Мы носим лица людей

– Постой…

– Да брось, тебе понравится, – бубнит он, стаскивая с меня одежду.

Я упираюсь, пытаюсь вырваться, закричать, но его руки каждый раз опережают мои жалкие попытки освободиться и перехватывают, прижимают, давят… Давят очень больно.

«Хватит… Остановись… Урод, ведь я намного меньше тебя!..» – умоляю я мысленно, потому что больше мне ничего не остается.

Я слабая, словно ребенок. Да я и есть ребенок, у которого нет мамы, о котором забыл папа и который прямо сейчас попал в беду.

Ему все равно…

Вокруг меня нет никого, кому было бы до меня дело. И мне нет дела ни до кого.

Одиночество – это сад, где ничего не растет.

Поэтому мне никто не поможет.

Во мне взвивается дикий, смертельный страх.

Кажется, он отвлекся, и я кричу во все горло, но из гостиной слышны только громкая музыка и смех.

Он резко бьет меня кулаком в живот и наваливается всей тушей. Я пытаюсь восстановить дыхание, и в нос ударяет мерзкий запах его одеколона.

Мне больно, мне тошно, мне паршиво.

Это длится чудовищно долго.

Чертова беспомощная кукла… Почему это происходит именно со мной?

Закусив губы, я не издаю ни звука, только слезы ручьями текут по моему лицу.

Глава 7

Дискомфорт. Тревога. Смятение.

Я живу в состоянии распоротых реальностью снов – они смешались и умерли, оставив меня одну в кромешной тьме.

Я разваливаюсь. Мне одиноко.

Мне больно, мне стыдно и паршиво.

Это продолжается уже неделю. Я не могу нормально есть, я больше не могу спать – отключиться не получается.

Я подолгу сижу в ванне, сижу до тех пор, пока кожа на кончиках пальцев не начинает белеть, морщиниться и отслаиваться. Мацерация. Я разлагаюсь заживо.

Я так похожа на мамочку.

Мое никчемное маленькое недоразвитое тело не смогло долго сопротивляться и просто сдалось.

Я не могу видеть свое тупое детское лицо.

«Я разбила в ванной зеркало…» – мои пальцы порхают над клавиатурой. Что я делаю? Собралась устроить исповедь для своих подписчиков? Или я надеюсь, что этот пост попадется на глаза тому гаду, и он раскается?

Быстро нажимаю на Backspace, и текст по букве исчезает с экрана.

В тот вечер я добралась домой на такси, и два часа, не шевелясь, сидела в ванне.

А ночью мне захотелось содрать с себя покрытую синяками кожу, освободиться от сломанного тела, улететь туда, где легче. Где теперь моя мать.

Которая не должна была отпускать свою дочь в подобные компании. Которая должна была интересоваться ее жизнью. Которая была обязана очнуться, а не умереть.

Следующим утром отец, на ходу давясь кофе, метался по гостиной в поисках ключей от машины и что-то орал в телефон.

– Па… – тихо позвала я, – мне нужен шокер. Пожалуйста.

Я хотела ему все рассказать. Хотела, чтобы меня отвели к следователю, к доктору, к понимающим психологам. Я бы не стала ничего скрывать.

– Даш, ты же знаешь, где лежат деньги! – огрызнулся он, на секунду смерив меня взглядом опухших похмельных глаз, и выскочил за дверь.

Рассказать не получилось…

Уже неделю мой разум задыхается в поиске выхода и не находит его.

Ничего страшного не произошло. Просто оказалось, что романтичные книжки, захламившие все полки в моей комнате, врали. Их истории не сбываются для брошенных и никчемных. Они – всего лишь выдумка.

И тут меня пронзает оглушающее озарение.

Никто, кроме меня и его, не знает, что произошло в той комнате на самом деле. Я никому никогда об этом не расскажу, а он и так уже обо всем забыл. Значит, ничего и не было.

Снова заношу пальцы над «клавой»:

«…Я встретила его на вечеринке. Это был ни к чему не обязывающий секс. Мы молоды, красивы и свободны. Почему бы и нет?..»

Картинка целующихся людей, легкая музыка, сто лайков за несколько секунд.

Все было именно так. Блондинка не врет. Верьте ей.

Глава 8

В школе я заливаю Оле и Марте, что мы с этим прекрасным принцем летали в облаках, что он очень просил меня остаться с ним, но я не размениваюсь по мелочам…

Теперь во взглядах девочек я вижу уважение, и оно не напускное. Во всем нужно искать свои плюсы. Во всем. Уж мне ли не знать.

– Дарин? – Марта трогает мою руку. – Ты с нами?

– Что? – Меня снова вбрасывает за грязный столик школьной столовки, где мы с девочками пьем сок.

– Да просто ты в одну точку уставилась, и сидела так минут десять… – растерянно говорит Марта.

– Ах, да. Задумалась, – мямлю я и ставлю на немытый пластиковый поднос свой наполненный томатным соком стакан.

– Так вот, Ленка совсем страх потеряла! – возмущается Ольга. – Она продолжает пялиться на Стаса. Нужно что-то делать, как вы считаете?

– Я даже знаю, что… – тихо говорю я, но девочки разглядывают меня так, словно я – мерзкое дерьмо. Неужели они обо всем догадались?

Невозможно. Это паранойя.

* * *

Увязнув каблуками в апрельской грязи, мы с Мартой и Олей стоим стеной над поверженной Леной, и мою грудь раздирает от ликования.

Нас окружают старые гаражи и кусты вербы, а еще – горы мусора и шлейф дорогих духов, смешанный с едким звериным запахом пота.

Мои руки налились приятной усталостью, но ноготь мизинца на правой руке саднит – сломала его, когда на бешеном адреналине зарядила Ленке в нос, а потом – в челюсть.

Она всегда не в меру выпендривалась, но в последнее время обнаглела вкрай.

Одного эта идиотка Ленка не учла – ей никогда не стать лучше нас.

Она такая правильная, ее мамочка так о ней заботится, не позволяет посещать сомнительные компании…

Я снова сжимаю кулаки. Пусть ростом и формами я не дотягиваю ни до подруг, ни до Ленки – это неважно.

Ведь это именно меня папа каждое утро привозит в школу на Porsche Panamera, это на мою страницу подписаны все в этом городе, это я каждое лето отдыхаю в Европе, это я живу в трехэтажном коттедже в элитном пригородном поселке.

Я по праву стою сейчас рядом с самыми роскошными девчонками школы и смотрю, как Ленка копошится внизу, осторожно садится, зажимает нос, пытается вычистить из волос грязь и засохшие листья.

Да, когда-то мы были лучшими подругами, но все имеет свойство меняться…

Она смотрит на меня снизу вверх, но в ее взгляде читаются сочувствие и готовность терпеть до последнего в надежде на то, что я остановлюсь.

Ты ни черта обо мне не знаешь.

Мои глаза застилает красная пелена ярости, я отвожу ногу и чудовищным ударом снова опрокидываю Ленку в грязь.

Глухой удар в живот, ощущение мягкости и беспомощности живой плоти… Беспомощности.

На секунду у меня подкашиваются колени.

– Она свое получила, – решив положить конец экзекуции, констатирует Ольга, но голос ее отчего-то дрожит. – За мной, леди!

* * *

Мы снова сидим за столиком любимой кафешки, и наши сумки на солнышке моргают настоящими и поддельными логотипами. Притихшие девочки сканируют меню. Молчание затянулось, это напрягает.

Подошедший официант – молодой парень в футболке, джинсах и длинном черном фартуке – скучает рядом. Он слишком близко – я чувствую запах одеколона и исходящее от него тепло. По спине бегут мурашки. С трудом подавляю в себе порыв схватить со столика перечницу, бросить перец парню в глаза и убежать. Убежать и спрятаться.

– Три кофе! – вместо этого громко говорю я, и он наконец уходит.

Облегченно выдыхаю. В последнее время меня напрягает близость парней, в классе я даже пересела за другую парту, потому что не могу выносить присутствие своего соседа – безобидного ботаника.

– Ты читаешь наши мысли! – смеется Олечка, но она напряжена, ее глаза бегают. – Мы как раз кофе и хотели!

– Однако лихо ты… Ленку приложила, – подает голос Марта.

– С ней только так и нужно. Я ее давно знаю. Иначе она не поймет! – У меня опять получается чересчур громко, в ответ я снова ловлю настороженные взгляды. – Девочки, я, пожалуй, не буду кофе. Мне домой нужно. Отцу приспичило о чем-то серьезно поговорить.

По традиции я кладу на столик деньги и сразу перестаю представлять для девочек интерес.

Им все равно. Мне тоже.

Глава 9

Едва скинув у порога куртку, я понимаю, что в доме что-то не так: горит приглушенный свет, пахнет ресторанной едой – наша домработница на такие шедевры не способна. Бросаю ключи на полочку, и в прихожей появляется отец – в одном из своих самых лучших костюмов, чисто выбритый и странный.

– Даша, вот и ты! У нас гости. – Он легонько подталкивает меня по направлению к гостиной и напряженно шепчет: – Не выделывайся, я тебя прошу…

Ну конечно же: на диване восседает какая-то блондинистая курица неопределенного возраста.

Вообще-то я заподозрила неладное, еще когда была жива мама, – однажды нашла на полу под диваном чек на покупку дорогого золотого кольца.

Да, денег у отца много, но, я клянусь, это кольцо было дорогим до неприличия.

И вот сегодня, в этот гулкий погожий апрельский вечер, папаша решился официально признать факт существования у него девушки.

– Даша, это Настя. Вы подружитесь. Я очень на это надеюсь, – вещает он тоном, которым вдохновляет своих подчиненных на трудовые подвиги.

Весь ужин, не в силах наблюдать за ужимками «молодых», я рассматриваю свое отражение в бокале с водой.

Все предельно ясно.

Папочка больше не чувствует передо мной вины за то, что восемь лет назад стал причиной пьяного ДТП, улетев в кювет с трассы. В результате этого ДТП папочка превратился в законченного алкоголика, а моя молодая и красивая мамочка – в овощ. В совершенно несостоятельный в родительском плане овощ.

В детстве я каждый день таскалась в пансионат, часами сидела в ее палате, рассказывала ей о том, как меня, мелкую и хилую, били и обзывали одноклассники, тянула ее за руку, пыталась разбудить. Но она только улыбалась, блуждая потерянным взглядом в неведомых пространствах, и все мои беды были ей глубоко безразличны.

Потом этот иссохший овощ с застывшей на лице тупой улыбкой еще восемь лет вытягивал из нас все нервы и силы.

* * *

Перед десертом Настя удаляется в туалет – «попудрить носик». Судя по тому, как безошибочно она угадала направление, в нашем доме ей доводилось бывать и раньше.

Как только она уходит, отец подскакивает на стуле:

– Даш, ну пойми ты… Ну прости! Вы с ней уживетесь. Я тебя знаю, я уверен. Тебе фиолетово, а я без нее совсем сопьюсь! Сил больше нет…

– А подождать хотя бы до сорокового дня нельзя было?

– Да подождем мы!.. Мы решили расписаться в мае!.. – Он осекается, чтобы улыбнуться подозрительно быстро вернувшейся Насте.