Пока ты здесь

Она шмыгнула носом. Сердито потерла глаза, уничтожая непрошеные слезы. Попыталась улыбнуться, чувствуя, что улыбка не получилась, вышла жалкой и натянутой.

– Прости, в жизни, наверное, столько не ревела…

– А знаешь? – Алекс неожиданно повеселел. – Оставшись без памяти, мы как будто остаемся без одежды – такими, какие есть на самом деле. Поэтому, если тебе что-то не нравится в воспоминаниях о себе, утешься. Лично я считаю тебя очень хорошей. И смелой. И кое-что еще: тут далеко не всем так везет получить воспоминания о себе. Какие угодно…

Дина посмотрела на него и с удивлением отметила, что Алекс покраснел.

Решив, что отвечать на последние слова не стоит, просто сказала:

– Спасибо, но это здорово смахивает на лесть.

Она едва удержалась, чтобы не хихикнуть, нервно, глупо и пошло, – таким забавным выглядело его смущение. Но на самом деле искренность парня смутила и ее тоже. Дина потупилась, чувствуя, как и у нее краснеют щеки, наливаясь жаром. Было глупо краснеть из-за похвалы едва знакомого парня. Глупо и… приятно.

Алекс положил руку ей на плечи и несмело, по-приятельски, притянул к себе, не останавливаясь и не замедляя шаг. Дина прислонилась щекой к прохладной синей ткани его жилета, и дальше они пошли в обнимку. Короткая двухголовая тень отставала от них всего на шаг.

«Делать то, что делала». Дина опять нахмурилась так, что заныл лоб. Перед глазами то и дело начинало плясать воспоминание об экране мобильника и ее собственные фото в соцсетях. Вот это убожество, выпячивающее губы перед зеркалом школьного туалета, – это она? Как получилось, что вещи, которые она должна была бы презирать, она же и делала? Кадры, кадры, кадры. Людный, ярко освещенный зал, Дину почти заслонил затылок Игоря. Целуются они, что ли? Кто их снимал? Какая-то вечеринка… Она мысленно понадеялась, что папа и соцсети – две разные планеты.

Она опаздывает, а Елена все не заканчивает тренировку. Дина устала и злится. Гардемарин устал и вредничает. Елена устала и раздражается на Дину. А ей отчаянно хочется послать на фиг все будущие соревнования, вместе взятые, Елену Прекрасную, коня вместе с конюшней и этот душный вечер – ее ждет Игорь!

Мама и папа уверены, что Дина снова заночует у Люськи. Но не на этот раз! У Люськи она только переодевается и наспех подкрашивает лицо.

– Ой, подруга-а, – тянет Люська, но никакого укора в ее голосе Дина не слышит. Люська отчаянно завидует Дине и вовсе этого не скрывает.

– Нет, ну ты смотри! Смотри на себя – красотка! Василевский в обморок упадет, когда увидит!

Дина стоит перед зеркалом. И правда – со щеками, горящими румянцем, и лихорадочным блеском в глазах, в длинном Люськином платье с высоким, до самого бедра, разрезом, – она кажется самой себе взрослой прекрасной незнакомкой.

– Шикарная бабочка вылупилась наконец из нашей гусеницы!

Подруга подходит сзади и кладет ей подбородок на плечо. Теперь их в зеркале двое – заговорщиц. Секунду они смотрят на отражение, а потом одновременно начинают смеяться.

– Сама ты гусеница! – давясь от смеха, нервного, слишком бурного, восклицает Дина.

– Ну уж нет! Я – стрекоза! Элегантная, с такими, – Люська плавно взмахивает руками, – прозрачными крыльями.

– Это которая лето красное пропела? – хохочет Дина.

– Нет, зайка моя. Мне мой муравей пропасть не даст, главное – его найти, – усмехается целеустремленная и практичная Люська.

Дина обнимает подругу, шепчет:

– Ты – самая лучшая.

– Да знаю я. Иди, заждался твой принц.

На пороге Дина оборачивается и ловит Люськин взгляд – задумчивый, изучающий.

«Завидует», – думает Дина и улыбается. Есть чему. От счастья и сладкого ужаса замирает сердце: она едет к Игорю домой. Впервые. На всю ночь…

Воспоминание оборвалось, оставив привкус счастливого ожидания и леденящий сердце вопрос: неужели у них что-то было? Нет! Не может быть! Дина резко отстранилась от Алекса, помотала головой.

Он глянул удивленно, быстро спросил:

– Что?

– Ничего!

Ответ получился резким, почти грубым.

Дина прикусила губу, тронула парня за рукав:

– Прости, это так неожиданно происходит. Бац! И ты барахтаешься в обрывке незнакомой тебе жизни, а потом снова – бац! И ты опять здесь…

– Ничего. Все в порядке, я понимаю.

Алекс и не подумал обидеться, а Дину вдруг разозлила эта его чрезмерная «хорошесть». Ну вылитый ангел, крыльев только не хватает! Что он мог понимать? Девушка сердито отвернулась, чувствуя себя так, словно была виновата в чем-то похуже неоправданной грубости.

Долго молчать не получилось. Тишина угнетала.

Дина потеребила рукав его толстовки и смущенно попросила:

– Расскажи что-нибудь. Про Доктора. Ты вроде хотел… Почему он живет в ларьке?

– А какая разница, где жить, если не помнишь свой дом? – пожал плечами Алекс. – Доктор – умный мужик, много знает. Не смотри, что выглядит как бомж. Здесь ведь это без разницы. Витек вон вырядился, а толку? Магазины открыты, бери что хочешь, только ведь не поможет.

Он помолчал и продолжил:

– У Доктора друзья были. Компания. Раньше. Они пытались выбраться отсюда. Весь город обследовали. Доктор рассказывал, что за городской чертой ничего нет.

– В смысле? – не поняла Дина.

– В смысле совсем. Чернота вроде тумана. Граница. Один в нее вошел и не вышел. Больше никто не рискнул. Потом решили искать таких, как ты, – после того как Доктор сообразил, что вам помощь нужна. Это «уходящим» уже не поможешь. И тех, кто возвращается, Тьма не трогает до заката.

– Стоп! – затормозила Дина. – Ты меня запутал, как же не трогает, если она за мной в школе гналась и дома?

– Других, не таких, как ты, – вздохнул Алекс.

– А у таких, как я, название есть?

– Вообще-то есть, – неохотно ответил он. – «Дичь».

– Что? – Она округлила глаза. – Почему?

– Не знаю. Это же не я придумал, – поспешил оправдаться Алекс. – Может быть, потому, что Тьма за вами охотится?

– Что ей надо? Что в них, во мне такого?

– Никто не знает. Доктор с друзьями пытались это понять и не смогли. Вас таких совсем немного. Я заметил только одно: перед тем как вернуться, «дичь» вспоминает что-то особенное, даже страшное, потому что некоторые кричат или начинают плакать… И исчезают. Возвращаются.

– И никто не рассказал тебе, что именно вспомнил? – усомнилась Дина.

Алекс грустно посмотрел на нее и вздохнул.

– На это не остается времени.

– Время, время, – передразнила она, машинально поднимая руку с бесполезными часами на запястье. – Тут его совсем нет, времени. Сколько мы уже бродим? Часов восемь, если не больше…

Поясница у Дины ныла, гудящие ноги служили лучшим подтверждением словам.

– Время здесь есть, – возразил Алекс. – «Уходящие» его не замечают, им все пофиг, а счастливчикам-«возвращенцам», которых по пути обратно не трогает Тьма, обычно его бывает достаточно. Для нас, кто здесь застрял, его слишком много, а для «дичи» – слишком мало.

Дина невольно задрала голову: солнце висело высоко.

– Не называй меня «дичью», пожалуйста, – тихо попросила она Алекса.

Он серьезно кивнул и снова взял девушку за руку.

Под невысоким путепроводом, идущим через Ланское шоссе, на корточках сидел человек, боком прислонившись к бетонной стене. Он бормотал одно и то же, монотонно и непрерывно:

– Иди-иди. Вперед-вперед. Туда-туда. Зовет-зовет.

Босой, в серых брюках и синей майке, он даже не дрожал. Появления Дины с Алексом не заметил. Просто смотрел перед собой тусклыми глазами и бормотал. Приглушенное эхо шепеляво вторило: «…Ити-ити, от-от».

Дина осторожно подошла и прикоснулась к плечу неподвижной фигуры.

– Не надо, – устало посоветовал Алекс. – Еще один «уходящий». Он ничего не чувствует и не слышит. Даже не видит, наверное. Они всегда спотыкаются, но никогда не теряют направления. Пойдем. Ему нельзя помочь.

Дина отдернула руку: поросшее редкими черными волосками плечо мужчины было холодным, словно у покойника. По ее спине пробежали мурашки. Дина вдруг осознала: она стоит в тени. Ей показалось, что у самой стены что-то едва заметно шевельнулось. Она коротко взвизгнула и выскочила на свет. «Мамочка-мамочка-мамочка!» – запульсировал в висках дикий, иррациональный страх перед живой Тьмой. Как можно было так беспечно расслабиться, чтобы почти забыть об опасности! Алекс потянул ее прочь от путепровода и скорчившейся под ним фигуры, и Дина безропотно последовала за ним, пытаясь прийти в себя.

Довольно большой отрезок пути они прошли в молчании. За это время им встретилось еще несколько «уходящих» и один «возвращенец» – дядька с румяной физиономией и огромным пузом, обтянутым красным свитером. Он был настолько напуган, что издалека шарахнулся от них, как от прокаженных, раньше, чем Дина успела раскрыть рот. С неожиданной для его комплекции резвостью чемпиона мира по бегу припустил обратно во дворы, откуда и появился.

– Слушай, Алекс! – Молчание угнетало, и Дина прервала его первой. – Как ты тут живешь? У меня и без половины воспоминаний в голове полная каша, а что должен чувствовать ты, не представляю!

– Сейчас уже привык, – невесело усмехнулся парень. – Это сначала чуть не рехнулся. Носился по городу целыми днями, ко всем цеплялся, кого встречал. Потом наткнулся на Доктора, он меня успокоил немного.

– Как? – Дина на самом деле хотела знать, как можно оставаться здесь таким спокойным.

Алекс снова усмехнулся, на этот раз смущенно.

– А напоил он меня. Сильно напоил. Я тогда еще мог пьянеть. Ну и рассказал, что здесь да как. Конечно, я не поверил, да только время само все по местам расставило. Это он теперь из своего ларька почти не выходит, читает целыми днями и напиться пытается, только алкоголь его давно не берет, а поначалу со мной ходил. Вернее, брал меня с собой. Поверь, он неплохой дядька.

Дина с сомнением покосилась на спутника и вздохнула:

– Может быть, и неплохой, тебе виднее.

Они шли по самой середине дороги, тени от домов и деревьев никаким образом не могли туда дотянуться. Дина немного расслабилась. Осознание того, что улица казалась знакомой, что она ясно представляла себе, куда идти дальше, присутствие Алекса и, самое главное, участившиеся волны воспоминаний успокаивали. Дарили надежду на то, что из этого безумия можно вырваться. Она приободрилась и даже пошла немного быстрее.

На ум пришла Люська с ее непоколебимой уверенностью в себе. Вот уж кто не растерялся бы! От нее и местные чудища разбежались бы, пожалуй! Дина улыбнулась своим мыслям. Люську в школе побаивались, и не зря…

Воспоминание нахлынуло внезапно.

Она проскальзывает через рамку охранника и быстро раздевается. Слава богу! Большущее зеркало в холле первого этажа загораживает стайка прихорашивающихся девчонок. По виду – класс седьмой, не старше. Дина старается подавить вздох облегчения от того, что даже краем глаза не сможет встретиться со своим отражением, когда одна из девчонок громко ахает и все они, как по команде, поворачиваются в Динину сторону. Она ускоряет шаг, а в спину летит испуганный шепот: «Ну ни фига себе!» Вот этот испуг ранит ее даже сильнее, чем откровенное «Гы! Франкенштейниха!» какого-то долбанутого третьеклашки. «Значит, вот как оно будет теперь?» – думает Дина, пока поднимается на второй этаж к кабинету литературы, глядя на носки своих туфель. Ступенька – левый. Ступенька – правый…

Первая перемена. Дина стоит возле стены в широком школьном коридоре. От напряжения дрожит каждая жилка внутри тела. Нет! Она ни за что не расплачется сейчас, на глазах у этих… этих… Слезы подкатывают к глазам, и она сжимает кулаки изо всех сил.

– Дин, ну ты это… Мы пошли, ладно? – Люська оглядывается на Мару, Мара отводит взгляд.

Они отступают, разворачиваются и уходят, взявшись под ручку. Уходят, ускоряя шаг. Бегут от Дины, словно от прокаженной.

Она не напрасно боялась идти в школу. Она знала, что будет больно, но не знала, что настолько! Если Люська (лучшая подруга!) еще изредка позванивала ей в последнее время и делилась новостями, то Мара, похоже, вычеркнула ее из жизни давным-давно. Даже удалила из друзей «ВКонтакте». Но ведь Дина надеялась, что пластика поможет, что никто ничего не заметит, как заверяли поначалу врачи… Что там пошло не так, она не слишком понимала, но операцию снова перенесли. И вот она здесь, в школьном коридоре, жмется к стене, пытаясь прийти в себя после первой реакции одноклассников на ее новое лицо… Все было предсказуемо, но чтобы Люська?.. «Ой, Ди-и-ин, а я с Марой теперь сижу…» Испуг, растерянность и плохо скрытая брезгливость проявились кривым изгибом тщательно накрашенных Люськиных губ. Аккуратные брови взлетели и заломились. Глаза забегали, как у воришки. Дина никого не предупредила, что придет в школу сегодня, и вот – результат. Одно дело, когда Люська бодро щебетала возле Дининой кровати в больнице, и, как выяснилось, совсем другое – когда стало нужно садиться за одну парту, под тремя десятками чужих взглядов…

Мара, прочно прилепившаяся к Люське в Динино отсутствие, вообще стояла с каменным лицом. Ноль эмоций, словно Дины здесь и не было. От нее прилетело только сухое «привет». И это лучше всего показало истинные чувства Люськи. Все кончено.

Яшка Прохоров, который пытался за ней ухлестывать весь прошлый год, выкатил карие глаза и присвистнул:

– Ниче се…

Никто не двинул ему по башке, никто не заговорил с Диной, чтобы отвлечь. Все стыдливо отводили глаза, будто соглашаясь. Всю литературу Дина просидела, как в пустыне, а сейчас думает: стоит ли вообще возвращаться в класс? Слышать шепоток за спиной было унизительно. Делать вид, что не замечаешь, как убегают в сторону взгляды, полные брезгливого любопытства, больно. Но день еще не закончился.

– Дина?

Она вздрагивает и поднимает голову. Перед ней стоит Нинка-Катерпиллер, Нинка-даун. Маленькие круглые глазки с коротенькими ресницами грустно и участливо ощупывают Динино лицо.

– Чего тебе? – сердито рявкает Дина.

Она не слишком-то травила Нинку, но и любви к ней не испытывала. Толстенькая, коротконогая, краснощекая и пучеглазая Нинка была парией, объектом для насмешек задолго до того, как Дина перешла в эту школу. Грустная и спокойная, как дохлый лев, Нинка получила кличку Даун за полное отсутствие реакции на выходки ребят, а не за тупость. Она была медлительной и дотошной, но училась совсем неплохо. Да еще и списывать давала своим же обидчикам… Рохля, одним словом. И теперь она стоит перед Диной и, кажется, собирается ее пожалеть?

– Можно я сяду с тобой? – тихо спрашивает Нинка.

– Зачем?