За чужой счет

ЗА ЧУЖОЙ СЧЕТ

ДЕЛО О ПЯТАКАХ

Уголовное дело, о котором пойдет речь, не относится к сложным, запутанным, В нем и намека нет на особую изощренность преступления, хитроумное сокрытие его следов, упорное запирательство на допросах предварительного следствия и в судебном разбирательстве.

Скорее наоборот: от возбуждения уголовного дела до вынесенного приговора здесь все ясно, все подтверждено личными признаниями подсудимых, показаниями свидетелей, вещественными доказательствами и заключениями экспертиз. И тем не менее именно это дело особенно запомнилось всем, кто в той или иной роли занимался им: вел предварительное следствие или судебное разбирательство, обвинял или защищал подсудимых. В числе их был и прокурор отдела общего надзора Ленинградской городской прокуратуры Борис Дмитриевич Посвольский, государственный обвинитель на этом процессе.

Как-то в его присутствии среди журналистов зашел разговор о правовом воспитании, точнее, о том, как это важное дело решается средствами массовой пропаганды и информации.

— Вы, журналисты, часто гонитесь за сенсационностью, — недовольно заметил он. — Если кража, то со взломом. Разбойное нападение — так с убийством. Прочтешь о таком преступнике в иной статье — аж мурашки по телу. Вот и думаешь: за версту же видно, что он преступник. Хоть уголовное дело возбуждай за один его вид. Куда же раньше все мы смотрели?

Борис Дмитриевич обвел присутствовавших недовольным взглядом, ожидая, очевидно, возражений. Никто из журналистов не решился на это: правда была все-таки на его стороне. Борис Дмитриевич повеселел.

— А между тем на пути к преступлению многое бывает и проще и… сложнее. Даже хищения в особо крупных размерах порой начинаются с невинного присвоения обыкновенного медного пятака. С покушения на этот пятак, без кражи со взломом, без разбойного нападения. На виду у всех. На глазах, как говорится, всего честного народа…

Последняя фраза давала повод для возражений, и я им воспользовался.

— Где же это видано, Борис Дмитриевич, чтобы одни покушались на пятаки, а другие чуть ли не солидарно на это смотрели?

— А вам не приходилось быть свидетелем вот такой сцены: некто входит в городской транспорт и, не утруждая себя хотя бы взмахом руки (дескать, опустил), отрывает билет? Разумеется, не опустив в кассу ни копейки. И никто ему ни слова, ни полслова…

Я признался, что приходилось. И недоуменно спросил:

— Но какое отношение это имеет к хищениям в особо крупных размерах?

Борис Дмитриевич достал из стола папку с тиро-графской надписью «Надзорное производство», протянул ее мне.

— Почитайте и убедитесь: самое прямое. В папке есть и неофициальные бумаги — мои записи на судебном процессе. Надеюсь, помогут кое-что лучше понять.

Материалы «Надзорного производства», особенно сделанные от руки записи государственного обвинителя, и побудили меня написать о совсем негромком в судебной практике уголовном деле. О хищении медных пятаков. Правда, в обвинительном заключении и приговоре суда эта фраза звучит несколько иначе: «О хищении в особо крупных размерах».

***

…На эскалаторах метро людской поток почти совсем иссяк и наконец оборвался. Последние пассажиры посматривают на часы — станции вот-вот закроются, не опоздать бы сделать пересадку на другую линию.

Посматривают на часы и работники станций. В эти заключительные минуты трудового дня у них свои заботы. Надо в порядке оставить рабочие места, проверить их на противопожарную безопасность, сделать записи в журнал о любых неполадках, случившихся за смену.

Особенно много забот у контролеров-кассиров. Надо снять пломбы с приемных бункеров автоматических контрольных пунктов — АКП и разменных автоматов монет — РАМов, пересыпать деньги в специальные мешки и на тележках отвезти их в кассу. Десятки кассиров не пересчитали бы и за ночь эту «серебряно-медную» выручку, не будь счетных машин. Приемные бункера АКП в иные дни заполнены почти полностью, а это — семь-восемь тысяч пятаков только в одном автоматическом контрольном пункте. На станции же их, как правило, не менее шести.

Стремительно вращающийся диск счетной машины отсеивает гнутые или старые, вышедшие из обращения монеты, ведет точный счет выручки. Контролер-кассир сверяет этот счет с показаниями АКП, заносит в книгу учета цифры. Все монеты расфасовываются в мешочки по две тысячи штук в каждом, засыпаются в разменные автоматы, где завтра пассажиры смогут их получить в обмен на «серебро».

Затем специальный аппарат пересчитывает и сортирует по достоинству десяти-, пятнадцати- и двадцатикопеечные монеты. После окончания подсчета их заберут инкассаторы. Хорошо, если все сошлось, если оплошность не допустили ни контролер-кассир, ни техника. Редко, но бывает, что «ошибается» и автомат, вовремя не отрегулированный дежурным электромехаником.

В тот злополучный поздний вечер, с которого и началась вся эта история, на станции «Площадь Александра Невского» случилось нечто подобное. После выемки денег из автоматов и подсчета их в кассе контролер-кассир Фуркова[1] обнаружила около тридцати монет старого образца. То есть давно изъятых из обращения. А между тем выручка точно соответствовала показаниям счетчика. Как же так, удивилась Фуркова, ведь разменный автомат монет не должен был «выдать» пятаки какому-то бесчестному пассажиру. По инструкции в подобных случаях составляется акт. А уж там начальство решит: списать эту сумму или высчитать ее из зарплаты электромеханика, обслуживающего автомат, принявший монету старого образца за новую.

Фуркова окликнула электромеханика Сатикова, обязанного присутствовать при подсчете выручки. Он с любопытством осмотрел монеты, взвесил их на ладони.

— И на сколько рублей нагрел тебя какой-то прохиндей?

— Почему меня? — Фуркова много лет работала кассиром и порядок денежной отчетности и материальной ответственности отлично знала. — Как ты говоришь, «какой-то прохиндей» нагрел прежде всего тебя. Мне же только лишняя морока — писать акт, докладывать начальству. А денежки эти высчитают из твоей зарплаты. Повнимательнее будешь за автоматами следить, а то они у тебя скоро и пуговицы начнут разменивать на пятаки.

У Сатикова вытянулось лицо. Знать-то он знал, что по инструкции за ошибку автомата отвечает электромеханик, но как-то запамятовал. РАМы и АКП работали у него всегда исправно, обмануть их может разве только он, сам Сатиков, а не какой-нибудь посторонний человек.

— Ну ты как? Настроена акт составлять? — с деланным безразличием спросил он.

Фуркова замялась, выжидая, молча развела руками.

— Вот что! — решительно сказал Сатиков, догадавшись о сговорчивости контролера-кассира. — Давай-ка эти фальшивые монеты. Я попробую их снова обменять на пятаки. Без счетчика. Не платить же нам из своего кармана…

— Так у меня все сходится… — начала было объяснять Фуркова и замолчала.

Ни в тот день, ни потом, десять месяцев спустя, когда уже шло следствие, она так и не смогла сама себе ответить, почему у нее тогда словно отнялся язык? Почему она не остановила ни себя, ни этого Сатикова, почему с таким нетерпением и волнением ждала: принесет он деньги или не принесет? А если принесет, то как с ними они поступят?

Сатиков вернулся быстро, порозовевший, немножко больше, чем обычно, суетливый. Достав монеты из карманов, сказал:

— Пополам…

И, уловив в глазах Фурковой полупротест, полусогласие, успокоительно добавил:

— Знаешь, о чем я подумал? Мало ли, будет у нас какая-нибудь копеечная недостача — не из своего же кармана рассчитываться, а?

Контролер-кассир подавленно молчала.

— Вот тогда недостачу этими деньгами и покроем. Правда?

Сколько раз потом, получив очередную повестку-вызов к следователю, она будет прокручивать в памяти эту стыдную, унизительную сцену. Двое взрослых людей, с незапятнанной в коллективе репутацией, оба — семейные, достаточно обеспеченные, стоят у стола над горкой монет общей суммой в несчастных шесть рублей. Стоят и, ловя ускользающие друг от друга взгляды, натужно подыскивают слова, которые убаюкали бы совесть, заменили бы пугающее слово «воровство» каким-нибудь другим, не таким страшным. И сколько раз ни возникала эта сцена перед глазами, Фуркова не могла себе ответить, что же ее побудило согласиться с Сатиковым. Уставшая от тяжких дум память подбрасывала ей разные оправдания. В тот день Фуркова растратила последние домашние деньги на флакончик дорогих духов. А эти духи не понравились ее подруге, женщине со вкусом. И тогда она, Фуркова, отругала себя за никчемную покупку и всю смену не могла успокоиться — жалко было потраченных последних до получки пятнадцати рублей.

Память бросала ей второй спасательный круг. А помнишь застолицу на старый Новый год? Цыганистого вида кассиршу из гастронома, обвешанную украшениями, как новогодняя елка серпантином? Помнишь ее насмешливый взгляд, брошенный на тебя, когда она узнала, что ты тоже работаешь кассиром? Ты же ведь поняла этот взгляд, не случайно сказала ей с вызовом: «Метро — не гастроном. У нас там чисто, к рукам ничего не прилипает». Вся компания хохотала. Нет, не над твоими словами, а над тем, что сказала тебе та кассирша: «А ты попробуй руки не мыть, может, тогда что-нибудь и прилипнет».

Фуркова вспомнила, как она возненавидела в тот праздничный вечер разодетую кассиршу, а потом поняла, что завидует ей, и даже подумала: не перейти ли работать в какое-нибудь другое место, где можно иметь «лишние» деньги. Она отгоняла эту мысль, сознавая, что подталкивает себя к чему-то бесчестному, запретному, однако отрешиться от этих беспокойных дум так и не смогла…

Как раз тогда, оставшись без денег из-за этой необдуманной покупки духов, стараниями электромеханика Сатикова и образовались «лишние» три рубля, Мелочь, конечно, но все же деньги. И похоже, что предприимчивый электромеханик может их добыть гораздо больше. Наверное, и делает это, только без нее. Делает и посмеивается над ней точно так, как та благополучная разодетая кассирша из гастронома…

Голос Сатикова вернул Фуркову к горке монет, лежавших на столе.

— Ты очень долго думаешь. Я спрашиваю: пополам?

Не глядя ему в глаза, неожиданно для себя Фуркова сказала:

— Пополам так пополам. Акт составлять — только время терять, поздно уже…

Термин «преступление» происходит от слова «переступить», то есть перейти через какой-то рубикон совести, борений с собой. Через границу дозволенного законом.

По-разному, с разными чувствами и отношением переступили эту границу электромеханик Сатиков и контролер-кассир Фуркова.

Сатиков это сделал без всяких угрызений совести. К двойной жизни (показной — на виду у всех и скрытой от других и даже близких людей, полностью подчиненной своекорыстным интересам, жадности, накопительству) он привык давно. И на прежней работе — в Ленэнерго, и на последней — станции метро «Площадь Александра Невского» его считали исполнительным, добросовестным работником. Он никогда и никуда не опаздывал, не совершал нарушений трудовой и производственной дисциплины, не чурался общественной работы, был в свое время секретарем комсомольской организации, на станции «Площадь Александра Невского» — членом партийного бюро, возглавлял добровольную народную дружину. Семья для Сатикова тоже была лишь прикрытием, фасадом «порядочной» жизни. Для посторонних глаз и ушей — он семьянин, каких не сыскать. Не пьет, не курит, на жену и дочь голоса не повысит. И увлечения у него самые невинные — радиотехника, музыка.

Таким его считали все, кто знал. Таким он хотел казаться. Но Сатиков был совсем другим. На суде его жена скажет слова, которые вроде бы и ничего не объяснят, но в то же время приоткроют в характере, поведении, нравственном облике Сатикова очень многое. А скажет она так: «Со дня свадьбы живем тихо, спокойно, забыла я уже, что зовут меня Тамара, так как Сатиков лишнего слова не скажет. Не пьет он, не курит, считает себя очень умным человеком… Хвалить его не за что и ругать — грех. Тошно мне стало от такой жизни, просили мы с дочерью оставить нас — отказался. Вот и живем вместе, как два чужих человека, но супружеские отношения поддерживали, так как моя мать сказала: „Не пьет, не бьет — вот и живи”».

Это не оговор, не напраслина. Это тихий крик, это стон в подушку глубоко несчастной, по натуре доброй и безответной женщины. Схваченный за руку с поличным, подавленный крушением своих планов тайного обогащения, Сатиков в минуты откровения скажет следователю: «Жене со мной тяжело, с ней я мало общаюсь. От техники она далека, и я с ней о работе никогда не говорю. Есть у меня собака, которую очень люблю и уделяю ей внимания больше, чем жене».

Став физически зрелым человеком, Сатиков остановился где-то на дальних подступах к зрелости нравственной. Ему не дано было познать ни великодушия и прямоты мужской дружбы (в друзьях у него никто даже не значился), ни окрыляющей мужчину любви к женщине (женился потому, что так удобнее, проще жить), ни радости отцовства (к дочери относился так же, как и к жене). Эта дебильность чувств, эта глухота души ничуть не угнетала его, скорее наоборот — освобождала от лишних забот и волнений, была микроклиматом его гипертрофированного эгоизма.

Полюбовный раздел с контролером-кассиром шести «лишних» рублей Сатиков сделал с одной-единствен-ной целью: проверить, готова ли Фуркова стать сообщницей в хищении пятаков из автоматических контрольных пунктов станции. Одному ему было не справиться с этой задачей. Технически он ее продумал и тайно опробовал: переделанная им плата управления АКП позволяла отключать счетчик пятикопеечных монет и таким образом накопить в бункере неучтенную сумму денег. Но изъять их оттуда и присвоить без соучастия Фурковой он не мог: выемку пятаков, обработку их на счетной машине ведет контролер-кассир.

После согласия Фурковой на раздел пополам шести рублей Сатиков понял: никуда она не денется, пошла на сделку с совестью один раз, не откажется и второй. Однако до поры до времени он решил не пугать ее, предлагая ей поживиться небольшими суммами.

Так продолжалось месяц. Переделанная плата управления одним автоматическим контрольным пунктом давала возможность, не вызывая особых подозрений, скрыть от учета тридцать — сорок рублей. Утаивать больше этого Сатиков боялся. Понимал, что значительное сокращение выручки на каком-то одном АКП может вызвать подозрение.

Месяц спустя на сообщников хищения пятаков начал «работать» еще один АКП. «Доход» таким образом удвоился. Норму его дележки диктовал Сатиков: процентов восемьдесят себе, остальное — Фурковой. К ней он присмотрелся достаточно, характер ее, психологию изучил основательно. Удовлетворится и червонцем, шуметь не будет. Такие, как она, не умеют постоять за себя, трусость их делает сговорчивыми и покорными.

В августе Фуркова решила идти в очередной отпуск, попросив администрацию прибавить к нему несколько дней отгулов. Узнав об этом, Сатиков устроил ей разнос. Дескать, дура и есть дура, добровольно отказывается от денег, которые можно было бы хапнуть в эти несколько дней.

Отъезд сообщницы в отпуск побудил Сатикова к поиску более эффективного способа изъятия пятаков из АКП. По возможности без чьей-либо помощи. Ведь на целый месяц он оставался без Фурковой, и этот месяц терять, оставаться без «выручки» было уже выше его сил.

Способ был найден. Имея доступ к АКП, делая вид, что занимается ремонтом якобы вышедшего из строя автоматического контрольного пункта, Сатиков подвешивал в его стойке специально сшитый мешочек. Брошенные в прорезь АКП пятаки теперь попадали не в приемный бункер, находящийся под пломбой, а в мешочек. Незаметно для служащих метро снять его — дело нескольких минут. Обычно Сатиков убирал заполненные пятаками мешочки в те минуты, когда менялись смены контролеров, несущих службу у самого крайнего АКП. Однажды открыл стойку АКП и обомлел от страха: мешочек не выдержал тяжести монет и оборвался. Пришлось возиться гораздо дольше, чем обычно. Выручил, спас от возможного разоблачения все тот же «ремонт»: Сатиков весьма искусно изобразил озабоченность, на глазах у контролера бросился звонить по телефону, якобы с кем-то советуясь, как быстрее исправить повреждение.

Вернувшись из отпуска, Фуркова заметила в поведении Сатикова некоторые перемены. Он реже стал предлагать ей взять свой «пай». Обрабатывая медный поток на счетной машине, она с удивлением стала замечать, что количество монет в приемных бункерах АКП и по показаниям счетчиков чаще всего сходятся.

— Вот и хорошо, — вздохнула она с таким чувством, будто освободилась от тяжкого груза. — Я давно хотела тебе сказать: пора нам завязывать, пока не попались.

Сатиков ухмыльнулся, пошарил рукой в кармане, протянул ей ключ от своего служебного сейфа.

— Когда ты свободна, а меня нет, открывай сейф, бери монеты и обменивай их на бумажные деньги.

Фуркова ничего не поняла. Сатиков, кривя губы в усмешке, объяснил:

— Как видишь, я честный компаньон. Монеты могу выуживать и без твоей помощи. Тебе же доверяю их обменивать. Мне надоело бегать по магазинам, обслуживать продавцов разменной монетой…

Открыв первый раз доверенным ключом сейф, Фуркова ахнула. Там хранились горы монет — этак, рублей на двести. Теперь она поняла и причину перемены в поведении Сатикова, и смысл его слов о том, что монеты он может выуживать и без ее помощи.

В один из ноябрьских дней Сатиков, приехавший на работу пораньше, незаметно для контролера подвесил в трех АКП мешочки, сшитые им из старого передника жены. «Улов» обещал быть удачным — пассажиры валом валили в метро…

Из допроса на суде свидетеля — контролера Малышевой:

«Я не раз замечала, что Сатиков часто открывает самые дальние от моего рабочего места АКП и делает вид, что их ремонтирует. Сказала об этом постовому милиционеру Иванову…»

Из допроса на суде свидетеля — дежурной по станции Бобиной:

«17 ноября меня вызвали наверх посмотреть работу АКП. В 6, 7, 8-й автоматические контрольные пункты мы бросили по пятаку и убедились, что счетчики не работают. Значит, отключены. Мы открыли головки в АКП и увидели, что во всех трех под монетоприемники подвешены мешочки…»

Кто-то тихо, словно сомневаясь, произнес: «Неужели Сатиков?» Его сразу же одернули: «Типун тебе на язык — Сатиков не способен на такое!..»

К собравшимся у вскрытых АКП подошел Сатиков, заглядывая через плечи, спокойно спросил:

— В чем дело? Что случилось?

— Да вот, какой-то негодяй, — начали ему объяснять, — ворует пятаки…

Из заявления в милицию электромеханика Сатикова: «Вначале, когда я только начинал хищение, у меня был один мешок. Затем решил, что можно увеличить количество мешков и брать таким образом более крупную сумму. В среднем я похищал приблизительно сто рублей в день. На эти деньги я приобрел за 1200 рублей радиолу, за 690 — электрофон, за 685 — цветной телевизор, за 9600 — «Жигули». После покупки машины некоторое время я не занимался хищением, так как понимал, что это опасное дело. Но в начале ноября я достаточно серьезно повредил машину. Понадобились деньги на ее ремонт, и я два раза похитил их из АКП на сумму 250–300 рублей…»

Пройдут долгие для Сатикова дни следствия, прежде чем он расскажет все без утайки. И тогда, все яснее высвечивая закоулки его подленькой души, эту грустную историю жизни, разменянной на медные пятаки, станут на свои места остальные подробности преступления. И первые шесть рублей, «честно» поделенные поровну с контролером-кассиром Фурковой, и хищения более крупных сумм, сделанные до того, как старый передник жены еще не обратился в мешочки для краденых монет.

А потом будет суд, который назовет точную цифру нанесенного государству Сатиновым и Фурковой ущерба — 16750 рублей. В точном соответствии с законом суд даст квалификацию этому преступлению как хищению в особо крупных размерах, совершенному с использованием служебного положения, по предварительному сговору и с применением технических средств.

И еще на одно очень важное обстоятельство обратят внимание и следствие, и суд. На полное несоответствие характеристики, данной Сатикову администрацией и общественными организациями, где он работал, тем словам, которые прозвучали в его адрес на общем собрании коллектива. «Инициативный работник… на участке пользовался уважением…» — будет утверждать подписанная официальными лицами бумага. «Жадным эгоистом, оборотнем, человеком с двойным дном» назовут Сатикова бывшие его сослуживцы. Назовут и вспомнят, что признаков его нравственного убожества, подозрений в том, что он нечестный человек, было предостаточно.

Разве не обращался к начальству Сатикова заместитель начальника радиуса Невско-Василеостровской линии метрополитена Л. А. Донец, высказавший подозрение, что электромеханик ворует пятаки? Обращался. Как отреагировали на это заявление? Произвели техническую ревизию автоматических контрольных пунктов — нарушений не выявили. Надо ли говорить, как формально проводилась эта ревизия, как слепы были те, кто по своему служебному долгу не имел права пройти мимо такого очевидного факта: изо дня в день три АКП станции дают выручки на сто рублей меньше, чем раньше. А сто рублей — это две тысячи пассажиров. Спрашивается: неужели никого не заинтересовало, по какой причине так «поубавился» пассажирский поток, почему именно станция «Площадь Александра Невского» вдруг стала менее людной?

Сатиков и Фуркова раскаялись в содеянном. Им будет над чем поразмыслить в местах отбытия наказания. Но, думается, из этого дела о пятаках есть повод сделать выводы не только им…

Евгений Вистунов

НЕ ТОЛЬКО СВИДЕТЕЛЬ

В одиннадцатом часу[2] темным январским вечером водитель Шелехов, управляя таксомотором, держал путь к ближайшей стоянке такси. Рабочее время подходило к концу, день сложился удачно, и Шелехов находился в отличном расположении духа; может быть, поэтому он не раздумывая притормозил по просьбе собрата-водителя, стоявшего возле приткнувшихся к тротуару красных «Жигулей».

Водитель попросил Шелехова подвезти его пассажиров, которых он взял, но из-за поломки машины не смог доставить до места. Водитель досадовал на неисправность, был расстроен, а тут вот еще и пассажиры сердятся, куда-то опаздывая! Короче — помоги, друг! Шелехов согласился, взял пассажиров и поехал с ними в сторону Купчина.

Пассажиры — трое молодых людей — вели между собой беззаботный разговор, веселились. А через пятнадцать минут, когда Шелехов проезжал мимо пустыря, сидевший рядом с ним парень достал нож и просто, словно спросил закурить, сказал: «Тормози, приехали!» Тут же Шелехов почувствовал, как в его затылок, над правым ухом, больно уперлось что-то твердое и тупое, — это был металлический ствол браунинга — оружие второго бандита, сидевшего сзади. «Ты плохо слышишь?» — спросил первый и приставил нож к боку Шелехова, продолжавшего механически вести автомобиль вперед и вперед. «Ну!» — И бандит слегка ткнул его ножом, прорвав куртку; после этого к Шелехову вернулась способность соображать — он резко затормозил.

— Что вы хотите? — спросил Шелехов чужим, изменившимся голосом.

— На твоем месте я бы не задавал вопросов, — посоветовал ему сосед справа. — Я бы вел себя разумно — тихо, спокойно… Ты меня понял? — И после небольшой паузы, во время которой Шелехов судорожно сглотнул слюну, потребовал: — Деньги есть — давай!

Шелехов подчинился.

— Часы!

Шелехов поспешно расстегнул браслет, снял и отдал часы. Человек с ножом сунул деньги и часы себе в карман.

— Ну а теперь пересаживайся, — сказал он, — освободи место.