Клетка и жизнь

Ю. М. Васильев в Московском университете

Алексей БОГДАНОВ. Доктор химических наук, академик РАН; профессор химического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова; зам. директора Института физико-химической биологии им. А. Н. Белозерского, МГУ им. М. В. Ломоносова.

Когда вспоминают «шестидесятников» прошлого века, разбуженных хрущевской «оттепелью», обычно имеют в виду писателей, наконец-то заговоривших человеческим языком, или художников-авангардистов, стряхнувших с себя оковы соцреализма, и, конечно, поэтов-бардов, без которых не обходилось ни одно уважающее себя собрание интеллигентов.

Однако в эти годы и в научном сообществе были люди, которых смело можно назвать «шестидесятниками» не только по времени, но и по духу. И прежде всего в сообществе биологов. На рубеже 1950–60-х гг. возникла молекулярная биология, а в 1961-м в Москве прошел исторический Международный биохимический конгресс, который открыл отечественным ученым яркий и многообразный мир новой биологии. Начиналось изучение биологических явлений на уровне молекул, и в новую биологию устремились не только биохимики и генетики, героически пережившие мрачные годы лысенковщины, но и физики, и химики, и даже математики. Этот вихрь захватил собой и представителей, казалось бы, более традиционных разделов биологии. Одной из наиболее

ярких фигур среди них был тогда еще молодой клеточный биолог Юрий Маркович Васильев.

В начале 1960-х гг. великий ректор Московского университета И. Г. Петровский решил, что в новом лабораторном корпусе, который планировал построить университет (его потом в Москве стали называть Молекулярным корпусом или просто корпусом А), должна быть собрана талантливая молодежь из МГУ и из других институтов для освоения и развития новых направлений в биологии. Отобрать биохимиков, биофизиков, специалистов по химии белков и нуклеиновых кислот ректор попросил А. Н. Белозерского и С. Е. Северина. А математиков в новый корпус должен был привести с собой И. М. Гельфанд. Мудрый Гельфанд привел в корпус А не только математиков, но и биологов, с которыми он познакомился и уже тесно сотрудничал благодаря своему знаменитому биологическому семинару. В «команде» Гельфанда Юрий Маркович Васильев занял ключевое место.

Это научное сообщество собралось в корпусе А и заработало в полную силу к концу 1965 года. Однако еще за два года до этого В. И. Агол занялся организацией в МГУ кафедры вирусологии и убедил А. Н. Белозерского хотя бы на время возглавить ее. Г. И. Абелев (иммунология), В. И. Агол (вирусы животных), И. Г. Атабеков (вирусы растений), Ю. М. Васильев (клеточная биология), Т. П. Тихоненко (бактериофаги) — вряд ли какая-либо другая биологическая кафедра в МГУ могла похвастаться тогда таким звездным составом профессоров. Не по титулам и званиям, а по глубине знаний, лекторскому таланту и, главное, по умению заразить молодежь своим энтузиазмом и любовью к науке. Кафедра сразу стала чрезвычайно популярной, конкурс при зачислении на нее был огромный. Злые языки говорили, что на кафедре вирусологии у студентов развивают исключительность. Но ведь только так и можно было привить молодежи желание полностью отдать себя научному поиску. И неудивительно, что ученики молодых профессоров кафедры, в том числе и Ю. М. Васильева, добились впоследствии таких впечатляющих успехов в науке.

В корпусе А Юрий Маркович организовал небольшую, активно работающую лабораторию, тесно связанную с его основной лабораторией в Онкоцентре. Вместе с отделом Ю. С. Ченцова она образовала ядро исследований по клеточной биологи в будущем Институте физико-химической биологии им. А. Н. Белозерского. Ю. М. Васильев часто выступал на семинарах и конференциях института, и для нас, химиков, его высочайшего качества микрофотографии и, в особенности, микрофильмы были настоящим откровением: клетки жили, двигались, взаимодействовали друг с другом по каким-то ведомым только Васильеву правилам, образовывали ансамбли, перерождались в раковые. Незабываемы также блестящие лекции Ю. М. Васильева на Школах по фундаментальным проблемам современной биологии и медицины, которые Институт им. Белозерского с конца 1970-х гг. регулярно проводил в медицинских вузах различных городов страны. «Вот нам бы таких профессоров!» — с завистью говорили наши коллеги из этих институтов.

В последние годы жизни Юрий Маркович бывал в Московском университете редко, но он оставался с нами до самых последних своих дней.

Научные потомки Васильева

Владимир ГЕЛЬФАНД. Доктор биологических наук; профессор, отдел клеточной биологии Медицинской школы Северо-Западного университета (Чикаго, США).

Я рад что Элина Наумовна убедила меня написать эту заметку. Это дало мне случай остановиться, подумать о прошлом и вспомнить своих учителей. Как я сейчас понимаю, мне с учителями очень повезло. В моей советской и постсоветской жизни их было двое, Юрий Маркович Васильев и Александр Сергеевич Спирин. Трудно себе представить более непохожих друг на друга людей. Юрий Маркович был поэтом клеточной биологии. Он по-детски восхищался красотой клетки, и это ощущение, которое я перенял у него, до сих пор является одним из самых сильных стимулов в моей собственной работе. Александр Сергеевич был полной его противоположностью. Он мыслил исключительно строго, работал очень точно и всегда планировал опыты (и многочисленные контрол и), которые, по возможности однозначно, отвечали на четко поставленные вопросы. Юрий Маркович научил меня, чем заниматься в науке, а Александр Сергеевич показал, как это надо делать.

Я попал на семинар к Ю. М. очень рано, на первом курсе, и сразу понял, что хотя я учусь на мехмате, я хочу заниматься биологией. Ю. М. показал мне, насколько красива биология, и я никогда не жалел о сделанном выборе. Не жалею и сейчас, после пятидесяти лет в биологии. Восхищение от того, что ты видишь вещи, которые до тебя никто другой не видел, — это чувство, которому меня, да наверняка не только меня, научил Васильев.

Первый год на этом семинаре мы учили бактериальную генетику по русскому переводу Франсуа Жакоба «Пол и генетика бактерий». Я сейчас не очень понимаю, зачем Ю. М. решил заниматься с нами по этой книжке. Подозреваю, что он думал, что для кучки юнцов с мехмата строгая бактериальная генетика будет более привлекательной, чем более аморфная клеточная биология, а студенты с биофака протестовать особенно не будут. Не исключено, что он сам решил ее выучить с нами вместе. Однако вскоре мы переключились на эукариотические клетки, которые я любил гораздо больше. Семинар наш просуществовал много лет и оказал очень большое влияние на целое поколение клеточных биологов, рассеянных сейчас по всему миру.

Очень существенной составляющей студенческого семинара Ю. М. была его неформальная часть, которую я любил даже больше, чем сам семинар. Я имею в виду дорогу от корпуса А в МГУ до станции метро «Университет». Почему-то сейчас мне вспоминается, что дорога эта всегда была мокрая, темная и холодная, хотя на самом деле так, наверное, было не всегда. Мы ходили небольшой группой участников семинара, и Ю. М. рассказывал нам про биологию, про свою стажировку в США, про биологов и врачей, с которыми он общался. Стажировка эта сделала его большим поклонником американской системы работы в биологии. Он идеализировал эту систему, как мне теперь понятно, даже несколько больше, чем она того стоит. Я как сейчас помню, как он в разгар брежневских времен говорил, что больше всего на свете ему хочется снова почувствовать себя в Америке, а для этого надо только прилететь в Нью-Йорк и подняться на эскалаторе в Trump Tower. Если бы бедный Ю. М. только знал, какие мысли сейчас вызывает у интеллигентных людей Trump Tower…

Суть экспериментальной биологической работы такова, что отдельные достижения, как бы замечательны они ни были, живут в памяти не очень долго, они сливаются с работами других, становясь частицами в общей картине живого мира. Что живет существенно дольше — это ученики, люди, которые эту работу делают и которые помнят, кто и как их учил. Среди ученых многих специальностей принято рисовать «Family tree», на котором сразу видно, кто у кого учился и сколько у кого научных потомков. К сожалению, никто из нас не нанес пока Ю. М. на cell biology tree. Но и без этого я знаю, что Ю. М. оставил много научных детей, внуков и правнуков по всему миру. И это, наряду с прямым научным вкладом, и есть его самое большое научное наследие. Я очень хорошо помню, как Юрий Маркович меня учил, и стараюсь учить своих студентов (научных внуков Ю. М.) так же хорошо, как Ю. М. учил меня.

Ужасно жалко, что я не могу показать Ю. М., чем мы сейчас занимаемся в лаборатории. Я нескромно думаю, что ему бы понравилось.

Юность в эпоху Васильева

Анна СЕРПИНСКАЯ. Кандидат биологических наук; научный сотрудник отдела клеточной биологии Медицинской школы Северо-Западного университета (Чикаго, США).

Когда я вспоминаю Юрия Марковича Васильева, я прежде всего думаю о том, как не повезло ему со временем, в котором он жил. И не только ему, а всем нашим родителям и их друзьям, всем, кто были детьми или просто молодыми в страшные тридцатые годы, во время войны, а потом в не менее жуткие сороковые. Слава Богу, часть этих людей дожила до 5 марта 1953-го, и пришедшего 1956 года, но все же груз этих лет никогда не упал с их плеч. Никогда полностью не прошел страх, никогда не чувствовали они истинного освобождения духа, никогда не были они свободны от самоцензуры. Никто никогда не извинился перед родственниками загубленных людей, никогда государство не признало того ужаса, в который оно повергло весь народ. Все это усугублялось тем, что биология и медицина в те годы под влиянием Лысенко и Лепешинской внезапно оказались идеологизированными дисциплинами, что накладывало несомненный отпечаток на жизнь и деятельность ученых, работавших в те времена.

Юрий Маркович был, по-видимому, вундеркиндом, т. е. мальчиком, который читал всё, знал всё и интересовался всем. Он обладал уникальной памятью — такие люди, чем бы они ни занимались, делают это отлично. К сожалению, таким было очень трудно везде, в том числе и в Советском Союзе. Будучи сыном врачей, он пошел в медицинский институт. А куда еще? Я, конечно, не знаю, что ему говорили родители, но зато знаю, что твердили мне: иди в медицинский, врач — он и в лагере врач. Я думаю, что лечащим врачом Юрий Маркович не хотел быть никогда, у него был не тот характер, поэтому он учился на патолога. Я думаю, что он был бы отличным патологом; он сам довольно сильно гордился этой своей специальностью и объяснял нам, что патология — профессия очень интеллектуальная; мы кивали и соглашались: он и был в высшей степени интеллектуалом.

Я очень часто думаю, а кем бы он стал в другой, свободной, не идеологизированной стране. Юрий Маркович был абсолютным гуманитарием — читал всё на свете, владел языками, мог принимать участие в философских дебатах, знал наизусть огромное количество стихов. Очень любил цитировать к месту и не к месту строки Игоря Северянина и Саши Черного. Уже позже, когда я впервые прочла их в опубликованном виде, я поняла, что слышала эти стихи из уст Васильева за лабораторным чаем.

Про эти чаи надо рассказать отдельно. Мы пили чай в 12 часов дня в одной из лабораторных комнат, пренебрегая элементарной техникой безопасности. Компания у нас была сплоченная; люди, не очень близкие нам по духу, не приглашались, нас считали, не без основания, снобами. Не приглашались также и те, кто не приносил своих бутербродов (времена-то были советские — с едой было не очень легко!). Юрий Маркович часто пил чай с нами, и его присутствие обеспечивало интересный разговор. Иногда это был его монолог, прерывать не хотелось, так как состязание было бы неравным. Когда же возникала общая беседа, мы не обсуждали детей, быт, трудности жизни, мы оставляли это все за пределами комнаты. Мы хотели обсуждать более серьезные вещи — чаще всего политику — и делали это яростно, так как полностью доверяли друг другу; мы обсуждали литературу — легальную и самиздат; очень часто Юрий Маркович пересказывал нам целые статьи из газеты. «Правда», как он говорил, содержала главные новости, надо только уметь читать между строк. Как я теперь вспоминаю, Васильев был среди нас самым большим оптимистом, или только делал вид, не знаю. Но политическую науку мы безусловно проходили с его слов. Однако я забежала сильно вперед.

На научное будущее Юрия Марковича громадное влияние оказал его учитель, тоже патолог-интеллектуал, Лев Манусович Шабад. Под его руководством Васильев начал заниматься химическим канцерогенезом и сделал несколько отличных работ в этой области. Однако к тому времени, когда я попала в лабораторию, от химического канцерогенеза практически не осталось и следа — Юрий Маркович полностью переключился на клеточную биологию.

За несколько лет до того Юрию Марковичу удалось съездить в Америку. Это событие по тем временам было из ряда вон выходящим. В то время в Америку ездили только чиновники от науки и искусства. Тогдашний директор Института онкологии Н. Н. Блохин был большим политическим деятелем, но Юрия Марковича он отличал и, по-моему, любил — молодой, блестящий, по-английски говорит… Васильев провел в Америке больше полугода — эта командировка повлияла на всю его последующую жизнь и на то, как он видел свою роль в науке и научном сообществе в целом.

Я не была в лаборатории, когда случилось это эпохальное для него событие, но судя по тому, как он про это рассказывал многие годы спустя, было видно, что это одно из главных событий в его жизни.

Он всегда говорил, что наука, в своей основе, явление интернациональное. Сейчас это кажется тривиальным высказыванием, но в то время, когда мы были заперты в Советском Союзе, когда были ограничены всякие контакты с зарубежными коллегами и никто из молодых ученых не ездил ни на какие международные конференции, такой взгляд на вещи являлся громадным стимулом в занятии наукой. Юрий Маркович был одним из первых советских биологов, которые начали публиковать свои статьи в хороших международных журналах; он также старался поддерживать экспериментальную науку в лаборатории на определенном международном уровне.

Он много и с энтузиазмом рассказывал о своей жизни в Америке нам за чаем, и, по-видимому, не только нам. Так или иначе, за границу его больше не выпускали более 15 лет. Только во времена перестройки он стал ездить опять, но уже как известный советский ученый.

Ему до такой степени понравилось работать в Америке, что он, в отличие от многих своих коллег, никогда не отговаривал молодых сотрудников, собравшихся переезжать на Запад, когда в конце 80-х — начале 90-х гг. открылась, наконец, такая возможность. Конечно, он понимал, что это большая потеря для лаборатории, конечно, он очень огорчался в каждом конкретном случае, но никогда не позволил себе усомниться (во всяком случае, вслух) в правильности выбора каждого конкретного человека. В результате очень многие из его учеников сделали достаточно успешную карьеру за рубежом: среди них Саша Бершадский, Саша Нейфах, Сережа Трояновский, Таня Свиткина, Мира Крендель, Ира Каверина, Володя Гельфанд.

Лаборатория Васильева, в которую он брал, в основном, самых способных студентов из университета и медицинского института, была знаменитым местом в Москве — ее знали, туда стремились попасть, а это было порой непросто. Юрий Маркович, прямо скажем, не отличался большим демократизмом при разговоре с молодыми людьми, и его принято было бояться. Почти все его молодые сотрудники начинали свое общение с ним на известном студенческом семинаре, который он вел в Лабораторном корпусе А в МГУ Там было очень весело и очень страшно — Юрий Маркович учил читать статьи, рассказывать о них и много рассказывал сам. На этом семинаре у меня завязались уникальные отношения с самыми важными в моей жизни людьми.

Я начала с того, что Юрию Марковичу Васильеву не повезло со временем, в котором он жил. Не знаю, может это и не так — Юрий Маркович был настоящий русский интеллигент, которых и всегда было не очень много, но уж за пределами нашего государства их не было и подавно. Он был центром общения довольно большого круга людей, которых принято называть научной интеллигенцией, — среди них были И. М. Гельфанд, А. А. Нейфах, А. Я. Фриденштейн, И. Л. Чертков, ГА. Дворкин, Г. И. Абелев, В. И. Агол и многие другие. Почти со всеми этими людьми он познакомился в молодости, почти ни с кем из них он наукой не занимался, но был им всем верным и надежным другом. Многие десятилетия Юрий Маркович дружил с Витой Ильиничной и Гдалем Григорьевичем Гельштейнами. Вита Ильинична работала в нашей лаборатории, была абсолютным центром ее и непререкаемым авторитетом для нас. Гдаль Григорьевич был очень известным в Москве кардиологом. Эти люди заслуживают отдельного упоминания и отдельных воспоминаний — я надеюсь, что когда-нибудь такие воспоминания появятся. К слову сказать: яростный противник курения, Юрий Маркович разрешал Вите, и только ей, курить в лаборатории, правда, всякий раз разражаясь громкими проклятиями и угрозами.

Я начала работать в лаборатории в 1973 году и провела в ней без малого 20 лет. Значит, самые лучшие годы моей жизни прошли вблизи Юрия Марковича. Время в стране было мрачное. Это сейчас нашли термин для него — «эпоха застоя», а тогда это было время нашей юности, время нашего морального и нравственного созревания. Никаких книг достать было нельзя, но мы умудрялись читать все, что издавалось в самиздате и за границей; по этим книгам и семейным рассказам мы изучали историю страны, в которой жили, — этому нас не учили. Несмотря ни на что, нам очень повезло со временем — мы были молоды, и Васильев был рядом с нами каждый день. Мы ссорились с ним, мирились, опять ссорились, но мы точно знали, что этому человеку мы можем доверять, и, я надеюсь, что он доверял нам. Юрий Маркович Васильев окружил себя людьми, которых мы глубоко уважали и любили, и со многими из них я буду общаться до конца своих дней.

Путевка в жизнь, или Путевка в клеточную биологию

Антонина АЛЕКСАНДРОВА. Доктор биологических наук; ведущий научный сотрудник лаборатории механизмов канцерогенеза НМИЦ онкологии им. Н. Н. Блохина.

Оказывается, очень трудно писать воспоминания. Ты помнишь человека очень хорошо, помнишь голос, глаза, как шел по коридору и входил в комнату, но как только начинаешь писать — пропадает живость и остается персонаж. Но может, наши воспоминания смогут хоть в небольшой степени передать нашим теперешним студентам и молодым сотрудникам обаяние его личности. Юрий Маркович — это один из людей, которые во многом определили мою жизнь, и навсегда он останется для меня таким «определяющим» человеком.

Ю. М. Васильев, доктор медицинских наук, ученый, создатель лаборатории механизмов канцерогенеза и целой научной школы, изучающей цитоскелет нормальных и опухолевых клеток, их движение, сумевший всем показать и доказать важность этих исследований, Соросовский профессор и автор огромного количества научных и научно-популярных статей о клетках и, наконец, Учитель, вырастивший очень многих клеточных биологов, которые сейчас работают по всему миру. Я пыталась сформулировать, что же было наиболее удивительным в Юрии Марковиче Васильеве. Конечно, это огромная эрудиция.

Иногда возникало ощущение, что он знал и читал все. Он мог рассказывать страшно интересные истории про все на свете, что часто и делал во время «лабораторных обедов», и поэтому к нам на обеденные чаепития кто только не заходил, всегда комната была полна. Даже политинформации, которые по правилам тогдашней жизни иногда требовалось проводить, он умудрялся сделать интересными и зажигательными. Он читал и помнил, казалось, все книги на свете, у него был огромный запас стихов и стишков на все случаи жизни, и он мог их запросто цитировать в ответ на замечания или возражения или же в качестве аргумента. Иногда я думала, что просто невозможно знать столько стихов наизусть, казалось, что, может, он специально подучивает что-нибудь и ловко вворачивает в беседу. Но темы бесед менялись, возникали новые, навеянные происходящими за бортом лаборатории событиями, а запас стихов не иссякал.

ЮМ умел интересоваться твоими результатами. И тогда было очень здорово рассказывать ему все, что получилось, и обязательно показывать какие-нибудь прекрасные картинки, увиденные в микроскопе, а еще лучше — кино с двигающимися клетками. Ходило что-то вроде анекдота: в лаборатории Васильева сотрудники всё время кино смотрят. Уже когда он плохо видел и почти не бывал в лаборатории, все равно мы приходили с этими фильмами и картинками к нему домой, он брал лупу, садился вплотную к компьютеру и рассматривал все очень подробно, а потом мы обсуждали и толковали увиденное. Это ЮМ научил меня (и не только меня) смотреть в микроскоп, видеть там красоту, получать от этого удовольствие, а потом стараться показать всем, что же ты там увидал. Это от него пошла культура, процветающая в нашей лаборатории и разнесенная отсюда по всему свету, — подтверждать результаты картинками, не только информативными, но и эстетически прекрасными. Васильев замечательно умел вести научные дискуссии, его выступления на ученых советах, семинарах и конференциях всегда были очень яркими и убедительными, хотя отнюдь не всегда ласковыми и добрыми. Он так умел отбрить оппонента, что после его критики возразить было крайне трудно и добавить уже нечего. Но такие резкие выступления касались в основном наукообразных и халтурных докладов, настоящие результаты и сообщения он обсуждал благожелательно, с большим интересом и воодушевлением.

И все-таки, на мой взгляд, главным талантом Васильева был его педагогический талант. Мне посчастливилось столкнуться с этим очень рано, еще в школе. Кроме лаборатории в Онкологическом центре, Ю. М. Васильев возглавлял группу в МГУ и, по крайней мере раз в неделю, работал там. Обычно к этому «присутственному» в университете дню были приурочены семинары, лекции для студентов. И вот в такой «университетский день» Юрий Маркович взялся рассказывать «про клетку» дочери своих знакомых — Лизе. А поскольку моя мама Ольга Юрьевна Иванова работала в университете в группе Васильева, она договорилась, что и я похожу и послушаю эти рассказы. Это было, когда я ходила в 10-й класс. И вот раз в неделю, вечером, после всех занятий, мы приходили в аудиторию на 5-м этаже корпуса А (лаборатория А. Н. Белозерского), и ЮМ рассказывал каким-то двум девчонкам про биологию клетки, о самых последних научных данных, рисовал на доске или на маленьких листочках из блокнота. Рассказывал про рак, про клетки, про эмбриональное развитие, про регуляцию всех этих сложных процессов. Именно тогда он показал нам необычайную стройность и красоту биологии — он казался каким-то волшебником, который у нас на глазах достает из себя клетку и рассказывает всю ее жизнь, как она устроена, как работает и почему все происходит именно так, а не иначе. Мы растили в отваре риса амеб и рассматривали их в микроскоп, описывали, как они двигаются и размножаются, делали доклады ЮМ, и он их слушал и обсуждал! И ему было (или нам так казалось) тоже интересно все это, а уж нам-то… Настоящий микроскоп! Настоящие амебы! Ползают! Не знаю, куда делась потом Лиза, а я заболела биологией клетки на всю жизнь.

И я была не единственной «жертвой» педагогического таланта Васильева. К нему на лекции шли студенты не только того курса, который должен был посещать их по программе, а все подряд — просто послушать. В нашу лабораторию приходили блестящие мальчики и девочки сначала посмотреть и поговорить — и очень многие оставались работать на много лет. Васильевские статьи в Соросовском журнале, написанные почти 20 лет назад, до сих пор читают школьники в биологических школах на уроках биологии. После его Соросовских лекций, прочитанных в разных городах России, к нему приезжали молодые люди, потрясенные и зачарованные этими лекциями, просто поговорить про биологию и обсудить свои идеи. И надо сказать, ЮМ подолгу говорил с ними в своем кабинете. Как он умел так заинтересовать и завлечь самых разных людей? Может, потому, что ему самому было искренне интересно все то, что он рассказывает, а еще были интересны все эти люди?

Вклад Юрия Марковича в исследование цитоскелета нормальной и опухолевой клетки и механизмов клеточного движения огромен. И велик вклад его учеников, которые продолжают работать во многих лабораториях мира. И до сих пор слова «Я из лаборатории Ю. М. Васильева» служат паролем в беседах с самыми разными учеными на конференциях, при посещении институтов и лабораторий, как у нас в стране, так и по всему миру, где работают клеточные биологи.

Феномен Васильева

Андрей ГУДКОВ. Доктор биологических наук; экспериментальный онколог, профессор; руководитель Отдела биологии клеточного стресса в Онкологическом центре им. Розвелла Парка в Баффало (США).

Когда я думаю про везение в жизни, то вспоминаю Юрия Марковича Васильева. Мне повезло много лет быть рядом с ним, а иногда даже очень близко. Началось это в конце 70-х и продолжалось до 90-го года, пока мы оба работали в НИИ канцерогенеза Онкоцентра; не прерывали связи и потом, но уже эпизодами. Тогда я считал это великой удачей, а сейчас вспоминаю как неповторимое счастье.

• Ему невозможно было завидовать, им было легко и радостно восхищаться: подлинностью, достоинством, артистизмом, остроумием, вкусом, самоиронией, отчаянной храбростью, приходящей в самые невыносимые моменты и потому особенно драгоценной.

• Всегда, всю жизнь, постоянно удерживаемый «гамбургский счет»… И главное: безраздельная, непоколебимая никакими соблазнами жизни принадлежность науке.

• Вклад Васильева в биологию много больше совокупности его работ, поскольку его труд, его талант, его вкус, стиль и уровень многократно умножены его учениками, рассеянными по всему миру.

• Быть учеником Васильева — награда и звание, которые выше принадлежности к академиям, почетнее ученых степеней.

Образ этого необыкновенного человека — сочетание редких компонентов, без любого из которых он был бы неполным. Давно хотел этим чудом поделиться, но все боялся, что не получится, потому, наверное, и не мог долго начать эти записки.

Ученый. Территория науки

Наука — несомненно главное, центральное ядро, смысл существования Ю. М., все остальное было вокруг и ради этого. У него был несомненный, абсолютный приоритет интереса к эксперименту, жажда понять «а как оно на САМОМ ДЕЛЕ». Подлинность — главнее важности, выше ценности даже самой любимой гипотезы. При разборе результатов опыта нет и не может быть разделения на важное и неважное, желанное и разочаровывающее, дорогое и дешевое, модное и нет. Вся предвзятость остается за дверью. Неприемлемость любого украшательства, давления социального заказа, догмы, манипулирования фактами, отторжение любой конъюнктуры. Подозрительность к проявлениям публичного внимания и к славе. Отказ от научных обещаний и прогнозов. Склонность и умение быть оракулом в области человеческих отношений, реакций, околонаучной политики, но никогда — в самой науке. Терпимость к честному дураку и брезгливость к умному манипулятору. Дар не спешить подшить края и срезать углы, дар не приоритезировать раньше времени. Дар восхищаться и замирать над красотой.

Но все это — приложения к главному: поразительной остроте ума, несравненной наблюдательности при страстном восхищении красотой природы. Дар ценить художественную сложность клетки — и одновременно виртуозно дистиллировать ее на компоненты, превращая интуицию в аппарат, которым могут пользоваться все. Умение уравновешивать страстность и увлеченность — жесткой или даже жестокой трезвостью, готовностью к тривиальному объяснению, чтобы, не дай Бог, не впасть в соблазн переоценки важности. Постоянная проверка себя и своих учеников и сотрудников на «чистоту звука»: охрана своей науки от любых проявлений «работы на заказ», создание «чистой территории», куда не допускаются фальшь и украшательство, где слабеют внешние силы, а правит внутренний кодекс и вкус. И куда далеко не всех пускали, а допущенные ценили это дороже карьеры. Таким должен быть храм, чем, в сущности, и была территория Васильевской лаборатории.

Про саму науку Васильева я здесь писать не буду: уверен, что эта тема будет раскрыта теми, кто в нее погружен. Скажу лишь, что она всегда была красивой, доказательной и оригинальной по сути и соответствующей высшим стандартам качества по форме. Без часто практикуемых в то время (да и сейчас) двойных стандартов, когда одни критерии качества — в русскоязычный журнал, а другие — в заграничный классный. Полагаю, что мало кто в мире знал, чувствовал повадки опухолевой клетки и смог разобрать их на признаки так, как он. И поэтому был заслуженно узнан, оценен и стал знаменит как несомненно лучший советский клеточный биолог не только изнутри, но и извне, что в то закрытое время было почти невероятно. Мы это понимали, считали совершенно справедливым и гордились.

Навигатор в социуме

Не сумей он состояться как официально признанный мэтр в советской системе с ее антисемитизмом и тупым противодействием оригинальному и живому, нам бы досталось меньше от его чуда. А он при своей гротескной носатости, наивной нелепости жестов, при жесткой бескомпромиссности в науке и обидно-высокомерным отношении ко многим (кто мог бы стать в результате обиженным врагом) — таки сумел. Поначалу меня это настораживало. В самом деле — партийность, замдиректорство в 60-е годы (считай, принадлежность к номенклатуре) — все это вызывало у меня в аспирантские годы недоумение: а какой он на самом деле? Который там — в «храме» или тут — в карьере? Потом разобрался: нет противоречия, он вполне единый. Потому что «карьера» не имела иного смысла, кроме как охранить храм. Прикинуться перед «ними» своим, чтобы не трогали. Изучить изнутри и использовать «их» повадки, чтобы была возможна и жила «чистая территория» науки.

Не сомневаюсь, что в этом месте встречу ироничное недоверие: нечего, мол, «обелять» человеческие слабости — всякому хочется благополучия и регалий; он просто мог, вот и пользовался, и ничего в этом такого необычного нет, почти все так живут и вполне поймут, и вообще зачем делать из обычного человека Штирлица. Не исключаю, что и сам Юрий Маркович, случись ему прочесть эти записки, мог бы тут поморщиться от моей «лакировки». Ведь он, избегающий любой выспренности и пафоса, приукрашенности, не раз шутил: «Не надо меня брать в разведку — предупреждаю, что пыток не выдержу и всех выдам». Но тут я бы поспорил и привел «материальные доказательства» своей правоты. Об одном вполне драматическом эпизоде я здесь расскажу.

Он случился весной 1987 года, когда на волне горбачевской перестройки, гласности и «нового мышления» наш институт поднял восстание против чудовищно невежественного, гротескно грубого и оскорбительно хамского директора из бывших секретарей парткома, посаженного над нами Блохиным. Эта война, которую начал Совет молодых ученых (был такой общественный орган в академических институтах, который оказался удачно неподвластным напрямую партийному контролю; автор был его председателем), поначалу испугала наших завлабов, хорошо знавших цену коллективного протеста в СССР. Испугался и Васильев, который в день начала «восстания» пришел ко мне вечером и сказал: «Меня с Абелевым (оба были нашими несомненными лидерами в науке с исключительной репутацией — А. Г.) только что вызывал Трапезников, поил нас кофе и проинструктировал, что нам нужно делать, чтобы все остановить. И мы ему не возразили. То есть в сущности согласились. Ты ведь отдаешь себе отчет, что шансов нет, что тебя, считай, уже уволили. И мы с Абелевым ничего не сделаем, потому что мы — советские завлабы, за нами ответственность за наши лаборатории, и у нас в крови — врожденный страх и лояльность перед начальством». Я поблагодарил его за честность, за предупреждение и попрощался. Он ушел со словами: «Мне будет тебя не хватать». Это был очень плохой вечер, но когда я на следующее утро пришел на работу, он уже ждал меня в коридоре и сказал: «Всю ночь думал. Я с вами. Будем воевать». Это было счастье. И мы воевали, и его знание «их» приемов очень нам пригодилось. И в этой войне, о которой когда-нибудь стоит написать отдельно (в которой было коллективное обращение к Горбачеву, его вмешательство, были журналистские расследования и поддерживающие нас статьи в «Комсомольской правде», войне, которая неожиданно для нас окончилась снятием не только нашего директора, но и Блохина), Васильев не раз «ходил в разведку», защищая право на существование «чистой территории». Я до сих пор считаю, что Институту канцерогенеза надо дать имя Ю. М. — по совокупности масштаба его науки и организаторской деятельности, из которой он вышел незапятнанным, несмотря на все компромиссы.

Щедрость доступности

Оказаться в орбите Васильева, стать своим на территории его лаборатории было желанно и было честью. Извне, со стороны, Юрий Маркович, бывало, выглядел насмешливо-надменным, мог показаться иронично-высокомерным и закрытым. Изнутри же все было иначе, за исключением, пожалуй, насмешливой иронии, которая была стилем и которая в равной степени прилагалась ко всем, включая и его самого. На «чистой территории» лаборатории он был открыт, он был без доспехов и лат и отвечал на любой, даже провокационный вопрос кому угодно — будь то хоть студент, хоть аспирант. И здесь всегда все было артистично. Помню свое наглое: «Юрий Маркович, а как вас угораздило оказаться в замдиректорах (читай: „как вам не стыдно“)?» Немедленный ответ: «Дорогой мой, я стал замдиректора ровно в то самое время, когда Солженицина выдвигали на Ленинскую премию». А ведь можно было просто послать подальше аспиранта за хамский вопрос…

Такой щедрый стиль взаимодействия предполагал взаимную уважительность и деликатность, в нем всегда был риск поранить друг друга. Он мог существовать и поддерживаться потому, что был построен на фундаменте абсолютного принятия всеми его права старшинства и первенства. Тем не менее, иногда курьезы случались. Приведу два воспоминания.

В лабораторию Васильева взяли новую дипломницу. Девочка живая, неглупая, схватывающая форму быстрее, чем успеет разобраться в содержании. Она сразу ухватила стиль общения с руководителем лаборатории. У нее бурная личная жизнь и мало времени на дипломную работу. В редкий момент ее присутствия на работе Васильев обращается к ней: «Зульфия (имя изменено), что-то я вас редко вижу в лаборатории». «Юрий Маркович, вы просто забыли особенности клеточной работы, — обращается она к лучшему клеточному биологу страны, — ведь когда клетки посеешь, они должны неделю расти, и их лучше не трогать, чтобы не испортить опыт. Вот я им и не мешаю». Редкий случай, когда Ю. М. теряет дар речи, ошеломленный силой аргументации. Впрочем, в аспирантуре Зульфия не осталась.

И еще. В лаборатории уже не первый год работает исключительно одаренный студент, к тому же сын друга Васильева — Шурик Нейфах. Шурика все любят, им гордятся. Надо сказать, что в то время многие из нас подрабатывали тем, что писали рефераты в ВИНИТИ. Люди уровня старших научных сотрудников и завлабов были редакторами, которые распределяли статьи среди своих сотрудников. Так все и кормились (за реферат получали около рубля). Был редактором ВИНИТИ и Васильев, а Шурик был одним из тех, кто писал рефераты и сдавал их Васильеву. В один прекрасный день Ю. М., собрав с сотрудников написанные ими рефераты, попросил Шурика отвезти их в редакцию — на другой конец Москвы — на метро «Сокол». В ответ профессор получил: «Ю. М., я вас уважаю как учителя, но не поеду, поскольку вы поступаете неэтично. Вы перекладываете на меня функцию, за которую вам платит деньги ВИНИТИ, в то время как свою функцию я уже выполнил. Будет честно, если отвезете сами». Васильев ошеломлен, разгневан, обижен смертельно и страдает. Страдает и Шурик, что обидел бесконечно любимого учителя, но непреклонен, считая, что оказывает тому услугу, не дав «зарваться». Оба друг с другом не разговаривают две недели, мнения в лаборатории разделяются, но, в конце концов, они мирятся, и Васильев признает, что Шурик был отчасти прав, а Шурик — что отчасти неправ. История остается частью лабораторного фольклора, «чистота территории» сохраняется.

Такую степень незащищенности и доступности своим ученикам может себе позволить только очень крупный человек — это один из многих уроков, которые преподал нам Ю. М.

Учитель

Учительство — вторая главная составляющая природы Васильева. Каждый ученый оставляет за собой расшифрованные загадки и методы решений, по его результатам можно учиться и чему-то научиться, но далеко не всякий ученый — учитель. Чтобы быть учителем, надо интересоваться людьми, уметь восхищаться ими. Большинству ученых учить некогда, их ученики хватают знания и навыки из воздуха, просто сосуществуя рядом и наблюдая. Васильеву же всегда были интересны люди, особенно молодые, он постоянно искал талантливых и радовался им. Он был разносторонне наблюдателен и вбирал опыт не только научный, но и жизненный, почерпнутый из самых разных обстоятельств и превращаемый им: научный — в лекции и семинары, жизненный — в рассказы и притчи. Он далеко не просто ученый, он — мудрец, кладезь воспоминаний, разнообразных по смыслу и значению. Его образ жизни — постоянный, почти непрерывный урок, переходящий в проповедь. На «чистой территории» храма своей лаборатории со своими учениками он неустанный проповедник. Это его потребность, способ существования. Принимается всеми как должное, без малейшего раздражения менторством, потому что — всегда интересно, свежо, оригинально и артистично.

Иногда и не ожидаешь, где и когда получишь «урок от Васильева». Ну, например, встречаю его в институте. Он мне: «Ты чего такой мрачный?» Отвечаю: «Меня часа три подряд пытались в партию принять в дирекции». А надо сказать, что если человеку в советское время предлагалось вступить в партию, то это преподносилось как величайшая честь, и отказ нужно было, если не хочешь пострадать карьерно, дать не прямой («в гробу я видал вашу партию»), а дипломатический, типа: «не достоин», «не созрел», «не смогу соответствовать высоким требованиям и ожиданиям», «есть другие достойнее меня, которые давно хотят, я не могу без очереди, не заслужив» и т. п. Васильев заинтересовался и спрашивает: «А как ты объяснял отказ?» Ну, я и рассказал всю цепочку аргументов — каждый после диспута «ими» разбивался, и я переходил к следующему. Ю. М. говорит: «Ну, ты не очень умный. Ты устраиваешь игру, которая только добавляет „им“ азарта и которую нельзя выиграть, потому что все понимают, что это вранье. Я тебя научу. Надо выбрать какой-нибудь один, самый глупый аргумент и упорно его придерживаться, не отступая. Ну, например, что у тебя старорежимная бабушка и она уйдет из дома, если ты станешь партейный. Что у тебя просто нет выхода». Смеюсь, обещаю в следующий раз испробовать.

Когда человеком восхищаешься, то открываешь новое даже в мелочах, на которые он и сам внимания, может, не обращал. Так, однажды я заметил, как Васильев пишет. Мне помнится, что у него был понятный почерк, который не перешел в скоропись, а так навсегда и остался почерком четвероклассника-отличника. Писал он медленно, похоже, не спеша. И этим детским почерком написал он все свои статьи и книги. Я вообще не помню, чтобы он куда-то спешил. Он как будто все время делал то, что хотел, как человек, живущий в равновесии с миром и самим собой. И с тех пор, как я заметил неторопливость его письма, во мне поселилась простая мысль, что скорость писания никогда не бывает лимитирующей стадией при переводе мысли в текст. А что все же самым медленным этапом является рождение и оформление самой мысли. И в спешке этой суетливой нет смысла.

Иметь учеников экстра-класса (не знаю лаборатории, из которой бы вышло больше выдающихся ученых, чем из Васильевской) и при этом никому не наскучить, всегда держать свою роль учителя — это уровень, требующий постоянного собственного ученичества, непрерывной подспудной работы и развития. Более того — готовности пересмотреть все до самых основ, если наука тебя к этому приведет и потребует, готовности всегда оказаться неправым и начать сначала строить картину мира. Такое под силу только детям и самым лучшим из ученых, поскольку требует огромных усилий, энергии, смелости и уверенности в себе. Иллюстрацией здесь — дружба Васильева с И. М. Гельфандом, похожая на вечное ученичество: постоянное, непростое следование за его гением.

Важнейший результат Васильевского обучения — прививка вкуса и иммунизация против поджидающих любого ученого соблазнов. Это включает чистоту и простоту мысли, честную ясность наблюдения, беспощадное разнообразие контролей в любом эксперименте, готовность к артефакту и тривиальному объяснению, отделение фактов от интерпретации, отказ от преждевременной расстановки (что важно, а что нет в найденном), брезгливость к украшательству и полировке. Метод прививки — семинары, знаменитые Васильевские семинары, где все это происходило, пока человек стоял у доски и рассказывал про свои опыты или работы других.

Главное последствие такой «огранки» не то, что ученый становится качественнее сам. Главное, что это создает цепную реакцию: приобретение вкуса к подлинности и неприятие лакировки и предвзятости — воспроизводимые признаки, как воспроизводится религиозный кодекс и семейные традиции. Каждый иммунизированный становится как бы новым Васильевым, как и его ученики и ученики его учеников. Даже если имя основоположника затерялось и самого его давно нет, созданное им продолжает воспроизводиться живыми.

Любовь к своим ученикам, беспокойство за них, гордость за них — обязательные и естественные свойства настоящего учителя. На 75-летие Ю. М. в Москву со всего света съехались его ученики, выступавшие на симпозиуме в честь Васильева. А он — вел заседания, объявлял докладчиков и про каждого говорил непересекающиеся добрые слова, точно приложимые именно к этому человеку, всегда высвечивающие самое главное в каждой личности. Делая это деликатно, не сравнивая никого друг с другом и не выстраивая по ранжиру, а просто со светлой любовью. Наблюдая это, вспомнил гельфандовское: «У моих учеников нет недостатков, у них есть особенности». Про меня Васильев тогда сказал: «Он — не мой ученик (имея в виду, что я никогда не был сотрудником его лаборатории — А.Г) — но он хочет им считаться, и я его принимаю». Спасибо, Юрий Маркович.

Фотовкладка

1. Летом в Ильинском. 1949 г.

2. Ю. М. в лаборатории. 1950 г.

3. Занятие биологического кружка проф. И. А. Эскина. Юра Васильев слева от Эскина. 1947 г.

4. Юра Васильев и Вита Гельштейн. 1 мая 1951 г.