Господский дом в селе КончанскомС обеда погружен во тьму.Везде лампадки, как в мещанскомДобропорядочном дому.Хозяин экономит свечи,Он скуповат по мелочам.Когда не спится, возле печиОн греться любит по ночам;Бывает, примостив лучину,В одном шлафроке, босиком,Сев по-турецки на овчину,Играет в шашки с денщиком:«Опять ты, Прошка, пересилишь,Опять мне в дамках не бывать...»«Тут нужен ум, Лексан Василич,Ведь это вам не воевать.Ну, проигрались, что за горе?Вам нынче в шашки не с руки,По нонешним годам в фавореТе, кто умеет в поддавки...»Суворов знает – Прошка сноваВсе то же скажет, что вчера.И все ж готов он до утраСидеть и слушать слово в слово,Что Прошка скажет, как польстит.Нет, Прошка лестью не унижен;Его хозяин стар, обижен,На батюшку царя сердит.При матушке ЕкатеринеОн на другой манер серчал:Прижмут ли, обойдут ли в чине, —Бывало, бегал да кричал.А нынче счет забыл обидам,Сидит, молчит, не дует в ус,Но Прошку не обманешь видом,Он знает твой и нрав и вкус.Пусть для других умен да тонок,Пусть для других ты генерал,А с Прошкой в бабки ты играл,Для Прошки ты всю жизнь ребенок.Он знает, чем утешить кстати:То вдруг с три короба наврет,То петь начнет, то Павла татем,Курносым немцем назовет.И, в Прохоре души не чая,Ты только для порядку, зря,Прикрикнешь, будто бы серчая,Чтоб он не смел так про царя;А сам уж шлешь его к буфету,Пусть там пошарит по угламДа принесет графинчик к светуЗапить обиду пополам.Вот и сейчас – слыхать отсюда —Он отмыкает поставец,И тихо тренькает посуда,Как еле слышный бубенец.Но что за наважденье! ПрошкаУже давно пришел с вином,А звон стеклянный за окномЕще летит по зимним стежкам.Еще летит, и вдруг – к дверям,Так громко, словно бьют бокалы,И если б волю дать коням,Так тройка б в двери проскакала...Дверных запоров треск мгновенный,Шум раздвигаемых портьер,И в дверь полуторасаженныйВлезает весь в снегу курьер.Лампадки словно ветер сдул,Во всем дому дрожат стаканы,И сам Суворов, встав на стул,Целует в щеку великана.«Скакал? Коням намылил холки?Небось война, коли за мной?Эй, Прошка! Дай мундир мне с полки,Готовь карету четверней!»Он наискось рванул пакет —Там был рескрипт о возвращенье,Не прошенное им прощенье,А про войну – и слова нет.«Эх вы, гоняете без толку,Напрасно будите людей!..Не надо, Прошка, лошадей,Мундир обратно спрячь на полку!А ты, курьер, моя душа,Не сетуй, что скакал задаром,Березовым кончанским паромПопарься в баньке не спеша;Поспишь, управишься с обедом,Пропустишь стопку – и лети...Глядишь, по твоему пути —И я в субботу тронусь следом.А что сердито говорю,Ты не горюй. Не ты в ответе,Что б ни привез курьер в пакете,За быстроту – благодарю».. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .В субботу, взяв с собой рескрипт,Суворов выехал в столицу,И вот полозьев мерзлый скрип —И по бокам пошли стелитьсяПоля... поля. Через поляВесь день трусить своей дорогойИ к ночи, печку запаля,Заснуть в избе. А утром: трогай!Да не спеша. Чай, позван онНе для войны, не для похода...А коли так, то есть резонСослаться на болезнь, на годы,На бездорожье. Подождут.На что ты им? У них в наградахНе тот, кто штурмом брал редут,А тот, кто мерз на вахтпарадах.Уж не затем ли нам спешить,Чтоб в первый день, боясь доноса,Мундирчик с фалдочками сшитьИ прицепить к сединам косу?Слуга покорный! Он глядитВ заиндевевшее окошко.В кибитке рядом с ним сидитЕго денщик и нянька – Прошка.«Эй, Прошка! Прошка!» – Прошка спит.Он пахнет водкой и капустой.Опять напился!.. Стук копыт,То столб, то крест, то снова пусто,Копыта месят снег и грязь,Возок то вниз, то вверх взлетает,Фельдмаршал, к стенке привалясь,Плутарха медленно листает.

3

Он под военною трубойБыл вскормлен, вспоен и воспитан.И добрый барабанный бойНе раз в бою им был испытан.На неприступный ИзмаилВедя полки под вражьи клики,Он барабанный бой ценилПревыше всяческой музыки.Но то, что нынче над Невой,На барабан не походило:И день и ночь по мостовой,Как будто градом, колотило,Сквозь снег, сквозь волн балтийских плескОднообразно, как машина,Воловьих шкур унылый трескИ прусских дудок писк мышиный.Фельдмаршал ждал в приемном залеИ слушал барабанный стук.«И так всю жизнь?» Ему сказали,Что так всю жизнь. Что от потугНа барабанах рвутся шкуры.В них снова лупят, починя.На потолках дрожат амуры —Один упал третьего дня.Сильнее прежнего курнос,Царь в зал вбежал, заткнув за лацканЕще не читанный донос.Фельдмаршал был весьма обласкал,Еще с порога спрошен: «Где жеНаш русский Цезарь?» Обольщен.И надо ж быть таким невежейИ грубым чудаком, как он,Чтобы, зевнув на комплименты,Перевести тотчас же речьНа контрэскарпы, ложементы,Засеки, флеши и картечь;Ворчать, что зря взамен атакНа смотры егерей гоняют,И долго шмыгать носом так,Как будто во дворце воняет.Здесь все по-прусски, не по нем.Царь вышел вместе с ним на площадь,Там рядом с Павловым конемЕму была готова лошадь.И, вылетев во весь карьер,Поехали вдоль фронта рядом —Курносый прусский офицерС холодным оловянным взглядомИ с ним бок о бок старичок.Седой, нахохленный, сердитый,Одетый в легкий сюртучокИ в старый плащ, в боях пробитый.Нет, он не может отрицать —Войска отличный вид имели,Могли оружием бряцатьИ ноги поднимать умели.Не просто поднимать, а так,Что сбоку видишь ты – ей-богу! —Один шнурок, один башмак,Одну протянутую ногу.А косы, косы, а мундир,Крючки, шнурки, подтяжки, пряжки,А брюки, пригнанные к ляжкамТак, что нельзя попасть в сортир!Но это ничего. СолдатОбязан претерпеть лишенья.Мундирчик тоже тесноват —Неловко в нем ходить в сраженья.Зато красив! Вселяет страх!Тотчас запросят турки миру,Завидев полк в таких мундирах,В таких штанах и галунах.Но дальше было не до шуток.Полк за полком и снова полк —И все, как дерево, и жутокВид плоских шляп, кургузых пол,Нелепых кос. Да где ж Россия?Где настоящие полки,Подчас раздетые, босые,Полмира бравшие в штыки?Фанагорийцы, гренадеры,Суворовцы? Да вот они —Им дали прусские манерыИ непотребные штаны;Им гатчинцы даны в капралы,Их отучили воевать,Им старого их генералаПриказано не узнавать.Но сквозь их косы, букли, пудруОн сам их узнает. И – врешь! —Еще придет такое утро,Когда он станет вновь хорош.И, наплевав на все доносы,В походе в первый день войныРассыплет пудру, срежет косыИ перешить велит штаны.Он рысью тронул вдоль квадратаМолчавших войск. Но за спинойУже кричал ему штабной:«Велит вернуться император!»«Скажи царю, что я не воленИсполнить то, что он велит.Скажи царю: Суворов болен,Мол, брюхо у него болит...»

5

Прорвавшись в Муттен, он узналОт муттентальского шпиона,Что Римский-Корсаков бежал,Оставив пушки и знамена,Что все союзники ушли, —Кругом австрийская измена,И в сердце вражеской землиЕму едва ль уйти от плена.Что значит плен? Полвека онУчил полки и батальоны,Что есть слова: «давать пардон»,Но нету слов: «просить пардону».Не переучиваться ж им!Так, может, покориться рокуИ приказать полкам своимИдти в обратную дорогу?Но он учил за годом год,Что есть слова: «идти вперед»,Но нету слова: «отступление».Пора в поход вьюки торочить!Он верит: для его солдатИ долгий путь вперед корочеКороткого пути назад.Наутро созван был совет.Все генералы крепко спали,Когда фельдмаршал, встав чуть свет,Пошел бродить по Муттенталю.В отряде больше нет, хоть плачь,Ни фуража, ни дров, ни хлеба.Четыреста голодных клячТрубят, задравши морды к небу.В разбитой наскоро палаткеВповалку егеря лежат,У них от холода дрожатКровавые босые пятки.Пять суток без сапог, без пищи,По острым, как ножи, камням:Кто мог, обрывки голенищаБечевкой прикрутил к ступням.Где повалились, там и спали.Иные, встав уже с утра,Сырые корешки копали,Сбирали ветки для костраИ шкуру павшего волаШтыками на куски делили:И, навернув на шомпола,На угольях ее палили.Пусты сухарные мешки,Ремнем затянуты покорно,Гудят голодные кишки,Как гренадерская валторна.Поправив драную одежду,Встают солдаты с мест своихИ на него глядят с надеждой,Как будто он накормит их.Но сам он тоже корки гложет,Он не Христос, а генерал —Из корок, черт бы их побрал,Он сто хлебов испечь не может!Он видел раны, смерть, больницы,Но может прошибить слеза,Когда глядишь на эти лица,На эти впалые глаза.На ворохе гнилой соломыСтоял у полковой казныСолдат, фельдмаршалу знакомыйЧуть не с турецкой ли войны.Еще с Козлуджи, с Туртукая...Стоит солдат, ружье в руках.Откуда выправка такая,Такая сила в стариках?!Виски зачесаны седые,Ремень затянут вперехват,И пуговицы золотые,Мелком начищены, горят.Как каменный, на удивленье,Стоит солдат, усы торчком;В парадной форме по колени,А ниже формы – босиком.Подгреб себе клочок соломы,Ногой о ногу не стучит.А день-то свеж, а кости ломит,А брюхо старое бурчит,А на мундире десять дыр,Из всех заплаток лезет вата.Суворов подошел к солдату,Взглянул на кивер, на мундир,Взглянул и на ноги босые...И, рукавом содрав слезу, —От ветра, что ль, она в глазу? —Спросил солдата: «Где Россия?»Когда тебя спросил Суворов,Не отвечать – помилуй 6oг!И гренадер без разговоровМахнул рукою на восток.Суворов смерил долгим взоромОтроги, пики, ледники.По направлению рукиНа сотни верст тянулись горы;Чтоб через них пробиться грудью,Придется многим лечь. ЖестокПуть через Альпы на восток,Вздымая на горбу орудья,Влезать под снегом, под дождемНа стосаженные обрывы...«И все-таки ты прав, служивый,Как показал, так и пойдем!». . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .С рассветом возвратившись в дом,Где ждал совет его, впервыеОн все отличья боевыеВелел достать себе. С трудомНадел фельдмаршальский парадныйМундир из тонкого сукна,Поверх мундира все награды,Все звезды, ленты, ордена:За Ланцкорону, Прагу, Краков,За Рымник, Измаил и Брест,Перо с алмазом за ОчаковИ за Кинбурн – алмазный крест.Подул на орденские ленты,Пылинки с обшлагов стряхнул,Потом, оправив эполеты,С усмешкой на ноги взглянул:Не лучше своего солдата,Стоял он чуть не босиком,Обрывком прелого шпагатаПодметка сшита с передком.Еще спасибо – верный Прошка,Как только станешь на привал,Глядишь, то плащ зашил немножко,То сапоги поврачевал.За дверью ждали господа —Полковники и генералы;Его счастливая звездаИх под знамена собирала.Дерфельден, и Багратион,И Трубников... Но даже этиМолчали, присмирев, как дети,И ждали, что им скажет он.Казалось, недалеко сдача.Кругом обрывы, облака.Ни пуль, ни ядер. СтарикаВ горах покинула удача.Войска едва бредут, устав,Фельдмаршал стар, а горы круты...Но это все до той минуты,Как он явился. УвидавЕго упрямо сжатый рот,Его херсонский плащ в заплатах,Его летящую впередПоходку старого солдата,И волосы его седые,И яростные, как гроза,По-стариковски молодыеДвадцатилетние глаза,Все поняли: скорей без кроваСтарик в чужой земле умрет,Чем сменит на другое словоСвое любимое – вперед!

Война

Из дневника

Июнь. Интендантство.Шинель с непривычки длинна.Мать застыла в дверях. Что это значит?Нет, она не заплачет. Что же делать – война!«А во сколько твой поезд?»И все же заплачет.Синий свет на платформах. Белорусский вокзал.Кто-то долго целует.– Как ты сказал?Милый, потише... —И мельканье подножек.И ответа уже не услышать.Из объятий, из слез, из недоговоренных словСразу в пекло, на землю.В заиканье пулеметных стволов.Только пыль на зубах.И с убитого каска: бери!И его же винтовка: бери!И бомбежка – весь день,И всю ночь, до рассвета.Неподвижные, круглые, желтые, как фонари,Над твоей головою – ракеты...Да, война не такая, какой мы писали ее, —Это горькая штука...1941

А. Суркову

Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины,Как шли бесконечные, злые дожди,Как кринки несли нам усталые женщины,Прижав, как детей, от дождя их к груди,Как слезы они вытирали украдкою,Как вслед нам шептали: – Господь вас спаси! —И снова себя называли солдатками,Как встарь повелось на великой Руси.Слезами измеренный чаще, чем верстами,Шел тракт, на пригорках скрываясь из глаз:Деревни, деревни, деревни с погостами,Как будто на них вся Россия сошлась,Как будто за каждою русской околицей,Крестом своих рук ограждая живых,Всем миром сойдясь, наши прадеды молятсяЗа в бога не верящих внуков своих.Ты знаешь, наверное, все-таки Родина —Не дом городской, где я празднично жил,А эти проселки, что дедами пройдены,С простыми крестами их русских могил.Не знаю, как ты, а меня с деревенскоюДорожной тоской от села до села,Со вдовьей слезою и с песнею женскоюВпервые война на проселках свела.Ты помнишь, Алеша: изба под Борисовом,По мертвому плачущий девичий крик,Седая старуха в салопчике плисовом,Весь в белом, как на смерть одетый, старик.Ну что им сказать, чем утешить могли мы их?Но, горе поняв своим бабьим чутьем,Ты помнишь, старуха сказала: – Родимые,Покуда идите, мы вас подождем.«Мы вас подождем!» – говорили нам пажити.«Мы вас подождем!» – говорили леса.Ты знаешь, Алеша, ночами мне кажется,Что следом за мной их идут голоса.По русским обычаям, только пожарищаНа русской земле раскидав позади,На наших глазах умирали товарищи,По-русски рубаху рванув на груди.Нас пули с тобою пока еще милуют.Но, трижды поверив, что жизнь уже вся,Я все-таки горд был за самую милую,За горькую землю, где я родился,За то, что на ней умереть мне завещано,Что русская мать нас на свет родила,Что, в бой провожая нас, русская женщинаПо-русски три раза меня обняла.1941

Родина

Касаясь трех великих океанов,Она лежит, раскинув города,Покрыта сеткою меридианов,Непобедима, широка, горда.Но в час, когда последняя гранатаУже занесена в твоей рукеИ в краткий миг припомнить разом надоВсе, что у нас осталось вдалеке,Ты вспоминаешь не страну большую,Какую ты изъездил и узнал,Ты вспоминаешь родину – такую,Какой ее ты в детстве увидал.Клочок земли, припавший к трем березам,Далекую дорогу за леском,Речонку со скрипучим перевозом,Песчаный берег с низким ивняком.Вот где нам посчастливилось родиться,Где на всю жизнь, до смерти, мы нашлиТу горсть земли, которая годится,Чтоб видеть в ней приметы всей земли.Да, можно выжить в зной, в грозу, в морозы,Да, можно голодать и холодать,Идти на смерть... Но эти три березыПри жизни никому нельзя отдать.1941

* * *

Словно смотришь в бинокль перевернутый —Все, что сзади осталось, уменьшено,На вокзале, метелью подернутом,Где-то плачет далекая женщина.Снежный ком, обращенный в горошину, —Ее горе отсюда невидимо;Как и всем нам, войною непрошеноМне жестокое зрение выдано.Что-то очень большое и страшное,На штыках принесенное временем,Не дает нам увидеть вчерашнегоНашим гневным сегодняшним зрением.Мы, пройдя через кровь и страдания,Снова к прошлому взглядом приблизимся,Но на этом далеком свиданииДо былой слепоты не унизимся.Слишком много друзей не докличетсяПовидавшее смерть поколение,И обратно не все увеличитсяВ нашем горем испытанном зрении.1941

* * *

Мы не увидимся с тобой,А женщина еще не знала;Бродя по городу со мной,Тебя живого вспоминала.Но чем ей горе облегчить,Когда солдатскою судьбоюЯ сам назавтра, может быть,Сравняюсь где-нибудь с тобою?И будет женщине другой —Все повторяется сначала —Вернувшийся товарищ мой,Как я, весь вечер лгать устало.Печальна участь нас, друзей,Мы все поймем и не осудимИ все-таки о мертвом ейНапоминать некстати будем.Ее спасем не мы, а тот,Кто руки на плечи положит,Не зная мертвого, придетИ позабыть его поможет.1941

Полярная звезда

Меня просил попутчик мой и друг,А другу дважды не дают просить,Не видя ваших милых глаз и рук,О вас стихи я должен сочинить.В зеленом азиатском городке,По слухам, вы сейчас влачите дни,Там, милый след оставив на песке,Проходят ваши легкие ступни.За друга легче женщину просить,Чем самому припасть к ее руке,Вы моего попутчика забытьНе смейте там, в зеленом городке.Он говорил мне, что давно, когдаЕще он вами робко был любим,Взошедшая Полярная звездаВам назначала час свиданья с ним.Чтоб с ним свести вас, нет сейчас чудес,На край земли нас бросила война,Но все горит звезда среди небес,Вам с двух сторон земли она видна.Она сейчас горит еще ясней,Попутчик мой для вас ее зажег,Пусть ваши взгляды сходятся на ней,На перекрестках двух земных дорог.Я верю вам, вы смотрите сейчас,Пока звезда горит, – он будет жить,Пока с нее не сводите вы глаз,Ее никто не смеет погасить.Где юность наша? Где забытый дом?Где вы, чужая, нежная? Когда,Чтобы мертвых вспомнить, за одним столомЖивых сведет Полярная звезда?1941, Рыбачий

* * *

Майор привез мальчишку на лафете.Погибла мать. Сын не простился с ней.За десять лет на том и этом светеЕму зачтутся эти десять дней.Его везли из крепости, из Бреста.Был исцарапан пулями лафет.Отцу казалось, что надежней местаОтныне в мире для ребенка нет.Отец был ранен, и разбита пушка.Привязанный к щиту, чтоб не упал,Прижав к груди заснувшую игрушку,Седой мальчишка на лафете спал.Мы шли ему навстречу из России.Проснувшись, он махал войскам рукой...Ты говоришь, что есть еще другие,Что я там был и мне пора домой...Ты это горе знаешь понаслышке,А нам оно оборвало сердца.Кто раз увидел этого мальчишку,Домой прийти не сможет до конца.Я должен видеть теми же глазами,Которыми я плакал там, в пыли,Как тот мальчишка возвратится с намиИ поцелует горсть своей земли.За все, чем мы с тобою дорожили,Призвал нас к бою воинский закон.Теперь мой дом не там, где прежде жили,А там, где отнят у мальчишки он.1941

Сын артиллериста

Был у майора ДееваТоварищ – майор Петров,Дружили еще с гражданской,Еще с двадцатых годов.Вместе рубали белыхШашками на скаку,Вместе потом служилиВ артиллерийском полку.А у майора ПетроваБыл Ленька, любимый сын,Без матери, при казарме,Рос мальчишка один.Если Петров в отъезде, —Бывало, вместо отцаДруг его оставалсяДля этого сорванца.Вызовет Деев Леньку:– А ну, поедем гулять:Сыну артиллеристаПоря к коню привыкать! —С Ленькой вдвоем поедетВ рысь, а потом в карьер.Бывало, Ленька спасует,Взять не сможет барьер,Свалится и захнычет.– Понятно, еще малец! —Деев его поднимет,Словно второй отец.Посадит снова на лошадь:– Учись, брат, барьеры брать!Держись, мой мальчик: на светеДва раза не умирать.Ничто нас в жизни не можетВышибить из седла! —Такая уж поговоркаУ майора была.Прошло еще два-три года,И в стороны унеслоДеева и ПетроваВоенное ремесло.Уехал Деев на северИ даже адрес забыл.Увидеться – это б здорово!А писем он не любил.Но оттого, должно быть,Что сам уж детей не ждал,О Леньке с какой-то грустьюЧасто он вспоминал.Десять лет пролетело.Кончилась тишина,Громом загрохоталаНад Родиною война.Деев дрался на Севере;В полярной глуши своейИногда по газетамИскал имена друзей.Однажды нашел Петрова:«Значит, жив и здоров!»В газете его хвалили,На Юге дрался Петров.Потом, приехавши с Юга,Кто-то сказал ему,Что Петров Николай Егорыч,Геройски погиб в Крыму.Деев вынул газету,Спросил: «Какого числа?» —И с грустью понял, что почтаСюда слишком долго шла...А вскоре в один из пасмурныхСеверных вечеровК Дееву в полк назначенБыл лейтенант Петров.Деев сидел над картойПри двух чадящих свечах.Вошел высокий военный,Косая сажень в плечах.В первые две минутыМайор его не узнал.Лишь басок лейтенантаО чем-то напоминал.– А ну, повернитесь к свету, —И свечку к нему поднес.Все те же детские губы,Тот же курносый нос.А что усы – так ведь этоСбрить! – и весь разговор,– Ленька? – Так точно, Ленька,Он самый, товарищ майор!– Значит, окончил школу,Будем вместе служить.Жаль, до такого счастьяОтцу не пришлось дожить. —У Леньки в глазах блеснулаНепрошеная слеза.Он, скрипнув зубами, молчаОтер рукавом глаза.И снова пришлось майору,Как в детстве, ему сказать:– Держись, мой мальчик: на светеДва раза не умирать.Ничто нас в жизни не можетВышибить из седла! —Такая уж поговоркаУ майора была.А через две неделиШел в скалах тяжелый бой,Чтоб выручить всех, обязанКто-то рискнуть собой.Майор к себе вызвал Леньку,Взглянул на него в упор.– По вашему приказаньюЯвился, товарищ майор.– Ну что ж, хорошо, что явился.Оставь документы мне.Пойдешь один, без радиста,Рация на спине.И через фронт, по скалам,Ночью в немецкий тылПройдешь по такой тропинке,Где никто не ходил.Будешь оттуда по радиоВести огонь батарей.Ясно? – Так точно, ясно.– Ну, так иди скорей.Нет, погоди немножко. —Майор на секунду встал,Как в детстве, двумя рукамиЛеньку к себе прижал. —Идешь на такое дело,Что трудно прийти назад.Как командир, тебя яТуда посылать не рад.Но как отец... Ответь мне:Отец я тебе иль нет?– Отец, – сказал ему ЛенькаИ обнял его в ответ.– Так вот, как отец, раз вышлоНа жизнь и смерть воевать,Отцовский мой долг и правоСыном своим рисковать,Раньше других я долженСына вперед послать.Держись, мой мальчик: на светеДва раза не умирать.Ничто нас в жизни не можетВышибить из седла! —Такая уж поговоркаУ майора была.– Понял меня? – Все понял.Разрешите идти? – Иди! —Майор остался в землянке,Снаряды рвались впереди.Где-то гремело и ухало.Майор следил по часам.В сто раз ему было б легче,Если бы шел он сам.Двенадцать... Сейчас, наверно,Прошел он через посты,Час... Сейчас он добралсяК подножию высоты.Два... Он теперь, должно быть,Ползет на самый хребет.Три... Поскорей бы, чтобыЕго не застал рассвет.Деев вышел на воздух —Как ярко светит луна,Не могла подождать до завтра,Проклята будь она!Всю ночь, шагая как маятник,Глаз майор не смыкал,Пока по радио утромДонесся первый сигнал:– Все в порядке, добрался.Немцы левей меня,Координаты три, десять,Скорей давайте огня! —Орудия зарядили,Майор рассчитал все сам,И с ревом первые залпыУдарили по горам.И снова сигнал по радио:– Немцы правей меня,Координаты пять, десять,Скорее еще огня!Летели земля и скалы,Столбом поднимался дым,Казалось, теперь оттудаНикто не уйдет живым.Третий сигнал по радио:– Немцы вокруг меня,Бейте четыре, десять,Не жалейте огня!Майор побледнел, услышав:Четыре, десять – как разТо место, где его ЛенькаДолжен сидеть сейчас.Но, не подавши виду,Забыв, что он был отцом,Майор продолжал командоватьСо спокойным лицом:«Огонь!» – летели снаряды.«Огонь!» – заряжай скорей!По квадрату четыре, десятьБило шесть батарей.Радио час молчало,Потом донесся сигнал:– Молчал: оглушило взрывом.Бейте, как я сказал.Я верю, свои снарядыНе могут тронуть меня.Немцы бегут, нажмите,Дайте море огня!И на командном пункте,Приняв последний сигнал,Майор в оглохшее радио,Не выдержав, закричал:– Ты слышишь меня, я верю:Смертью таких не взять.Держись, мой мальчик: на светеДва раза не умирать.Ничто нас в жизни не можетВышибить из седла! —Такая уж поговоркаУ майора была.В атаку пошла пехота —К полудню была чистаОт убегавших немцевСкалистая высота.Всюду валялись трупы,Раненый, но живойБыл найден в ущелье ЛенькаС обвязанной головой.Когда размотали повязку,Что наспех он завязал,Майор поглядел на ЛенькуИ вдруг его не узнал:Был он как будто прежний,Спокойный и молодой,Все те же глаза мальчишки,Но только... совсем седой.Он обнял майора, преждеЧем в госпиталь уезжать:– Держись, отец: на светеДва раз не умирать.Ничто нас в жизни не можетВышибить из седла! —Такая уж поговоркаТеперь у Леньки была...Вот такая историяПро славные эти делаНа полуострове СреднемРассказана мне была.А вверху, над горами,Все та же плыла луна,Близко грохали взрывы,Продолжалась война.Трещал телефон, и, волнуясь,Командир по землянке ходил,И кто-то так же, как Ленька,Шел к немцам сегодня в тыл.1941

Атака

Когда ты по свистку, по знаку,Встав на растоптанном снегу,Готовясь броситься в атаку,Винтовку вскинул на бегу,Какой уютной показаласьТебе холодная земля,Как все на ней запоминалось:Примерзший стебель ковыля,Едва заметные пригорки,Разрывов дымные следы,Щепоть рассыпанной махоркиИ льдинки пролитой воды.Казалось, чтобы оторваться,Рук мало – надо два крыла.Казалось, если лечь, остаться —Земля бы крепостью была.Пусть снег метет, пусть ветер гонит,Пускай лежать здесь много дней.Земля. На ней никто не тронет.Лишь крепче прижимайся к ней.Ты этим мыслям жадно верилСекунду с четвертью, покаТы сам длину им не отмерилДлиною ротного свистка.Когда осекся звук короткий,Ты в тот неуловимый мигУже тяжелою походкойБежал по снегу напрямик.Осталась только сила ветра,И грузный шаг по целине,И те последних тридцать метров,Где жизнь со смертью наравне!1942

Через двадцать лет

Пожар стихал. Закат был сух.Всю ночь, как будто так и надо,Уже не поражая слух,К нам долетала канонада.И между сабель и сапог,До стремени не доставая,Внизу, как тихий василек,Бродила девочка чужая.Где дом ее, что сталось с нейВ ту ночь пожара – мы не знали.Перегибаясь к ней с коней,К себе на седла поднимали.Я говорил ей: «Что с тобой?» —И вместе с ней в седле качался.Пожара отсвет голубойНавек в глазах ее остался.Она, как маленький зверек,К косматой бурке прижималась,И глаза синий уголекВсе догореть не мог, казалось.. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .Когда-нибудь в тиши ночнойС черемухой и майской дремой,У женщины совсем чужойИ всем нам вовсе незнакомой,Заметив грусть и забытьеБез всякой видимой причины,Что с нею, спросит у нееЧужой, не знавший нас, мужчина.А у нее сверкнет слеза,И, вздрогнув, словно от удара,Она поднимет вдруг глазаС далеким отблеском пожара:– Не знаю, милый. – А в глазахВновь полетят в дорожной пылиКавалеристы на конях,Какими мы когда-то были.Деревни будут догорать,И кто-то под ночные трубыДевчонку будет подниматьВ седло, накрывши буркой грубой.1942

Смерть друга

Памяти Евгения Петрова

Неправда, друг не умирает,Лишь рядом быть перестает.Он кров с тобой не разделяет,Из фляги из твоей не пьет.В землянке, занесен метелью,Застольной не поет с тобойИ рядом, под одной шинелью,Не спит у печки жестяной.Но все, что между вами было,Все, что за вами следом шло,С его останками в могилуУлечься вместе не смогло.Упрямство, гнев его, терпенье —Ты все себе в наследство взял,Двойного слуха ты и зреньяПожизненным владельцем стал.Любовь мы завещаем женам,Воспоминанья – сыновьям,Но по земле, войной сожженной,Идти завещано друзьям.Никто еще не знает средстваОт неожиданных смертей.Все тяжелее груз наследства,Все уже круг твоих друзей.Взвали тот груз себе на плечи,Не оставляя ничего,Огню, штыку, врагу навстречу,Неси его, неси его!Когда же ты нести не сможешь,То знай, что, голову сложив,Его всего лишь переложишьНа плечи тех, кто будет жив.И кто-то, кто тебя не видел,Из третьих рук твой груз возьмет,За мертвых мстя и ненавидя,Его к победе донесет.1942

* * *

Если дорог тебе твой дом,Где ты русским выкормлен был,Под бревенчатым потолком,Где ты, в люльке качаясь, плыл;Если дороги в доме томТебе стены, печь и углы,Дедом, прадедом и отцомВ нем исхоженные полы;Если мил тебе бедный садС майским цветом, с жужжаньем пчелИ под липой сто лет назадВ землю вкопанный дедом стол;Если ты не хочешь, чтоб полВ твоем доме фашист топтал,Чтоб он сел за дедовский столИ деревья в саду сломал...Если мать тебе дорога —Тебя выкормившая грудь,Где давно уже нет молока,Только можно щекой прильнуть;Если вынести нету сил,Чтоб фашист, к ней постоем став,По щекам морщинистым бил,Косы на руку намотав;Чтобы те же руки ее,Что несли тебя в колыбель,Мыли гаду его бельеИ стелили ему постель...Если ты отца не забыл,Что качал тебя на руках,Что хорошим солдатом былИ пропал в карпатских снегах,Что погиб за Волгу, за Дон,За отчизны твоей судьбу;Если ты не хочешь, чтоб онПеревертывался в гробу,Чтоб солдатский портрет в крестахВзял фашист и на пол сорвалИ у матери на глазахНа лицо ему наступал...Если ты не хочешь отдатьТу, с которой вдвоем ходил,Ту, что долго поцеловатьТы не смел, – так ее любил, —Чтоб фашисты ее живьемВзяли силой, зажав в углу,И распяли ее втроем,Обнаженную, на полу;Чтоб досталось трем этим псамВ стонах, в ненависти, в кровиВсе, что свято берег ты самВсею силой мужской любви...Если ты фашисту с ружьемНе желаешь навек отдатьДом, где жил ты, жену и мать,Все, что родиной мы зовем, —Знай: никто ее не спасет,Если ты ее не спасешь;Знай: никто его не убьет,Если ты его не убьешь.И пока его не убил,Ты молчи о своей любви,Край, где рос ты, и дом, где жил,Своей родиной не зови.Пусть фашиста убил твой брат,Пусть фашиста убил сосед, —Это брат и сосед твой мстят,А тебе оправданья нет.За чужой спиной не сидят,Из чужой винтовки не мстят.Раз фашиста убил твой брат, —Это он, а не ты солдат.Так убей фашиста, чтоб он,А не ты на земле лежал,Не в твоем дому чтобы стон,А в его по мертвым стоял.Так хотел он, его вина, —Пусть горит его дом, а не твой,И пускай не твоя жена,А его пусть будет вдовой.Пусть исплачется не твоя,А его родившая мать,Не твоя, а его семьяПонапрасну пусть будет ждать.Так убей же хоть одного!Так убей же его скорей!Сколько раз увидишь его,Столько раз его и убей!1942

Безыменное поле

Опять мы отходим, товарищ,Опять проиграли мы бой,Кровавое солнце позораЗаходит у нас за спиной.Мы мертвым глаза не закрыли,Придется нам вдовам сказать,Что мы не успели, забылиПоследнюю почесть отдать.Не в честных солдатских могилах —Лежат они прямо в пыли.Но, мертвых отдав поруганью,Зато мы – живыми пришли!Не правда ль, мы так и расскажемИх вдовам и их матерям:Мы бросили их на дороге,Зарыть было некогда нам.Ты, кажется, слушать не можешь?Ты руку занес надо мной...За слов моих страшную горечьПрости мне, товарищ родной,Прости мне мои оскорбленья,Я с горя тебе их сказал,Я знаю, ты рядом со мноюСто раз свою грудь подставлял.Я знаю, ты пуль не боялся,И жизнь, что дала тебе мать,Берег ты с мужскою надеждойЕе подороже продать.Ты, верно, в сорочке родился,Что все еще жив до сих пор,И смерть тебе меньшею мукойКазалась, чем этот позор.Ты можешь ответить, что мертвыхЗавидуешь сам ты судьбе,Что мертвые сраму не имут, —Нет, имут, скажу я тебе.Нет, имут. Глухими ночами,Когда мы отходим назад,Восставши из праха, за намиПокойники наши следят.Солдаты далеких походов,Умершие грудью вперед,Со срамом и яростью слышатПолночные скрипы подвод.И, вынести срама не в силах,Мне чудится в страшной ночи —Встают мертвецы всей России,Поют мертвецам трубачи.Беззвучно играют их трубы,Незримы от ног их следы,Словами беззвучной командыИх ротные строят в ряды.Они не хотят оставатьсяВ забытых могилах своих,Чтоб вражеских пушек колесаК востоку ползли через них.В бело-зеленых мундирах,Павшие при Петре,Мертвые преображенцыСтроятся молча в каре.Плачут седые капралы,Протяжно играет рожок,Впервые с Полтавского бояУходят они на восток.Из-под твердынь Измаила,Не знавший досель ретирад,Понуро уходит последнийСуворовский мертвый солдат.Гремят барабаны в Карпатах,И трубы над Бугом поют,Сибирские мертвые ротыУ стен Перемышля встают.И на истлевших постромкахВспять через Неман и ПрутАртиллерийские кониРазбитые пушки везут.Ты слышишь, товарищ, ты слышишь,Как мертвые следом идут,Ты слышишь: не только потомки,Нас предки за это клянут.Клянемся ж с тобою, товарищ,Что больше ни шагу назад!Чтоб больше не шли вслед за намиБезмолвные тени солдат.Чтоб там, где мы стали сегодня, —Пригорки да мелкий лесок,Куриный ручей в пол-аршина,Прибрежный отлогий песок, —Чтоб этот досель неизвестныйКусок нас родившей землиСтал местом последним, докудаПоследние немцы дошли.Пусть то безыменное поле,Где нынче пришлось нам стоять,Вдруг станет той самой твердыней,Которую немцам не взять.Ведь только в Можайском уездеСлыхали названье села,Которое позже РоссияБородином назвала.1942, июль

В Заволжье

Не плачь! – Все тот же поздний знойВисит над желтыми степями.Все так же беженцы толпойБредут; и дети за плечами...Не плачь! Покуда мимо насОни идут из Сталинграда,Идут, не подымая глаз, —От этих глаз не жди пощады.Иди, сочувствием своимУ них не вымогая взгляда.Иди туда, навстречу им —Вот все, что от тебя им надо.1942

Песня о веселом репортере

Оружием обвешан,Подкравшись по тропе,Неукротим и бешен,Он штурмом взял КП.Был комиссарский ужинИм съеден до конца.Полковник был разбуженИ побледнел с лица.Но вышли без задержкиНаутро, как всегда,«Известия», и «Правда»,И «Красная звезда».О взятии плацдарма,Что только в полдень пал,Он раньше командармаНа полчаса узнал.Во избежанье спораНапоен был пилот,У генерал-майораБыл угнан самолет.Но вышли без задержкиНаутро, как всегда,«Известия», и «Правда»,И «Красная звезда».В блокноте есть три факта,Что потрясут весь свет,Но у Бодо контактаВсю ночь с Москвою нет;Он, чтобы в путь неблизкийОтправить этот факт,Всю ночь с телеграфисткойНалаживал контакт.Но вышли без задержкиНаутро, как всегда,«Известия», и «Правда»,И «Красная звезда».Под Купянском, в июле,В полынь, в степной просторУпал, сраженный пулей,Веселый репортер.Блокнот и «лейку» другаВ Москву, давясь от слез,Его товарищ с югаРедактору привез.Но вышли без задержкиНаутро, как всегда,«Известия», и «Правда»,И «Красная звезда».1942

Корреспондентская застольная

От Москвы до БрестаНет такого места,Где бы не скитались мы в пыли,С «лейкой» и с блокнотом,А то и с пулеметомСквозь огонь и стужу мы прошли.Без глотка, товарищ,Песню не заваришь,Так давай по маленькой хлебнем!Выпьем за писавших,Выпьем за снимавших,Выпьем за шагавших под огнем.Есть, чтоб выпить повод —За военный провод,За «У-2», за «эмку», за успех...Как пешком шагали,Как плечом толкали,Как мы поспевали раньше всех.От ветров и водкиХрипли наши глотки.Но мы скажем тем, кто упрекнет:– С наше покочуйте,С наше поночуйте,С наше повоюйте хоть бы год.Там, где мы бывали,Нам танков не давали,Репортер погибнет – не беда.Но на «эмке» дранойИ с одним наганомМы первыми въезжали в города.Помянуть нам впоруМертвых репортеров.Стал могилой Киев им и Крым.Хоть они пороюБыли и герои,Не поставят памятника им.Так выпьем за победу,За свою газету,А не доживем, мой дорогой,Кто-нибудь услышит,Снимет и напишет,Кто-нибудь помянет нас с тобой.Припев:Жив ты или помер —Главное, чтоб в номерМатериал успел ты передать.И чтоб, между прочим,Был фитиль всем прочим,А на остальное – наплевать!1943

Сказка о городе Пропойске

Когда от войны мы устанем,От грома, от пушек, от войск,С друзьями мы денег достанемИ выедем в город Пропойск.Должно быть, название этоНедаром Пропойску дано,Должно быть, и зиму и летоТам пьют беспробудно вино.Должно быть, в Пропойске по-русскиГрешит до конца человек,И пьет, как в раю, – без закуски,Под дождик, под ветер, под снег.Мы будем – ни слуху ни духу —Там жить, пока нас не найдут,Когда же по винному духуНас жены отыщут и тут, —Под нежным влиянием женским,Мы все до конца там допьем,И город Пропойск – ПротрезвенскомНа радость всех жен назовем.Домой увозимые ими,Над городом милым взлетим,И новое трезвое имя,Качаясь, начертим над ним.Но буквы небесные тленны,А змий-искуситель – силен!Надеюсь, опять постепенноПропойском окрестится он.Такое уж русское горе:Как водка на память придет,Так даже Каспийское мореНет-нет и селедкой пахнет.1944

Старая солдатская

Как служил солдатСлужбу ратную,Службу ратную,Службу труднуюДвадцать лет служилИ еще пять лет, —Генерал-аншефЕму отпуск дал.Как пришел солдатВо родимый дом —Вся-то грудь в крестах,Сам седой, как лунь.На крыльце стоитМолода жена —Двадцати годовСловно не было.Ни морщинки нетНа щеках ее,Ни сединки нетВ косах девичьих.Посмотрел солдатНа жену свою,И сказал солдатСлово горькое:– Видно ты, жена,Хорошо жила.Хорошо жила,Не состарилась! —А в ответ с крыльцаГоворит она,Говорит она,Сама плачет вся:– Не жена твояЯ законная,А я дочь твоя,Дочь сиротская.А жена твояПятый год лежитВо сырой землеПод березонькой.Как вошел в избу,Сел за стол солдат,Зелена винаПриказал подать.Пьет всю ночь солдат,По седым усамТо ль вино течет,То ли слезаньки.1943

Возвращение в город

Когда ты входишь в город свойИ женщины тебя встречают,Над побелевшей головойДетей высоко поднимают;Пусть даже ты героем был,Но не гордись – ты в день вступленьяНе благодарность заслужилОт них, а только лишь прощенье.Ты только отдал страшный долг,Который сделал в ту годину,Когда твой отступивший полкИх на год отдал на чужбину.1943

У огня

Кружится испанская пластинка.Изогнувшись в тонкую дугу,Женщина под черною косынкойПляшет на вертящемся кругу.Одержима яростною веройВ то, что он когда-нибудь придет,Вечные слова «Yo te quiero»[1] Пляшущая женщина поет.В дымной, промерзающей землянке,Под накатом бревен и земли,Человек в тулупе и ушанкеГоворит, чтоб снова завели.У огня, где жарятся консервы,Греет свои раны он сейчас,Под Мадридом продырявлен в первыйИ под Сталинградом – в пятый раз.Он глаза устало закрывает,Он да песня – больше никого...Он тоскует? Может быть. Кто знает?Кто спросить посмеет у него?Проволоку молча прогрызая,По снегу ползут его полки.Южная пластинка, замерзая,Делает последние круги.Светит догорающая лампа,Выстрелы да снега синева...На одной из улочек Дель-КампоЕсли ты сейчас еще жива,Если бы неведомою силойВдруг тебя в землянку залучить,Где он, тот голубоглазый, милый,Тот, кого любила ты, спросить?Ты, подняв опущенные веки,Не узнала б прежнего, того,В грузном поседевшем человеке,В новом, грозном имени его.Что ж, пора. Поправив автоматы,Встанут все. Но, подойдя к дверям,Вдруг он вспомнит и мигнет солдату:– Ну-ка, заведи вдогонку нам.Тонкий луч за ним блеснет из двери,И метель их сразу обовьет.Но, как прежде, радуясь и веря,Женщина вослед им запоет.Потеряв в снегах его из виду,Пусть она поет еще и ждет:Генерал упрям, он до МадридаВсе равно когда-нибудь дойдет.1943

Открытое письмо

Женщине из г. Вичуга

Я вас обязан известить,Что не дошло до адресатаПисьмо, что в ящик опуститьНе постыдились вы когда-то.Ваш муж не получил письма,Он не был ранен словом пошлым,Не вздрогнул, не сошел с ума,Не проклял все, что было в прошлом.Когда он поднимал бойцовВ атаку у руин вокзала,Тупая грубость ваших словЕго, по счастью, не терзала.Когда шагал он тяжело,Стянув кровавой тряпкой рану,Письмо от вас еще все шло,Еще, по счастью, было рано.Когда на камни он упалИ смерть оборвала дыханье,Он все еще не получал,По счастью, вашего посланья.Могу вам сообщить о том,Что, завернувши в плащ-палатки,Мы ночью в сквере городскомЕго зарыли после схватки.Стоит звезда из жести тамИ рядом тополь – для приметы...А впрочем, я забыл, что вам,Наверно, безразлично это.Письмо нам утром принесли...Его, за смертью адресата,Между собой мы вслух прочли —Уж вы простите нам, солдатам.Быть может, память короткаУ вас. По общему желанью,От имени всего полкаЯ вам напомню содержанье.Вы написали, что уж год,Как вы знакомы с новым мужем.А старый, если и придет,Вам будет все равно не нужен.Что вы не знаете беды,Живете хорошо. И кстати,Теперь вам никакой нуждыНет в лейтенантском аттестате.Чтоб писем он от вас не ждалИ вас не утруждал бы снова...Вот именно: «не утруждал»...Вы побольней искали слова.И все. И больше ничего.Мы перечли их терпеливо,Все те слова, что для негоВ разлуки час в душе нашли вы.«Не утруждай». «Муж». «Аттестат»...Да где ж вы душу потеряли?Ведь он же был солдат, солдат!Ведь мы за вас с ним умирали.Я не хочу судьею быть,Не все разлуку побеждают,Не все способны век любить, —К несчастью, в жизни все бывает.Ну хорошо, пусть не любим,Пускай он больше вам не нужен,Пусть жить вы будете с другим,Бог с ним, там с мужем ли, не с мужем.Но ведь солдат не виноватВ том, что он отпуска не знает,Что третий год себя подряд,Вас защищая, утруждает.Что ж, написать вы не смоглиПусть горьких слов, но благородных.В своей душе их не нашли —Так заняли бы где угодно.В отчизне нашей, к счастью, естьНемало женских душ высоких,Они б вам оказали честь —Вам написали б эти строки;Они б за вас слова нашли,Чтоб облегчить тоску чужую.От нас поклон им до земли,Поклон за душу их большую.Не вам, а женщинам другим,От нас отторженным войною,О вас мы написать хотим,Пусть знают – вы тому виною,Что их мужья на фронте, тут,Подчас в душе борясь с собою,С невольною тревогой ждутИз дома писем перед боем.Мы ваше не к добру прочли,Теперь нас втайне горечь мучит:А вдруг не вы одна смогли,Вдруг кто-нибудь еще получит?На суд далеких жен своихМы вас пошлем. Вы клеветалиНа них. Вы усомниться в нихНам на минуту повод дали.Пускай поставят вам в вину,Что душу птичью вы скрывали,Что вы за женщину, жену,Себя так долго выдавали.А бывший муж ваш – он убит.Все хорошо. Живите с новым.Уж мертвый вас не оскорбитВ письме давно ненужным словом.Живите, не боясь вины,Он не напишет, не ответитИ, в город возвратясь с войны,С другим вас под руку не встретит.Лишь за одно еще проститьПридется вам его – за то, что,Наверно, с месяц приноситьЕще вам будет письма почта.Уж ничего не сделать тут —Письмо медлительнее пули.К вам письма в сентябре придут,А он убит еще в июле.О вас там каждая строка,Вам это, верно, неприятно —Так я от имени полкаБеру его слова обратно.Примите же в конце от насПрезренье наше на прощанье.Не уважающие васПокойного однополчане.По поручению офицеров полка К. Симонов1943

Жены

Последний кончился огарок,И по невидимой чертеТри красных точки трех цигарокБезмолвно бродят в темноте.О чем наш разговор солдатский?О том, что нынче Новый год,А света нет, и холод адский,И снег, как каторжный, метет.Один сказал: – Моя сегодняПолы помоет, как при мне.Потом детей, чтоб быть свободней,Уложит. Сядет в тишине.Ей сорок лет – мы с ней погодки.Всплакнет ли, просто ли вздохнет.Но уж, наверно, рюмкой водкиМеня по-русски помянет...Второй сказал: – Уж год с лихвоюС моей война нас развела.Я, с молодой простясь женою,Взял клятву, чтоб верна была.Я клятве верю, – коль не верить,Как проживешь в таком аду?Наверно, все глядит на двери,Все ждет сегодня – вдруг приду...А третий лишь вздохнул устало:Он думал о своей – о той,Что с лета прошлого молчалаЗа черной фронтовой чертой...И двое с ним заговорили,Чтоб не грустил он, про войну,Куда их жены отпустили,Чтобы спасти его жену.1943

Дом в Вязьме

Я помню в Вязьме старый дом.Одну лишь ночь мы жили в нем.Мы ели то, что бог послал,И пили, что шофер достал.Мы уезжали в бой чуть свет.Кто был в ту ночь, иных уж нет.Но знаю я, что в смертный часЗа тем столом он вспомнил нас.В ту ночь, готовясь умирать,Навек забыли мы, как лгать,Как изменять, как быть скупым,Как над добром дрожать своим.Хлеб пополам, кров пополам —Так жизнь в ту ночь открылась нам.Я помню в Вязьме старый дом.В день мира прах его с трудомНайдем средь выжженных печейИ обгорелых кирпичей,Но мы складчину соберемИ вновь построим этот дом,С такой же печкой и столомИ накрест клеенным стеклом.Чтоб было в доме все точь-в-точь,Как в ту нам памятную ночь.И если кто-нибудь из насРубашку другу не отдаст,Хлеб не поделит пополам,Солжет, или изменит нам,Иль, находясь в чинах больших,Друзей забудет фронтовых, —Мы суд солдатский соберемИ в этот дом его сошлем.Пусть посидит один в дому,Как будто утром в бой ему,Как будто, если лжет сейчас,Он, может, лжет в последний раз,Как будто хлеба не даетТому, кто к вечеру умрет,И палец подает тому,Кто завтра жизнь спасет ему.Пусть вместо нас лишь горький стыдНочь за столом с ним просидит.Мы, встретясь, по его глазамПрочтем: он был иль не был там.Коль не был, – значит, неспроста,Коль не был – совесть нечиста.Но если был, мы ничегоНе спросим больше у него.Он вновь по гроб нам будет мил,Пусть честно скажет: – Я там был.1943

* * *

Не той, что из сказок, не той, что с пеленок,Не той, что была по учебникам пройдена,А той, что пылала в глазах воспаленных,А той, что рыдала, – запомнил я Родину.И вижу ее, накануне победы,Не каменной, бронзовой, славой увенчанной,А очи проплакавшей, идя сквозь беды,Все снесшей, все вынесшей русскою женщиной.1945

Сыновьям

В разлуке были. Смерть видали.Привыкли к скрипу костылей.Свой дом рукой своей сжигали.В последний путь несли друзей.Того, кем путь наш честно прожит,Согнуть труднее, чем сломать.Чем, в самом деле, жизнь нас может,Нас, все видавших, испугать?И если нет других путей,Мы сами вновь пойдем в сраженья,Но наших судеб повтореньяНе будет в судьбах сыновей!1946

С тобой и без тебя

* * *

Плюшевые волки,Зайцы, погремушки.Детям дарят с елкиДетские игрушки.И, состарясь, детиДо смерти без толкуВсе на белом светеИщут эту елку.Где жар-птица в клетке,Золотые слитки,Где висит на веткеСчастье их на нитке.Только дед-морозаНету на макушке,Чтоб в ответ на слезыСверху снял игрушки.Желтые иголкиНа пол опадают...Все я жду, что с елкиМне тебя подарят.Май 1941

* * *

Я много жил в гостиницах,Слезал на дальних станциях,Что впереди раскинется —Все позади останется.Я не скучал в провинции,Довольный переменами,Все мелкие провинностиНе называл изменами.Искал хотя б прохожую,Далекую, неверную,Хоть на тебя похожую...Такой и нет, наверное,Такой, что вдруг приснится мне;То серые, то синиеГлаза твои с ресницамиВ ноябрьском первом инее.Лицо твое усталое,Несхожее с портретами,С мороза губы талые,От снега мной согретые,И твой лениво брошенныйВзгляд, означавший искони:Не я тобою прошенный,Не я тобою исканный,Я только так, обласканныйЗа то, что в ночь с порошею,За то, что в холод сказкоюСогрел тебя хорошею.И веришь ли, что странноюМечтой себя тревожу я:И ты не та, желанная,А только так, похожая.Май 1941

* * *

Когда со мной страданьемПоделятся друзья,Их лишним состраданьемНе обижаю я.Я их лечу разлукойИ переменой мест,Лечу дорожной скукойИ сватовством невест.Учу, как чай в жестянкеЗаваривать в пути,Как вдруг на полустанкеКрасавицу найти,Чтоб не скучать по годуО той, что всех милей,Как разложить колодуИз дам и королей,И назло той, упрямой,Наоборот, не в масть,Найдя в колоде даму,У короля украсть.Но всю свою наукуЯ б продал за совет,Как самому мне рукуНе дать тебе в ответ,Без губ твоих, без взглядаКак выжить мне полдня,Пока хоть раз пощадыЗапросишь у меня.1941

* * *

Тринадцать лет. Кино в Рязани,Тапер с жестокою душой,И на заштопанном экранеСтраданья женщины чужой;Погоня в Западной пустыне,Калифорнийская гроза,И погибавшей героиниНевероятные глаза.Но в детстве можно всё на свете,И за двугривенный в киноЯ мог, как могут только дети,Из зала прыгнуть в полотно.Убить врага из пистолета,Догнать, спасти, прижать к груди.И счастье было рядом где-то,Там за экраном, впереди.Когда теперь я в темном залеУвижу вдруг твои глаза,В которых тайные печалиНе выдаст женская слеза,Как я хочу придумать средство,Чтоб счастье было впереди,Чтоб хоть на час вернуться в детство,Догнать, спасти, прижать к груди...Май 1941

Пускай она поплачет,

Ей ничего не значит.

Лермонтов Если родилась красивой,Значит, будешь век счастливой.Бедная моя, судьбою горькой,Горем, смертью – никакою силойНе поспоришь с глупой поговоркой,Сколько б ни молила, ни просила!Все, что сердцем взято будет,Красоте твоей присудят.Будешь нежной, верной, терпеливой,В сердце все равно тебе откажут —Скажут: нету сердца у счастливой,У красивой нету сердца, – скажут.Что любима ты, услышат —Красоте опять припишут.Выйдешь замуж – по расчету, значит:Полюбить красивая не может.Все добро на зло переиначатИ тебе на плечи переложат.Если будешь гордой мужем —Скажут: потому что нужен.Как других, с ним разлучит могила —Всем простят, тебя возьмут в немилость.Позабудешь – скажут: не любила,Не забудешь – скажут: притворилась.Скажут: пусть она поплачет,Ей ведь ничего не значит.Если напоказ ты не рыдала,Даже не заметят, как страдала,Как тебя недетские печалиНа холодной площади встречали.Как бы горе ни ломало,Ей, красивой, горя мало.Нет, я не сержусь, когда, не веряДаже мне, ты вдруг глядишь пытливо.Верить только горю да потерямВыпало красивой и счастливой.Если б наперед все знала,В детстве бы дурнушкой стала.Может, снова к счастью добредешь ты,Может, снова будет смерть и горе,Может, и меня переживешь ты,Поговорки злой не переспоря:Если родилась красивой,Значит, будешь век счастливой...Май 1941

* * *

Я очень тоскую,Я б выискать радДругую такую,Чем ехать назад.Но где же мне рукиТакие же взять,Чтоб так же в разлукеБез них тосковать?Где с тою же злостьюНайти мне глаза,Чтоб редкою гостьейБыла в них слеза?Чтоб так же смеялсяИ пел ее рот,Чтоб век я боялся,Что вновь не придет.Где взять мне такую,Чтоб все ей простить,Чтоб жить с ней, рискуяНедолго прожить?Чтоб с каждым рассветом,Вставая без сна,Таким же отпетымБывать, как она.Чтоб, встретясь с ней взглядомВ бессонной тиши,Любить в ней две рядомЖивущих души.Не знать, что стрясетсяС утра до темна,Какой обернетсяДушою она.Я, с нею измучась,Не зная, как жить,Хотел свою участьС другой облегчить.Но чтобы другоюЕе заменить,Вновь точно такоюДолжна она быть;А злой и бесценной,Проклятой, – такойНет в целой вселеннойВторой под рукой.1941

* * *

Я, верно, был упрямей всех.Не слушал клеветыИ не считал по пальцам тех,Кто звал тебя на «ты».Я, верно, был честней других,Моложе, может быть,Я не хотел грехов твоихПрощать или судить.Я девочкой тебя не звал,Не рвал с тобой цветы,В твоих глазах я не искалДевичьей чистоты.Я не жалел, что ты во снеГодами не ждала,Что ты не девочкой ко мне,А женщиной пришла.Я знал, честней бесстыдных снов,Лукавых слов честнейНас приютивший на ночь кров,Прямой язык страстей.И если будет сужденоТебя мне удержать,Не потому, что не даноТебе других узнать.Не потому, что я – пока,А лучше – не нашлось,Не потому, что ты робка,И так уж повелось...Нет, если будет сужденоТебя мне удержать,Тебя не буду все равноЯ девочкою звать.И встречусь я в твоих глазахНе с голубой, пустой,А с женской, в горе и страстяхРожденной чистотой.Не с чистотой закрытых глаз,Неведеньем детей,А с чистотою женских ласк,Бессонницей ночей...Будь хоть бедой в моей судьбе,Но кто б нас ни судил,Я сам пожизненно к тебеСебя приговорил.Июнь 1941

* * *

Ты говорила мне «люблю»,Но это по ночам, сквозь зубы.А утром горькое «терплю»Едва удерживали губы.Я верил по ночам губам,Рукам лукавым и горячим,Но я не верил по ночамТвоим ночным словам незрячим.Я знал тебя, ты не лгала,Ты полюбить меня хотела,Ты только ночью лгать могла,Когда душою правит тело.Но утром, в трезвый час, когдаДуша опять сильна, как прежде,Ты хоть бы раз сказала «да»Мне, ожидавшему в надежде.И вдруг война, отъезд, перрон,Где и обняться-то нет места,И дачный клязьминский вагон,В котором ехать мне до Бреста.Вдруг вечер без надежд на ночь,На счастье, на тепло постели.Как крик: ничем нельзя помочь! —Вкус поцелуя на шинели.Чтоб с теми, в темноте, в хмелю,Не спутал с прежними словами,Ты вдруг сказала мне «люблю»Почти спокойными губами.Такой я раньше не видалТебя, до этих слов разлуки:Люблю, люблю... ночной вокзал,Холодные от горя руки.1941

* * *

Жди меня, и я вернусь.Только очень жди,Жди, когда наводят грустьЖелтые дожди,Жди, когда снега метут,Жди, когда жара,Жди, когда других не ждут,Позабыв вчера.Жди, когда из дальних местПисем не придет,Жди, когда уж надоестВсем, кто вместе ждет.Жди меня, и я вернусь,Не желай добраВсем, кто знает наизусть,Что забыть пора.Пусть поверят сын и матьВ то, что нет меня,Пусть друзья устанут ждать,Сядут у огня,Выпьют горькое виноНа помин души...Жди. И с ними заодноВыпить не спеши.Жди меня, и я вернусь,Всем смертям назло.Кто не ждал меня, тот пустьСкажет: – Повезло.Не понять, не ждавшим им,Как среди огняОжиданием своимТы спасла меня.Как я выжил, будем знатьТолько мы с тобой, —Просто ты умела ждать,Как никто другой.1941

* * *

Я не помню, сутки или десятьМы не спим, теряя счет ночам.Вы в похожей на Мадрид ОдессеПожелайте счастья москвичам.Днем, по капле нацедив во фляжки,Сотый раз переходя в штыки,Разодрав кровавые тельняшки,Молча умирают моряки.Ночью бьют орудья корпусные...Снова мимо. Значит, в добрый час.Значит, вы и в эту ночь в России —Что вам стоит – вспомнили о нас.Может, врут приметы, кто их знает!Но в Одессе люди говорят:Тех, кого в России вспоминают,Пуля трижды бережет подряд.Третий раз нам всем еще не вышел,Мы под крышей примостились спать.Не тревожьтесь – ниже или выше,Здесь ведь все равно не угадать.Мы сегодня выпили, как дома,Коньяку московский мой запас;Здесь ребята с вами незнакомы,Но с охотой выпили за вас.Выпили за свадьбы золотые,Может, еще будут чудеса...Выпили за ваши голубые,Дай мне бог увидеть их, глаза.Помню, что они у вас другие,Но ведь у солдат во все века,Что глаза у женщин – голубые,Принято считать издалека.Мы вас просим, я и остальные, —Лучше, чем напрасная слеза, —Выпейте вы тоже за стальныеНаши, смерть видавшие, глаза.Может быть, они у нас другие,Но ведь у невест во все века,Что глаза у всех солдат – стальные,Принято считать издалека.Мы не все вернемся, так и знайте,Но ребята просят – в черный часЗаодно со мной их вспоминайте,Даром, что ли, пьют они за вас!1941

* * *

Над черным носом нашей субмариныВзошла Венера – странная звезда.От женских ласк отвыкшие мужчины,Как женщину, мы ждем ее сюда.Она, как ты, восходит все позднее,И, нарушая ход небесных тел,Другие звезды всходят рядом с нею,Гораздо ближе, чем бы я хотел.Они горят трусливо и бесстыже.Я никогда не буду в их числе,Пускай они к тебе на небе ближе,Чем я, тобой забытый на земле.Я не прощусь с опасностью земною,Чтоб в мирном небе мерзнуть, как они,Стань лучше ты падучею звездою,Ко мне на землю руки протяни.На небе любят женщину от скукиИ отпускают с миром, не скорбя...Ты упадешь ко мне в земные руки,Я не звезда. Я удержу тебя.1941

* * *

Если бог нас своим могуществомПосле смерти отправит в рай,Что мне делать с земным имуществом,Если скажет он: выбирай?Мне не надо в раю тоскующей,Чтоб покорно за мною шла,Я бы взял с собой в рай такую же,Что на грешной земле жила, —Злую, ветреную, колючую,Хоть ненадолго, да мою!Ту, что нас на земле помучилаИ не даст нам скучать в раю.В рай, наверно, таких отчаянныхМало кто приведет с собой,Будут праведники нечаянноТам подглядывать за тобой.Взял бы в рай с собой расстояния,Чтобы мучиться от разлук,Чтобы помнить при расставанииБоль сведенных на шее рук.Взял бы в рай с собой все опасности,Чтоб вернее меня ждала,Чтобы глаз своих синей ясностиДома трусу не отдала.Взял бы в рай с собой друга верного,Чтобы было с кем пировать,И врага, чтоб в минуту сквернуюПо-земному с ним враждовать.Ни любви, ни тоски, ни жалости,Даже курского соловья,Никакой, самой малой малостиНа земле бы не бросил я.Даже смерть, если б было мыслимо,Я б на землю не отпустил,Всё, что к нам на земле причислено,В рай с собою бы захватил.И за эти земные корысти,Удивленно меня кляня,Я уверен, что бог бы вскоростиВновь на землю столкнул меня.1941

* * *

Не сердитесь – к лучшему,Что, себя не мучая,Вам пишу от случаяДо другого случая.Письма пишут разные:Слезные, болезные,Иногда прекрасные,Чаще – бесполезные.В письмах все не скажетсяИ не все услышится,В письмах все нам кажется,Что не так напишется.Коль вернусь – так суженыхНекогда отчитывать,А убьют – так хуже нетПисьма перечитывать.Чтобы вам не бедствовать,Не возить их тачкою,Будут путешествоватьС вами тонкой пачкою.А замужней станете,Обо мне заплачете —Их легко достанетеИ легко припрячете.От него, ревнивого,Затворившись в комнате,Вы меня, ленивого,Добрым словом вспомните.Скажете, что к лучшему,Память вам не мучая,Он писал от случаяДо другого случая.1941

* * *

В домотканом, деревянном городке,Где гармоникой по улицам мостки,Где мы с летчиком, сойдясь накоротке,Пили спирт от непогоды и тоски;Где, как черный хвост кошачий, не к добру,Прямо в небо дым из печи над трубой,Где всю ночь скрипучий флюгер на ветруС петушиным криком крутит домовой;Где с утра ветра, а к вечеру дожди,Где и солнца-то не видно из-за туч,Где, куда ты ни поедешь, так и жди —На распутье встретишь камень бел-горюч, —В этом городе пять дней я тосковал.Как с тобой, хотел – не мог расстаться с ним,В этом городе тебя я вспоминалОчень редко добрым словом, чаще – злым,Этот город весь как твой большой портрет,С суеверьем, с несчастливой ворожбой,С переменчивой погодою чуть свет,По ночам, как ты, с короной золотой.Как тебя, его не видеть бы совсем,А увидев, прочь уехать бы скорей,Он, как ты, вчера не дорог был ничем,Как тебя, сегодня нет его милей.Этот город мне помог тебя понять,С переменчивою северной душой,С редкой прихотью неласково сиятьЗимним солнцем над моею головой.Заметает деревянные дома,Спят солдаты, снег валит через порог...Где ты плачешь, где поешь, моя зима?Кто опять тебе забыть меня помог?1941

* * *

Я помню двух девочек, город ночной...В ту зиму вы поздно спектакли кончали.Две девочки ждали в подъезде со мной,Чтоб вы, проходя, им два слова сказали.Да, я провожал вас. И все-таки к ним,Пожалуй, щедрей, чем ко мне, вы бывали.Двух слов они ждали. А я б и однимБыл счастлив, когда б мне его вы сказали.Я помню двух девочек; странно сейчасВдруг вспомнить две снежных фигурки у входа.Подъезд театральный надолго погас.Вам там не играть в зиму этого года.Я очень далеко. Но, может, ониВас в дальнем пути без меня провожаютИ с кем-то другим в эти зимние дни,Совсем как со мной, у подъезда скучают.Я помню двух девочек. Может, живымЯ снова пройду вдоль заснеженных улицИ, девочек встретив, поверю по ним,Что в старый наш город вы тоже вернулись:Боюсь, что мне незачем станет вас ждать,Но будет все снежная, та же погода,И девочки будут стоять и стоять,Как вечные спутницы ваши, у входа...1941

* * *

На час запомнив имена, —Здесь память долгой не бывает, —Мужчины говорят: «Война...» —И наспех женщин обнимают.Спасибо той, что так легко,Не требуя, чтоб звали милой,Другую, ту, что далеко,Им торопливо заменила.Она возлюбленных чужихЗдесь пожалела, как умела,В недобрый час согрела ихТеплом неласкового тела.А им, которым в бой пораИ до любви дожить едва ли,Все легче помнить, что вчераХоть чьи-то руки обнимали.Я не сужу их, так и знай.На час, позволенный войною,Необходим нехитрый райДля тех, кто послабей душою.Пусть будет все не так, не то,Но вспомнить в час последней мукиПускай чужие, но затоВчерашние глаза и руки.В другое время, может быть,И я бы прожил час с чужою,Но в эти дни не изменитьТебе ни телом, ни душою.Как раз от горя, от того,Что вряд ли вновь тебя увижу,В разлуке сердца своегоЯ слабодушьем не унижу.Случайной лаской не согрет,До смерти не простясь с тобою,Я милых губ печальный следНавек оставлю за собою.1941

* * *

Мне хочется назвать тебя женойЗа то, что так другие не назвали,Что в старый дом мой, сломанный войной,Ты снова гостьей явишься едва ли.За то, что я желал тебе и зла,За то, что редко ты меня жалела,За то, что, просьб не ждя моих, пришлаКо мне в ту ночь, когда сама хотела.Мне хочется назвать тебя женойНе для того, чтоб всем сказать об этом,Не потому, что ты давно со мной,По всем досужим сплетням и приметам.Твоей я не тщеславлюсь красотой,Ни громким именем, что ты носила,С меня довольно нежной, тайной, той,Что в дом ко мне неслышно приходила.Сравнятся в славе смертью имена,И красота, как станция, минует,И, постарев, владелица однаСебя к своим портретам приревнует.Мне хочется назвать тебя женойЗа то, что бесконечны дни разлуки,Что слишком многим, кто сейчас со мной,Должны глаза закрыть чужие руки.За то, что ты правдивою была,Любить мне не давала обещаньяИ в первый раз, что любишь, – солгалаВ последний час солдатского прощанья.Кем стала ты? Моей или чужой?Отсюда сердцем мне не дотянуться...Прости, что я зову тебя женойПо праву тех, кто может не вернуться.1941

* * *

Я пил за тебя под Одессой в землянке,В Констанце под черной румынской водой,Под Вязьмой на синем ночном полустанке,В Мурманске под белой Полярной звездой.Едва ль ты узнаешь, моя недотрога,Живые и мертвые их имена,Всех добрых ребят, с кем меня на дорогахКороткою дружбой сводила война.Подводник, с которым я плавал на лодке,Разведчик, с которым я к финнам ходил,Со мной вспоминали за рюмкою водкиО той, что товарищ их нежно любил.Загадывать на год война нам мешала,И даже за ту, что, как жизнь, мне мила,Сегодня я пил, чтоб сегодня скучала,А завтра мы выпьем, чтоб завтра ждала.И кто-нибудь, вспомнив чужую, другую,Вздохнув, мою рюмку посмотрит на светИ снова нальет мне: – Тоскуешь? – Тоскую. —Красивая, верно? – Жаль, карточки нет.Должно быть, сто раз я их видел, не меньше,Мужская привычка – в тоскливые дниПоказывать смятые карточки женщин,Как будто и правда нас помнят они.Чтоб всех их любить, они стоят едва ли,Но что с ними делать, раз трудно забыть!Хорошие люди о них вспоминали,И, значит, дай бог им до встречи дожить.Стараясь разлуку прожить без оглядки,Как часто, не веря далекой своей,Другим говорил я: «Все будет в порядке,Она тебя ждет, не печалься о ней».Нам легче поверить всегда за другого,Как часто, успев его сердце узнать,Я верил: такого, как этот, такогоНе смеет она ни забыть, ни продать.Как знать, может, с этим же чувством знакомыВсе те, с кем мы рядом со смертью прошли,Решив, что и ты не изменишь такому,Без спроса на верность тебя обрекли.1941

* * *

Я, перебрав весь год, не вижуТого счастливого числа,Когда всего верней и ближеСо мной ты связана была.Я помню зал для репетицийИ свет, зажженный как на грех,И шепот твой, что не годитсяТак делать на виду у всех.Твой звездный плащ из старой драмыИ хлыст наездницы в руках,И твой побег со сцены прямоКо мне на легких каблуках.Нет, не тогда. Так, может, летом,Когда, на сутки отпуск взяв,Я был у ног твоих с рассветом,Машину за ночь доконав.Какой была ты сонной-сонной,Вскочив с кровати босиком,К моей шинели пропыленнойКак прижималась ты лицом!Как бились жилки голубыеНа шее под моей рукой!В то утро, может быть, впервыеТы показалась мне женой.И все же не тогда, я знаю,Ты самой близкой мне была.Теперь я вспомнил: ночь глухая,Обледенелая скала...Майор, проверив по карманам,В тыл приказал бумаг не брать;Когда придется, безымяннымРазведчик должен умирать.Мы к полночи дошли и ждали,По грудь зарытые в снегу.Огни далекие бежалиНа том, на русском, берегу...Теперь я сознаюсь в обмане:Готовясь умереть в бою,Я все-таки с собой в карманеНес фотографию твою.Она под северным сияньемВ ту ночь казалась голубой,Казалось, вот сейчас мы встанемИ об руку пойдем с тобой.Казалось, в том же платье белом,Как в летний день снята была,Ты по камням оледенелымСо мной невидимо прошла.За смелость не прося прощенья,Клянусь, что, если доживу,Ту ночь я ночью обрученьяС тобою вместе назову.1941