоффэр, в сирень!» И коммунальную квартиру я покидаю, свеж и смел, соседу — старому сатиру — даю в дверях на опохмел, сбегаю с лестницы проворно, и никаких сомнений нет, что ждёт внизу роскошный, чёрный, немыслимый кабриолет! Элегия
Познав все страсти, все противоречья, земной юдоли временный чернец, неспешно жду с последней гостьей встречу, что в круг сплетёт начало и конец. Среди пиров и суесловий мира Давно я слышу волн летейских плеск… Но вновь и вновь настраиваю лиру, — довлеет[2] ямбу зрелой мысли блеск. Склонясь к холодным струям вдохновенья, моя душа внимает без тоски, как лёгкой Музы крыл прикосновенье стряхает чувств последних лепестки… Всему свой срок. И мне в былые годы сбирали дни любви и дружбы мёд. И вот — пора. Уже созрели всходы, И нива тучная жница, послушно ждёт. В том смысл и мудрость. Лишь глупцу невмочно принять душою замысел Творца, и потому слава его порочны, как похоть запоздалая скопца. Он мучим жаждой у без утоленья. В пустыне жизни ею он влеком своих страстей горячие каменья лизать шершавым, вспухшим языком. Но лишь счастливцу, кто душой, свободен, бег времени поспешный не беда. Ему и миг, как море, полноводен, когда другим безводны и года. В себе самом залог, он счастья носит, дух закаля в волненьях суеты. Ему и смерть уже не перекосит. Чела и уст спокойные черты. Фома
Когда вершилась Тайная вечеря, Сказал Господь: «Пришёл урочный час, И вот — предаст меня один из вас». Фома вскричал: «Не может быть, не верю!» Но той же ночью грешный мир потряс Сей ужас величайшей из мистерией: Был Агнец кроткий, предан в руки Зверю, И Сатана пустился в дикий пляс. Толпе в угоду промолчал закон. Отрёкся Пётр. К злодеям был причтён И умер на кресте Создатель. Но, всё же усомнился от чего Фома тогда: что предадут Его, Иль что всего один — предатель? «В твоих глазах усталый ветер…»
В твоих глазах усталый ветер сметает палую листву. И я молчу… Ведь не ответит в твоих глазах усталый ветер, зачем я без тебя живу. Твои слова — как урна в склепе больного сердца моего. Открой — увидишь только пепел. Твои слова — как урна в склепе, в них пепел — больше ничего. «Чего-то нам недостаёт…»
Чего-то нам недостаёт, чего-то чересчур в избытке. Кому-то жизнь — как сладкий мёд, кому-то — мерзостная пытка. Когда-то — выпало прийти, когда-то — надо собираться. И выйдет, что, как ни крути, никто не позовёт остаться. Из Омара Хайяма
О, сколько дней сквозь пальцы утекло! Нас в чаше жизни небо истолкло. Лишь миг ещё — и эту горстку праха Сметёт навеки смерти помело. Молитва
Да пребудем в этом мире, Каждый светло-простодушен, Испытаем искус змия, Свет души и мрак отдушин. Да пребудем изначально, Да пребудем бесконечно. Мы дарили, но случайно, Мы любили, но не вечно. Мир застыл в дремоте сладкой, Сон почти что беспробуден… Так помолимся украдкой: Да пребудем, да пребудем!.. Лето
И дремлет Русь в тоске своей веселой…
С. Есенин Неба синего накал, Солнце брызжет в листья. Белой стаей облака В речке перья чистят. Чайка над водой кружит кружит, И висят стрекозы. Ветер ивы серебрит, Косы вьёт берёзам. Грузно на берег крутой Выплывают гуси. И звенит-поёт покой Над весёлой Русью! Буду ждать
Умереть ли на чистом снегу? Умереть ли в душистой траве? Разве что-то я выбрать могу, Если жизнь покорилась судьбе? Если вижу, как будто во сне, То, что было вчера наяву?.. Буду ждать, когда выпадет снег, Когда ветры совьют мураву. Себе самому в день 54-летия
Больная радость возвращенья На пепелище юных грёз, Сомнений тёмное ущелье, В бокале выжатая гроздь, Рой слов, чтоб мудростью, как воском, Замазать трещины души, Слиянье тел на ложе жёстком, Молитва тайная в тиши, Напор крови в набухших венах, Прощанья, что наперечёт, Восход, пронзивший мглу вселенных, — Какого счастья ждёшь ещё? «Закрывая усталые веки…»
1. Мятежное
Закрывая усталые веки, Чую кроткий, доверчивый взгляд. — Так в разливе сливаются реки, Так домой с юга птицы летят. Это тоже, наверное, важно — Знать наощупь потерянный след, Чтобы в хаосе жизни однажды Не обжечь о висок пистолет. Почему я теперь только странник С неспокойным бурленьем в крови? В чувствах прежних — неясных и ранних, — Нету смерти, тоски и любви. Вдалеке от родимого крова Даже в ласках я жаден и груб! Но мятежное, гневное слово Не сорвётся с истерзанных губ. Есть у каждого путника вера: Повстречав, повести за собой — Незнакомкою, птицею серой, А не жалкой и верной рабой! Испытаю. Сомнения духа Тяжелы. А спасения нет. Полно медлить, слепая старуха! Волки сгложут в полях мой скелет… Тучи сдвинутся в молниях грозных, Головы моей стихнет трезвон… Твои косы в жемчужинах звёздных Будут помнить лишь волю и сон. 2. Смиренное
Закрывая усталые веки, чую сердцем доверчивый взгляд. Так в разливе сливаются реки, так домой с юга птицы летят. Есть у каждого странника вера: повстречав, повести за собой, — незнакомкою, птицею серой, а не жалкой и верной рабой! Чтобы где-то в неведомых вёснах, за пределом миров и времён, твои косы в жемчужинах звёздных вспоминали лишь ветер и сон. Баллада Ярославского вокзала
Их ниточкой одной судьба связала у кассы Ярославского вокзала, где он смотрел в её затылок русый, играя мелочью в кармане и сутулясь, но лишь она случайно обернулась, подумал, что девчонка в его вкусе. Подумал и забыл. На воздух вышел, поёжился от капли, норовившей попасть за ворот, прикурил от спички и двинулся к ближайшей электричке. Стоял ноябрь. Поблёскивали лужи. Природа к людям делалася строже. Просветы в небе становились уже. Просветы в душах суживались тоже. Наяривал из Дюка джаз-оркестр, студент пивком перемогал семестр, сновали люди, бойко шла торговля водярой, чтивом, телом, пирожками, а сверху старый Бог, бессильно горбясь, смотрел на это всё за облаками. Он делал ближе тех, кто были порознь, гораздо ближе, чем могло казаться в ненастной тьме, в ноябрьскую морозь, под выкрики гортанные кавказцев. и этот смысл понятен был не сразу, как звуки распадавшиеся джаза. У тамбура моторного вагона он загасил с шипением окурок и зашагал по тусклому салону между рядами пассажиров хмурых, как вдруг в соседстве с ветхою бабусей, как будто слепленной из высохшего теста, он снова увидал затылок русый и у окна незанятое место, куда он и присел, как по наитью. Тут машинист провозгласил отбытье. Все вздрогнули, приветствуя движенье, как будто отряхали наважденье привычной неподвижности пространства, вагонной скуки — худшего из трансов. Он стал глядеть в окно на подъездные пути, глядеть чуть-чуть встревоженно, как если бы меж собой схлестнувшиеся рельсы его воспоминанием дразнили. Но мозг его устал и отказался разгадывать узор внезапный жизни, и мир, тонувший в чёрной, вязкой жиже, привычною бессмыслицей казался. Он скоро изнемог совсем, пытаясь распутать мысли, что, переплетаясь, вели куда-то в глубь, в тьму подсознанья, куда не простирается познанье, и перевёл свой взгляд на пассажиров — внимательно, как будто сторожил их. Дремала баба с вислыми грудями (прости, Создатель, чересчур большими для женщины одной). Придавлен ими ребёнок шевелил во сне губами. Пенсионер дочитывал бестселлер, блестя обложкой с сальною картинкой, и, по природе будучи рассеян, читая, пальцем теребил ширинку. Его сосед, допив бутылку пива, немедленно ушёл мочиться в тамбур и вопреки мыслительному штампу ничуть не мучился, что это некрасиво. Седой интеллигент, блестя очками, беседовал с детьми, как с дурачками. И, с волосами, чёрными до глянца, одеты, как всегда, не по погоде, четыре малахольные вьетнамца болтали меж собой, слегка на взводе. Но что перечислять! Всё это лица, которыми запружена столица. Под стук колёс его чуть укачало. Он стал, кем был — куском усталой плоти. Но девушка, сидящая напротив, казалось, ничего не замечала. Она смотрела вдаль, не отрываясь, где в ночь текли огни, переливаясь из капли в каплю на стекле вагонном. И он заметил взглядом полусонным В её глазах тысячелетний сон Офелии, зелёный отблеск гнева вакханок и — хрустальный звон напева грустящих Рафаэлевых Мадонн… Тут он заснул, успев ещё отметить, что женские глаза — локатор смерти. Когда он пробудился, было утро. Вагон стоял в депо. Из перламутра был соткан свет. И на него смотрели её глаза — предвестники апреля. …Он был с ней в городах и был в пустынях, бродил в лесах и травах медоносных. Он плыл под парусами и на вёслах наперекор теченью дней постылых. Он с ней изведал радость обладанья, он с нею знал блаженство растворенья и каково — держать в своих ладонях чужую руку в день шестой Творенья. Ошеломлённый полнотою чувства, мечтал поверить их любовь искусством, Но тщетно. Убедившись не однажды в бессилье звуков, мрамора, бумаги, он припадал к ней жаркими губами и пил слюну, терзаем вечной жаждой, не замечая, пока был с ней рядом, что их любовь горчит бессмертья ядом. 1990-е — 3 сент. 2021 Credo
1
Он — океан, я — волн предвечных пена. Мой путь из ниоткуда — в никуда, из мрака — в мрак. Без цели, без следа на гребне волн растаю постепенно. И дней неразличима череда на чётках времени, где неизменно любовь таит в себе зародыш тлена, и жизнь в объятьях смерти зачата. Хоть тёмен тайный смысл круговращенья, — всё хочет быть, всё жаждет воплощенья, и бытие всему дарует Он. О, тайна тайн! Кто скажет: неужели и я, проживший без следа, без цели исчезну в Нём и буду вновь рождён? 2
Он — океан, я — волн предвечных пена. Исчезну в Нём и буду вновь рождён. Я в страшный круг движенья заключён, Он — неподвижен и избегнет тлена. Он — имя, в ком созвучье всех имён. Он весь во мне, и Он — сосуд Вселенной. Я не узнаю тайны сокровенной, — Всему причастный, я всего лишён. Моя любовь бессильна сделать чудо. Я на земле отверженный для всех. Мне верою не разрешить сомненья. Во мне рыдает Пётр, хрипит Иуда. Я знаю, что свобода — тайный грех, Когда в любви нет жертвы искупленья. 3
Исчезну в Нём и буду вновь рождён. В строках судьбы смерть — только запятая, что ставит Провиденье, отделяя от жизни вечной мой минутный сон, в котором я невольно обречён искать ключи потерянного рая, день ото дня постыдно выбирая свободу, воплощённую в закон повиновенья всем мирским соблазнам. И в шуме дней пустом, однообразном не слышен разочарованья стон… Всё, что настиг я — от меня уходит!.. И счастья нет, когда в самой свободе Я в страшный круг движенья заключён. 4
Я в страшный круг движенья заключён. По лабиринту, где конец — начало, иду вперёд с надеждою усталой в кромешной тьме нащупать нить времён. Любому мигу сердце «да» сказало, но эхо — «нет» несёт со всех сторон. И каждый день стократно я казнён рукой судьбы на плахе идеала. Вокруг меня свивает кольца Змей, и смерти смрад царит в душе моей. Но в глубине её сияет неизменно и смерть, как дым, рассеивает Свет. Один во мне среди земных сует Он неподвижен и избегнет тлена.
