Невеста против

Невеста против

Пролог

Лучше воевать за исполнение своей мечты и в войне этой проиграть несколько сражений,

чем быть разгромленным и при этом даже не знать, за что же ты сражался.

(Пауло Коэльо)

Мечты бывают разные, лично я еще маленькой придумала свою классификацию для них — разделена на две большие подгруппы.

Каждый человек умеет мечтать. Я тоже умела, например, о сахарном петушке или вкусном столичном прянике с росписью на белой глазури, мечтала о новом нежно-голубеньком платьице и о больших таких же голубых бантах, которые я бы вплела в свои волосы!

Таких мечтаний у меня было много, такие мечты кто-то, наверное, назовет глупыми, ведь, в конце концов, у дочери отставного офицера, а ныне простого помещика были в гардеробе различные платья и банты, да и в сладостях ей не отказывали.

Но дело в том, что мечтать о чем-то большем я боялась: страшно становилось от этих мыслей, а еще обидно и больно.

Мои самые заветные мечты были несбыточными, хотя вам они наверняка покажутся самыми обыкновенными, но я… я-то ведь знала, что ничего не изменится!

Можно мечтать о том, что папа когда-нибудь меня полюбит — но это бессмысленно! Он не изменится — это он еще в детстве мне внушил, старательно так, не скупясь на выражения, удары ремня или другие не менее приятные наказания.

Можно мечтать о принце, который приедет, увидит меня и заберет к себе, и там-то я буду любима и счастлива! Но нет, папа давно дал понять, что единственная польза, которую можно получить из рождения дочери — это выгодно отдать ее замуж! Какова же вероятность того, что при этом он спросит мое мнение или хотя бы задумается о моей судьбе?

— Нееет, вероятнее всего его будут интересовать связи и доход того самого супруга! А если учесть, что связи в наших краях в основном приобретаются только с годами… да, скорее всего, это будет какой-нибудь жирный мужлан, ровесник моего милого папочки.

Еще я хотела бы мечтать о лучшей судьбе для моей Алиски, чтобы вот хотя бы у нее все было хорошо, пусть бы только меня били, наказывали и отдавали за нелюбимого! Но, увы, папа презирал нас обоих, а значит…

Я ненавидела мечтать: проще забивать голову тряпками и пряниками, ей богу, чем надеяться неизвестно на что.

Часть 1.

Глава 1

— Риа, Риа-а-а! Ну хватит, Ри, сейчас начнутся занятия — Пэтр уже пришел! Ты же знаешь, нам нельзя опаздывать! — Алиска стояла у подножия лестницы и конючила свое, зазывая меня на уроки по танцам. Сама она дико боялась высоты, и темноты, и даже пыли — она вообще всего боялась и ни за что бы не полезла за мной на сеновал.

Но мне все равно пришлось слезать: сестра права, Пэтр тут же нажалуется отцу, а тот… спина как-то неприятно зачесалась, и я торопливо свесила ногу, нащупывая перекладину.

Лазить в длинных платьях было крайне неудобно и опасно, но ничего другого дочери помещика надеть было нельзя. Забираться на сеновал, конечно, тоже чревато, но меня здесь никто не сдавал: все слуги прониклись ко мне сочувствием и трепетом еще в детстве, а на случай появления отца всегда был заготовлен запасной выход, — правда, пришлось бы прыгать прямо в стог сена в конюшне, но это меньшее из зол.

— Я готова! — бодро сообщила хмурой младшей сестренке и взъерошила ее макушку.

Алиса запыхтела и принялась оправлять волосы.

А я с улыбкой смотрела на свою сестру: она всегда напоминала мне маленькую нимфу. Тоненькая, как тростиночка, с белой кожей, ясными сине-голубыми очами и светлыми пшеничного цвета волосами. Летом они у нее всегда выгорали и становились на два тона светлее. Лиса любила заплетать их в сложные и замысловатые прически и гордилась тем, что они у нее едва ли не до пят отросли, а еще она иногда грустно отводила взгляд от моих коротко состриженных темных локонов, и стыдливо краснела.

Не пристало девице ходить с такой стрижкой, но отец тогда так рассердился на меня из-за того, что умудрилась на балу отвадить от себя всех перспективных кавалеров, что тем же вечером схватил меня за волосы, вытащил на крыльцо прямо в том белоснежном бальном платье, приложил щекой к чурке, на которой Гришка дрова обычно колол, замахнулся топором, и пока я прощалась с жизнью, рубанул по толстой темно-русой косе, заверив, что в следующий раз обязательно попадет по шее.

Алиса оправила, наконец, свою прическу, вцепилась железной хваткой в мою руку и повела за собой.

— Не понимаю я тебя, Ри, ну почему тебя каждый раз приходится тащить на эти занятия — ты же любишь танцевать! — возмущенно бормотала сестренка.

— Люблю! — со вздохом созналась я.

А я и вправду очень любила уроки танца, я и себя не помнила тогда, отдаваясь музыке и старательно улавливая все замечания учителя, в такие минуты мне казалось, что я становлюсь бестелесной стихией, гибкой, невесомой и волшебной.

— Но, Пэтру это знать вовсе не обязательно! — а это уже был наш с Алисой секрет.

Для отца мы обе были совершенно бездарны — обе плохо танцевали, оттаптывая ноги партнерам, только я это делала намеренно, а Алиса потому что никак не могла перестать путаться во всех этих тактах и различных па.

Обе мы преотвратно пели: я, потому что от рождения не была наделена певучим голосом, ну а Алиса из солидарности.

И за все это мы регулярно получали наказания, но все равно продолжали притворяться.

Это потом, дождавшись, когда отец и мачеха уедут по делам в город или еще куда, мы уходили в лес в поисках заброшенной избушки лесника, и уж там я могла поупражняться в настоящих танцах, хотя и без музыки, а Лиса запевала для меня свои любимые баллады о любви и прочей чепухе.

Мы ускорили шаг, и в свою комнату я почти вбежала, торопливо натянула на себя свежее платье, собрала рассыпавшиеся волосы в пучок, пока Алиса умело затягивала шнуровку на моей спине: мы старались обходиться без помощи прислуги как можно чаще.

— Готово! — торжественно сообщила сестра и потащила меня за собой.

На бегу мы обе ввались в классную комнату, откуда для занятий давно вынесли лишнюю мебель.

Пэтр придирчиво осмотрел каждую из нас, успевая при этом соблюдать все нормы этикета, вежливо здороваясь и даже склоняя голову перед господскими дочерьми.

Я крайне не любила, когда меня рассматривают и потому ответила таким же наглым и придирчивым взглядом: ему было уже далеко за тридцать и к этому времени Пэтру как-то удалось сохранить подтянутый живот и острый, нераздвоенный жиром подбородок, хотя он не казался худым и слишком уж подвижным человеком. Но все менялось, когда начинала играть музыка, и он хватал одну из нас, увлекая в очередной бальный танец. Камзол его сегодня был темно-зеленого оттенка, отчего учитель выглядел еще бледнее, чем обычно, а без того светлые глаза казались почти бесцветными.

«Интересно, все французы не умеют загорать?» — с усмешкой подумала про себя.

Мой взгляд явно показался ему дерзким и неприличным, отчего он недобро свел брови и прищурил левый глаз, но промолчал, решил обойтись без едких фраз. Наверное, еще помнит, как я «случайно» попала ему коленом между ног, когда он также «случайно» попытался меня облапать, хорошо еще Алиска этого не видела — она в свои четырнадцать оставалась совершенным ребенком, до неприличия наивным и доверчивым: и это при таком-то папаше как у нас!

— Сегодня вы обе должны приложить все силы, чтобы освоить мои уроки, — напутственно произнес Пэтр, — он не любил говорить по-русски и часто изъяснялся на французском. Алиса знала его хуже, чем я и потому раздраженно морщила носик, когда чего-то не понимала, ну а я иногда делала тоже самое просто, чтобы позлить его.

— Я никогда в своей жизни не встречал настолько бездарных учениц! Как можно так плохо танцевать вальс! — примерно через час нудных и выматывающих тренировок произнес учитель, в голосе его сквозило отчаяние и злость.

— Почему вы так злитесь, мы с Алисой и раньше танцевали плохо! — невинно поинтересовалась я.

— Через два дня в городе в доме у Синевских состоится бал и ваш отец сказал, что обе дочери, в особенности старшая, должны танцевать безукоризненно, иначе он уволит меня, а я, знаете ли, пока еще не хочу терять этого места! — ворчливо отозвался он.

«Мда-а-а, опять будут унизительные смотрины и попытки засватать меня какому-нибудь вдовцу или престарелому старикашке! Что-то в последнее время папочка вплотную взялся решить мою судьбу!» — с досадой посмотрела на Пэтра, он как будто и не догадывался, что никто из нас двоих не расстроится, если его уволят, странный человек.

Настроение совсем испортилось, захотелось опять сбежать на сеновал к Стешке. Стешка, это моя ручная куница, рыженькая такая с аккуратными оттопыренными ушками и белой шерсткой на груди, я ее у заезжих цыган тайком выменяла на гребешок с самоцветами и с тех пор прячу в небольшой клетушке на чердаке, отец ее сразу удавит, если узнает, а она между прочим мой друг, Стеша всегда успокаивает меня, когда мне плохо, она и выслушает, глядя на меня своими умненькими черными глазками, и на плечо заберется, ткнувшись мордочкой в ухо.

После новости о предстоящем бале танцевать лучше никто из нас не стал, что ввергало француза в бездну отчаяния, не сдержав крепкого словца, он пулей вылетел из классной комнаты и оставил нас одних.

— Что будем делать? — тихо спросила Алиса, напряженно опустив плечики.

Я молчала и нервно теребила подол платья. После наказания с отсечением моей драгоценной косы я уже не решалась открыто грубить и пакостить «женихам» на балу, стала пытаться избежать самого посещения сего мероприятия. Прикидываться больной было бесполезно, и я как-то по осени специально застудила ноги и провалялась с температурой в полубреду целую неделю — никуда поехать не смогла, да и Алиску без меня никто на бал потащить не мог, все же полагалось сначала сватать старшую дочь, зато как только я стала поправляться отец с превеликим удовольствием отходил меня ремнем по спине так, что кровавые царапины остались и превратились в уродливые бледно-розовые полосы на светлой коже. Отец знал меня как облупленную, знал все мои хитрости и знал, что я неспроста заболела.

Через месяц, когда намечались именины в доме у Соловьевых, я подвернула ногу, сильно подвернула, едва не сломав, и тоже никуда не поехала, правда, неделю потом мыла полы на первом этаже, ругаясь про себя и зажимая зубы, чтобы не стонать и не всхлипывать от боли, потому что мыть пол с перебинтованной ногой, которую по наставлению лекаря нельзя было утруждать, было очень трудно.

Именно поэтому отец не говорил нам о новой поездке, чтобы не дать времени придумать очередную уловку, а я и не придумывала, прошлый урок был слишком красноречивым примером.

Нет, если вы подумали, что я говорю о мучительном мытье полов, то вы сильно ошибаетесь, помимо этого было еще кое-что.

Однажды вечером отец вызвал меня к себе в кабинет, я, прихрамывая, явилась, закрыла за собой дверь и выпрямилась, смело смотря ему в лицо.

С минуту он молчал, мучая меня этим ожиданиям, наблюдая за тем, как я напрягаюсь, чувствую ломоту в левой ноге, потому что на правую опереться не могу и сесть тоже дозволено не было.

— Ты ведь знаешь в чем дело, Риана! — спокойно начал он.

Я внутренне сжалась от его подозрительно мягкого тона. А еще я не любила своего имени, дурацкое оно у меня, не как у всех. Кухарка рассказывала мне, что его придумала мама, соединив имена своей матери и матери отца Ирины и Анны, получилось, на мой взгляд, совершенно никчемное, заморское имя. Из уст других детей оно звучало как прозвище зато, когда появилась Алиса и начала говорить, она сразу превратила его в короткое и ласковое Риа, так меня стали называть многие из моего окружения. Риа нравилось мне больше, хотя и оно не походило ни на одно другое славянское имя.

— О чем вы, папенька? — выдавила я из себя так же вежливо и невинно. Полагалось еще и смиренно голову опустить, а я не могла, мне казалось, что так я дам ему знать, что сломалась, позволила распоряжаться своей волей — так было в большинстве семей вокруг, но не в моей и не со мной.

— Если бы ты родилась мальчиком, все было бы иначе, — со вздохом сообщил он.

Это я тоже знала и давно. Он отставной офицер, полковник, очень хотел иметь сына, а не двух дочерей, но мама не подарила ему такого счастья и умерла, когда Лисе не исполнилось и двух лет от пневмонии, оставив нас на воспитание этого бесчувственного мужчины.

Он женился во второй раз, из холодного расчета, чтобы было кому нас вырастить и чтобы было кому родить желаемого наследника. Однако, и тут судьба сыграла с ним злую шутку: мрачная и хладнокровная Милена не была способна родить и выносить здорового ребенка, и в обоих случаях она рожала мертвых младенцев и сама едва тоже не отдала богу душу.

Наверное, он смирился с тем, что у него не будет сына, но всю свою желчь и разочарование неизменно выливал на нас с Алиской, чаще на меня, потому что я была старше, выносливей, упрямей и непокорной.

— Я не виновата в том, что у вас нет наследника! — бросила ему в лицо и почти с удовольствием отметила ярость в его глазах, для него напоминание о собственной ущербности было крайне неприятным.

— Хватит! Ты слишком много говоришь, — угрожающе произнес он, и я немного опустила взгляд, почувствовав, как сгущаются тучи над моей головой.

— Если ты еще хоть раз попытаешься испортить мои планы, клянусь, я возьму свой ремень… — он замолчал на несколько мгновений, а я даже не шелохнулась, я умела терпеть боль и давно уже не кричала, когда меня били.

— И не оставлю ни одного живого места на теле твоей горячо любимой сестрицы! — закончил свою фразу он.

Сердце в груди сжалось, я вздернула подбородок и опалила его яростным взглядом, который встретился с его насмешливым и бездушным. Я знала, он так и сделает: накажет ее вместо меня, потому что только так ему удавалось добраться до моего сердце и ранить меня, заставить ненавидеть не только его, но и себя саму.

Лиса боялась боли, боялась крови, боялась одного вида отцовского ремня. Она не умела выносить это и, если он наказывал ее, истошные и жалобные крики разносились по всей усадьбе, заставляя меня биться головой о стенку и затыкать уши от бессилия, потому что будучи запертой в собственно спальне я ничем не могла ей помочь и не могла остановить его.

Он нечасто это делал, только тогда когда считал, что я заслуживаю особого наказания, но она помнила эту боль подолгу: месяцами, а то и годами, хотя ее спину он еще не украсил такими шрамами как мою.

— Не надо трогать ее, она никогда не перечила вашей воле, отец! И я… тоже больше не стану! — сказала ему то, что он так хотел услышать. Изо всех сил старалась не показать как страшно мне от одной мысли, что он может так поступить с ней снова.

Вырвалась из мрачных воспоминаний и посмотрела на свою притихшую сестренку, конечно, об угрозах отца я ей ничего не говорила, она итак боялась его до смерти.

— Поедем на бал! — спокойно ответила я и направилась к выходу.

— Но как же я … если он отдаст тебя кому-нибудь, — голосом полным ужаса прошептала Алиса.

А я застыла на месте, не в силах даже повернуться к ней лицом, кусая губы — а я не знала, что делать тогда, не знала, как оставлю ее один на один с холодной и чужой женщиной и человеком, которого принято называть «папенькой».

— Этого не случится, я что-нибудь придумаю, ясно? Я не брошу тебя, Лисенок! — порывисто развернувшись и ухватив сестру за плечики, заглядывая ей в глаза, заставляя поверить в каждое слово.

«А как я это сделаю?» — голова заболела от расстройства.

Через полчаса нас позвали за стол ужинать.

В столовой как обычно стояла гробовая тишина.

Отец сидел во главе семейства, Милена по правую руку от него, оба молчаливые и совершенно спокойные. Алиса и я усаживались рядом, но в нашем молчании всегда было тяжелое давящее напряжение, боязнь совершить одно неверное движение и разозлить отца.

— В среду мы едем на бал! — объявил он, когда слуги принесли чай.

— Это просто замечательно! — с сарказмом заметила я.

Отец нехорошо свел брови, придирчиво изучая мое лицо.

— Завтра поедешь с матерью выбирать себе новое платье, ты должна выглядеть идеально! — сурово произнес он.

— Она нам не мать! — твердо ответила ему и прежде, чем отец ответил бы, продолжила. — Но я, конечно, поеду в город и выберу все необходимое, чтобы соответствовать своему статусу, отец! А что насчет моей прически? — снова примешав иронию в голос и тряхнув короткими прядями, выбившимися из скудно пучка на затылке, произнесла я.

Глаза главы семейства потемнели от злости, он сжал руки в кулаки, словно был готов в любую минуту сорваться с места и схватить старшую дочь за горло.

— Мы обязательно что-нибудь придумаем! Служанка Матильды, Вита, способно сотворить красавицу даже из настоящей уродины! — вставила свое предложение Милена, со снисхождением глядя на свою падчерицу.

Отец разжал кулаки и взгляд его несколько прояснился.

— Хорошая идея, так и поступим, дорогая!

Я уткнулась в чашку с зеленым чаем и не поднимала глаз, зная, сколько ненависти они могут в них сейчас разглядеть.

Милена презирала меня также сильно, как и я ее! Она никогда не заменит нам мать и еще она завидовала мне, я это знала, видела в каждом взгляде: завидовала моей молодости и красоте. Сама она уже имела седины на голове, на лице ее появлялись морщинки, волосы были тусклыми и редкими, она была ниже меня почти на полголовы и была слишком худа, потому что все время мучила себя диетами.

Я же, как и Алиса, унаследовала мамину красоту ее утонченные черты лица, ее фигуру с плавными женственными изгибами, у меня были большие выразительные глаза, густые ресницы и темные брови, чистая бархатистая кожа и здоровый румянец на щеках. Мужчины смотрели на меня, как собаки на аппетитную кость, — это правда, но я скорее согласилась бы стать уродиной, чем быть объектом вожделения.

«Что ж, видимо, мне в самом деле придется поехать на этот чертов бал!» — бросила беглый взгляд на Алиску, которая совсем побледнела: наверное, мысленно она уже прощалась со мной.

Тонкие девичьи ручки не удержали чашку, она слишком сильно нервничала в присутствии этих двоих. Фарфоровая чашка из любимого сервиза Милены полетела на пол и звонко разбилась, Алиса вскрикнула, зажмурилась и вжала голову в плечи.

— Мерзавка! Ты нарочно это сделала! — обвинительно завизжала мачеха, подскочив со своего места, и целенаправленно направилась к замершей от ужаса девушке.

Я тоже тут же подскочила со своего места, преграждая ей путь и воинственно вскинув голову.

— Куда это ты собралась? — фыркнула я, и плевать на то, что отец заставлял нас уважительно с ней общаться, — я не позволю этой твари обижать сестру.

— Она разбила чашку их сервиза моей покойной матери и должна ответить за это! — едва ли не переходя на визг, произнесла Милена.

— Какого сервиза? Вот этого? — поинтересовалась я, схватив точно такую же чашку и с наслаждением швырнув ее на пол, а потом взяла еще и блюдце с такими же красными розочками и тоже швырнула на пол со словами:

— Вот это я делаю нарочно, а она, уронила ее случайно, теперь ты видишь разницу? — я не боялась ее, я была настолько зла, что мне казалось я смогу придушить ее своими же руками.

— Довольно! — прогремел голос отца, и все затихли, только Алиса приглушенно всхлипнула.

Он встал со своего места, с грохотом уронив стул, и направился ко мне.