Азовский гамбит

Не обошлось и без обычного для подобных случаев подношения. Мастеровые скооперировались и преподнесли моему величеству трехчетвертной доспех со шлемом, в убранстве которого причудливо переплелись русские и иноземные традиции, а в придачу к нему палаш, шестопер и почему-то рогатину. Стоят и переминаются с ноги на ногу, видать, что-то хотят.

– Работа добрая, угодили, – сдержанно похвалил я подарок. – Если есть какие просьбы, не стесняйтесь.

– Надежа-государь, – рухнули синхронно на колени принаряженные по такому случаю бородатые мужики. – Не вели в нашем граде иноземцам селиться, сделай милость!

– Это чем они вам не угодили? – поинтересовался я, находясь при этом в легком охренении от непосредственности своих подданных.

Те, впрочем, тоже застыли, как видно не ожидая подобной дотошности от царя. Дескать, что тут непонятного, не хотим, и все тут!

– А что мы от них хорошего видели? – поднял голову самый здоровый из них.

– А что худого? Люди они по большей части мирные да богобоязненные. В родных землях их латиняне притесняют, вот они и ищут спокойной жизни на чужбине. Поставят дома, распашут землю. Для того им инструмент разный понадобится, те же топоры, пилы, плуги для пахоты. У кого они их покупать будут? У вас же! Разве вам от этого плохо будет?

– Так-то оно так, – почесал косматую голову посадский. – А все же не нашей веры люди.

– Ты во Христа веруешь? – спросил я.

– Да как же иначе?! – изумился тот и истово перекрестился двумя перстами.

– Вот и они так же. Разница-то невелика совсем. Нет, если ты собрался богословом стать, то темы для диспутов всегда найдутся…

– Хи-хи, – не удержался от смеха самый пожилой из делегатов, аккуратный седой старичок с подозрительно красным носом. – Аникею токмо в попы и осталось!

– Не, я по кузнечному делу, – с ходу отказался под всеобщий хохот здоровяк. – И вообще, ежели иноземцы пашенные, так я, пожалуй, не супротив.

– А если кузнецы? – снова встрял старик.

– И что, боитесь, вам работы меньше будет? – спросил я.

– Не то чтобы боимся, но опасение такое имеем!

– Напрасно. Пока я на Руси царствую, работы всем хватит, обещаю! Особенно если делать ее будете не хуже, чем когда этот доспех ладили. За работу всем жалую кафтаны за казенный кошт и по рублю денег.

На этой торжественной ноте аудиенция закончилась. Грамотин, почуяв, что впечатлений мне на сегодня достаточно, принялся энергично выпроваживать делегатов вон. Дескать, приняли, выслушали, обещали сильно не притеснять – какого вам еще рожна надобно? Пошли вон, пока царь не передумал!

– И что, многие так думают? – спросил я, когда дьяк управился.

– Многие, – не стал отрицать очевидного тот.

– Ладно, погостил и будет. Пора возвращаться в Москву.

– Поздно уже, государь, куда на ночь глядя-то? Переночуйте, а с утра со свежими силами и поскачете.

– Что скажешь? – обернулся я к молчавшему до сих пор Михальскому.

– Лошадям надо отдохнуть, – коротко отозвался тот.

– Ну и ладно, – не стал спорить я. – Поехали к воеводе.

Судя по всему, Наумову немного полегчало, и теперь московский дворянин суетливо сновал по терему туда-сюда, давая одно за другим ценные указания прислуге, от которых беспорядка становилось все больше и больше.

– Семья-то у него есть? – поинтересовался я, глядя, как он старается.

– Вдовец, – охотно отозвался Грамотин. – Старшие сыновья в жильцах служат, а с ним только дочка осталась.

– Вот как? – удивился я, поскольку не видел в доме воеводы ни одной души женского пола, если не считать холопок.

– Прячет, – скривив губы в тонкой улыбке, пояснил дьяк, правильно истолковав мое недоумение.

– Не понял?!

– Так ведь, – замялся чиновник, явно подбирая слова, – девке-то пятнадцатый год пошел. Самый, можно сказать, сок. Далеко ли тут до греха, если…

– Боится, что на кого-то из моих стольников глаз положит?

– Точно! – с облегчением выдохнул Грамотин.

– Ну это он зря, я свою банду в строгости держу!

В глазах дьяка промелькнула глумливая усмешка, и он, наклонившись к моему уху, горячо зашептал:

– А девка-то не худа, телом бела, лицом румяна, коли повелишь, так никуда Наумов не денется, пришлет постель стелить. Чай, не маленькая, управится…

– Вот что, любезный, – холодно перебил я его. – Ты бы определился, чем по жизни заниматься желаешь. Если государственными делами, то это одно, а если в сводни метишь, так совсем другое…

– Помилуйте, ваше величество, – не на шутку перепугался Грамотин. – Бес попутал…

– Оставь нечистого в покое, – махнул я рукой и направился в отведенную мне горницу, оставив посеревшего от осознания сделанной ошибки дьяка.

Увы, выспаться в ту ночь мне было не суждено. Сначала сон просто не шел. В голову лезли всякие беспорядочные мысли, вспоминалось, что успел сделать за прожитые в этом времени годы, но более всего то, до чего руки так и не дошли. Потом во дворе раздался какой-то шум, послышались ахи и охи, началась беготня. Я уже хотел было плюнуть на все и выйти, как в дверь ко мне постучались.

– Кто здесь? – раздался встревоженный голос спальника, которому, в отличие от меня, ничто не помешало наслаждаться сном.

– Войдите! – велел я, положив по привычке руку на рукоять доппельфастера.

– Беда, государь, – заглянул ко мне в комнату Михальский. – в Москве бунт!

– Что?

– Прискакал гонец. Он еле жив, так что спрашивать его бесполезно. Успел сказать только, что в столице начались беспорядки. Горожане нападают на иноземцев. Кукуй и Кремль взяты в осаду.

– Седлать коней! – велел я, спрыгивая с кровати.

– Может, подождем до утра?

– Если лошади еще не отдохнули, возьми запасных у воеводы!

– Как прикажете, – не стал больше спорить Корнилий и бросился отдавать распоряжения.

Через несколько минут я одетый и снаряженный вышел во двор. Ратники моей охраны выводили оседланных лошадей, зато встревоженный воевода бегал по двору в одной рубашке и раздавал приказания таким же полураздетым холопам. Завидев меня, он тут же подскочил и затараторил, как будто боялся, что опять высунется какой-нибудь «доброволец» и завладеет моим вниманием:

– Сейчас в набат ударим и стрельцов соберем да на конь посадим, а вестовых к окрестным дворянам и боярским детям уже послали. К утру соберем конно, людно и оружно.

– И много их? – поинтересовался я.

– Стрельцов в гарнизоне полторы сотни. А дворян и детей боярских сорок три. Если каждый с собой не менее двух боевых холопов приведет, сотня конной рати будет.

– Они хоть раз на смотр все явились? – недоверчиво хмыкнул я.

– То на смотр, – почтительно возразил Наумов, – а то по цареву зову. Нетчики среди местных есть, врать не стану, а вот дураков не видал!

– Значит, так. Половину стрельцов оставь в городе и сам с ними будь. Нельзя Серпухов без защиты держать. Не спорь с царем! Ты хвор, сам вижу, однако человек верный и распорядительный, потому наградой не обделю. Дворянам скажи, чтобы нас догоняли, а мы пойдем прямиком на Москву. Все!

В этот момент Михальский лично подвел мне коня и хотел было помочь сесть, но я не стал его дожидаться и вскочил в седло.

– Все готовы?

– Да, ваше величество.

– Тогда не будем задерживаться. Хотя… где Грамотин?

– Да вон он стоит, – указал Михальский на дьяка, одетого поверх жупана в добротную, немецкой работы кирасу и с польской корабелой на поясе.

– Подай ему заводного коня. Он едет с нами!

– У него свой есть, – буркнул мой телохранитель, которому Грамотин активно не нравился.

Шли мы хоть быстро, но без особой спешки, на ходу обрастая все новыми и новыми возникающими из предрассветных сумерек отрядами и отдельными бойцами. Одни были на добрых конях и в крепких доспехах, другие на чуть живых клячах и в лучшем случае в дедовых кольчугах, а то и вовсе в тягиляях. У кого-то помимо сабель имелись пистолеты и карабины, а иные обходились саадаками, с луком и стрелами. Но все новоприбывшие горели желанием послужить государю и Отечеству и унять неведомо откуда взявшуюся крамолу.

Какой силой разносилась весть среди служивых помещиков – ведомо, наверное, лишь Господу Богу да еще Корнилию, расстаравшемуся ради такого дела. Но к утру вокруг меня, разрастаясь словно снежный ком, катящийся с горы, шло по московской дороге целое конное войско, продолжавшее с каждой верстой усиливаться.

Во главе его находился ваш покорный слуга в тех самых подаренных кузнецами серпуховскими трехчетвертных латах. Поначалу я не собирался их надевать, обходясь своим помнившим лучшие годы кожаным камзолом, который, по правде сказать, в глубине души считал если не заговоренным, то уж наверняка счастливым. Однако все присоединявшиеся к нам служивые люди непременно желали увидеть царя и, мягко говоря, удивлялись скромности государева облачения.

В общем, положение обязывает, и я приказал подать мне столь кстати сделанный подарок. Тем более что ничего иного у меня все равно под рукой не имелось. Вид, впрочем, получился вполне внушительный, и подданные, что называется, прониклись.

Старшие каждого из отрядов по заведенному порядку подъезжали ко мне, называя себя и силу своей дружины. Я милостиво кивал и мановением руки указывал им место в строю, заодно стребовав с дьяка Грамотина вести полный список всех явившихся по государеву зову.

Слух о том, что царь идет на столицу с сильным войском, успел опередить мою маленькую армию, так что, как только мы подошли к Москве, нас уже встречали. Сначала небольшие группки людей, при виде вооруженных всадников тут же валящихся на колени и смиренно ожидавших своей участи, а потом целые депутации с хлебом-солью принимали «избавителей».

Странный все-таки народ москвичи. Ухитрившиеся пережить Смуту горожане были резкими, как детский понос. Оружие или на худой конец кистень имелось у каждого, и, как только начинались беспорядки, они без тени сомнения пускали его в ход. Но потом начинались погромы и их непременные спутники пожары, после чего на народ внезапно снисходило прозрение: «Что же мы натворили!» И теперь те же самые люди с лихорадочным блеском в глазах встречали своего царя и искренне ждали от него милости.

Впрочем, каяться и сдаваться поспешили далеко не все. Немалое число горожан, успевших сбиться в крупные, до нескольких сотен бойцов, шайки, вовсе не желали прекращать столь прибыльное дело, как разбой, и уж тем более возвращать награбленное. Укрепившись в самой бедной замоскворецкой слободе, которую так и называли – Голутвенной, и подмосковном селе Семеновском, они соорудили по их окраинам нечто вроде баррикад и сели в крепкую оборону.

– Эй, православные, царь идет, бегите, – крикнул всклокоченный рябой мужичонка, – не то все на кол попадем!

– Стой, курвины дети! – заорал на вздумавших было последовать умному совету выбившийся во время погромов в атаманы приказный ярыжка[27] Ванька Харламов. – Не наш это царь, а немецкий! С немцами на нас и идет. Бей их, не боись!

– Нет, – покачал кудлатой головой соглядатай. – Иноземцев не видать. Дворянская конница с ним.

– Ты что мне перечить вздумал! – разъярился главарь. – Чем наши кровопивцы лучше латинских? Такая же сарынь[28], и бить их нужно так же!

– Как же, бить, – угрюмо отозвался чернобородый Семен, служивший некогда в стрельцах. – Они, чай, в бронях да с огненным боем. Не сдюжим!

Правда, наученный прежним горьким опытом, он не стал кричать и доказывать свою правоту, а, напротив, постарался незаметно ретироваться. Поучаствовав в разграблении нескольких лавок в Китай-городе, он успел разжиться кое-чем ценным и теперь вовсе не собирался складывать буйную голову под саблями царских ратников.

На его счастье, Харламов не заметил этого маневра, поскольку в этот момент давал наставления своему подручному.

– Слышь, Кузьма, возьми десяток ребят, да подпалите несколько изб.

– Так ведь пожар начнется, – изумился тот. – Мужики свои халупы тушить кинутся, кто же тогда с немецкими прихвостнями драться станет?

– Вот и хорошо, вот и ладно, – оскалился Ванька. – Неразбериха начнется, глядишь, не до нас им станет. А мы тем часом и уйдем!

– Сделаю, – осклабился сразу же повеселевший подручный и побежал исполнять приказ.

– Ступай с Богом, – напутствовал его главарь, после чего развернулся к остальным и стал искать глазами Семена.

– Эй, православные, где этот, как его, чернобородый?

– Да, кажись, только что тут был, – разводили руками восставшие.

Хотя остро вспыхнувшее недовольство народа было направлено против иноземцев вообще и беженцев в частности, главными пострадавшими, как всегда, оказались русские. У кого-то сгорел дом, кому-то разнесли лавку, третьему во время поисков всеобщей гармонии и справедливости ненароком проломили голову – и так по всей Москве.

Беженцы, настрадавшись в своих Европах, конечно, получили на орехи и у нас, но большей частью сумели уцелеть, затворившись на Кукуе и в иных слободах, куда их разместили по прибытии. Главную роль в спасении их сыграли совместные усилия рейтар и мушкетеров фон Гершова, стрельцов Стремянного полка Пушкарева и так вовремя прибывшего боярина Вельяминова, в самые горячие часы взявшего на себя заботу о столице моего царства и защиту многих тысяч новоприбывших переселенцев.

А вот члены Боярской думы себя, мягко говоря, не проявили. Большинство из них или в панике бежали из столицы, или, похватав самое ценное, заперлись вместе с домочадцами в Кремле, усиленно делая вид, что происходящее за речкой Неглинной их никак не касается. Но разбор полетов еще впереди, а пока же перед нами стояли более насущные проблемы.

Войдя в город, мы первым делом рассеяли толпы бунтовщиков, осаждавшие Кукуй. Наслышанные о богатствах тамошних обывателей, они все это время настойчиво пытались его захватить, но, наткнувшись на умелое и стойкое сопротивление, раз за разом откатывались. Тем не менее соблазн оказался столь велик, что алчущие иноземной крови, а паче всего чужого добра, упорно не желали добровольно расходиться, пока перед ними не появилась дворянская конница.

Трудно сказать, на что рассчитывали бунтовщики, но вид суровых и вооруженных до зубов ратников, да еще и во главе с самим царем сильно охладил их пыл. После первого же данного нами залпа большинство восставших начали разбегаться, бросая на ходу оружие, и лишь самые упертые попытались оказать сопротивление, но были разом сметены и перебиты. За остальными вскачь бросились, свистя и улюлюкая, всадники поместной конницы, соревнуясь между собой, кто больше приведет пленных.

– Вот что, господа хорошие, – предупредил я их еще до начала боя. – Помните, что все бунтовщики суть мои подданные, а стало быть, все равно что дети. Заблудшие, бестолковые, но дети. А посему приказываю зверств не чинить, кровь без надобности не лить, малолеток не бить, с бабами не воевать! Всем понятно?

– Может, лучше посечь крапивное семя? – осторожно поинтересовался некстати высунувший нос Грамотин. – Другим для острастки.

В иное время я послал бы дьяка ко всем чертям, чтобы не умничал, когда его не просят, но теперь на меня смотрели сотни людей, взявшихся ради меня за оружие, и в глазах их читался тот же вопрос.

– А подати, когда все уляжется, ты платить будешь? – осведомился я и обратился ко всем: – Вот что, господа дворяне и дети боярские, я вам скажу. Государство наше велико и обильно, много в нем земли и лесов, а также богатств всяких, но вот народу мало. И не стоит его попусту губить. Поэтому действовать будем так. Коли бунтовщик милосердия нашего не ценит и сдаваться не желает, бейте его без всякой жалости! Но уж если он сдается, так придержи саблю…

– И тех, кто душегубством отметился, тоже миловать прикажешь? – криво усмехнулся серпуховский дворянин Алексей Жилин.