Азовский гамбит

– Да уж всяко лучше, чем у нашего брата Густава Адольфа.

– Или в Нидерландах, – скупо улыбнулся Ван Дейк.

– Это точно. Кстати, а кровельное железо сделать можешь?

– Если будет заказ, сделаем.

– С игуменом Дамианом больше не ссоритесь?

– А что, жаловаться перестал?

– Говоря по совести, не знаю. Патриарх не досаждает, и ладно.

История была старая. Началось все с пожалования Рутгеру вотчины. Бояре разом подняли крик в думе, вот, мол, православных отдают в кабалу еретикам. Пришлось тогда сказать, что Ван Дейк воспринял святое крещение и, таким образом, матюк не по адресу. Мой голландец если и удивился внезапной смене конфессии, то сильно возмущаться не стал. Понял, что таковы правила игры, да и, как я уже говорил, прикипел к здешним местам.

В общем, крестился и стал тульским городовым дворянином Родионом Яковлевичем Вандеевым. После чего тут же возникла очередная сложность. Как оказалось, земля, на которой теперь стояла одна из его мануфактур, издавна приглянулась здешнему Предтеченскому монастырю. Луга у них там, что ли, были или еще какие угодья, я уж и не помню. Пока они были пожалованы близкому царю-иноверцу, игумен Дамиан благоразумно помалкивал, но как только тот стал православным, тут же решил с этого что-нибудь поиметь. А поскольку новоиспеченного дворянина Вандеева жизнь к такому не готовила, он тонких намеков божьего слуги сразу не понял. Вот и полетела к только что вернувшемуся из плена патриарху ябеда на худо соблюдающего посты прихожанина.

Филарет тоже не с первого раза вник в суть конфликта и за малым не наворотил дел. В общем, кончилось все тем, что вмешался я и прямо заявил главе церкви, что храмов и монастырей в Русском царстве в большом избытке, а вот мануфактур, способных выплавлять по двести пудов чугуна в день, из которых потом отливаются пушки, ядра и множество иных полезных вещей, остро не хватает. К чести Романова следует отметить, что он быстро сориентировался и не стал настаивать на своем, после чего конфликт затих сам собой.

– Местные еще не пробовали такие же мельницы ставить?

– Пока только присматриваются, – пожал плечами Ван Дейк.

– Что так?

– Дорого. У вас, государь, в стране нет банков, а потому купцу или ремесленнику нет возможности взять ссуду на новое дело.

– А ростовщики?

– Легче самому удавиться.

– Ладно, пойдем, покажешь, что там с новыми ружьями делается.

С огнестрельным оружием у нас беда. Нет, его, конечно, делали и раньше, но в весьма малых количествах и в основном фитильные пищали, уже давно не отвечающие современным требованиям. Поэтому до сих пор его приходилось закупать в Швеции, Голландии или Англии. Оттуда к нам везут легкие кремневые пистолеты и карабины, тяжелые фитильные мушкеты, а также сабли, шпаги и много что еще.

Теперь же я надеюсь, ситуация изменится. На оружейной мануфактуре Ван Дейка запущено производство новых ружей. Достаточно длинноствольные, калибром в семь линий, но при этом сравнительно легкие и с давно нравящимися мне батарейными замками французского типа и железными шомполами. На конце шестигранный ствол становится круглым, для крепления настоящего штыка вместо применявшегося в моих войсках до сих пор багинета. Стоит все это удовольствие весьма недешево, но, полагаю, оно окупится.

– Вот, государь, – не без гордости показал мне Рутгер амбар, в котором проходит окончательная сборка ружей, после чего они отправляются на испытания.

– И тут народу немного, – снова отметил я.

– Больше пока не надо, – пояснил хозяин. – Замки изготавливают в ином месте, ложа тоже привозят готовые.

– Ну-ка, дай мне вот это, – попросил я, и сборщик – рыжий парень со смешливыми глазами подал мне готовое ружье, уже прозванное на иноземный манер фузеей.

– Ничего так, ухватистое, – повертел я в руках оружие, выполнив что-то вроде строевых приемов.

– Ага, – расплылся в улыбке парень. – Только можно сделать еще легче.

– Это как же? – заинтересовался я.

– Дык, шомпол же тяжелый, – с готовностью ответил рыжий рационализатор. – И денег стоит немерено. Коли оставить деревянный, как у дедовских пищалей, так и легче будет, и дешевле для казны обойдется.

На лице Рутгера появилось выражение досады. С одной стороны, он, видимо, в чем-то согласен со своим работником, с другой, как и всякий начальник, не любил, когда подчиненные лезут куда не просят.

– Ты на войне бывал ли? – спросил я у работника.

– Не довелось, – со вздохом ответил тот. – В Смуту я еще мал был, а как в возраст вошел, на нас татарских набегов еще не было.

– Оно и видно. В бою, друг ситный, бывают такие моменты, когда стрелять надо часто и много, и с железным шомполом это гораздо проще. И вот когда такой случай произойдет, будешь локти кусать, что пожалел денег на хорошее оружие, да поздно будет!

– Прости, великий государь, бес попутал! – повинился парень, со всей определенностью почувствовавший, что не минует плетей.

– Не за что, – усмехнулся я. – Вообще, то, что ты о казне заботу имеешь, похвально. Половине моих бояр это и в голову не приходит. Просто надо думать, где стоит сэкономить, а где скупой дважды заплатит. Внял ли?

– Понял, государь.

– Ладно, работай, – махнул я рукой и обернулся к Ван Дейку. – Ты, свет мой Родион Яковлевич, что спросить хотел или так просто рот разинул?

– Если вы, ваше величество, снизошли до объяснений ничтожнейшему из моих работников, то, быть может, не пожалеете своего драгоценного времени, чтобы и мне кое-что разъяснить?

– Экое длинное вступление, – усмехнулся я. – Ну спрашивай.

– Государь, вы уверены в необходимости новых багинетов, надеваемых прямо на ствол? Просто это лишняя работа, причем на станке. Тратится время и инструмент, увеличивается конечная стоимость, но ради чего?

В отличие от своего работника Рутгер в бою бывал, причем неоднократно, и крепко-накрепко запомнил, что страшнее ощенившейся пиками терции ничего нет. Мушкетеры только поддерживают ее своим огнем, а потом, если доходит до дела, отбрасывают свои тяжелые ружья и хватаются за шпаги или тесаки, стараясь поднырнуть под пики, чтобы достать врагов. Мушкет в данном случае совсем неудобен.

– Я вполне согласен, что в некоторых случаях багинет – отличная придумка. К тому же его можно использовать как кинжал. Но этот ваш штык на втулке? Нет, не знаю, тем более что пика все равно длиннее.

– А как стрелять с багинетом в стволе? – не без ехидства в голосе интересуюсь я.

– Пусть вытащат, – следует простой как монетка в четверть деньги ответ.

– Штык есть? – решаю положить я конец спору.

– Конечно, – пожимает плечами Ван Дейк и велит принести.

Примкнув штык, я на практике показываю возможность зарядить фузею, не снимая его, то есть скусываю патрон, засыпаю немного на полку, затем остальную часть пороха в ствол, забиваю шомполом патрон вместо пыжа и закатываю следом пулю, досыпаю остатки пороха на полку и взвожу курок. Все это время ружье готово к бою не только в качестве дубины, но, судя по лицам присутствующих, они еще не убеждены, только на лице хозяина мануфактуры заметно легкое беспокойство.

– Вот видите, – объявляю я, закончив приготовления и беря оружие на изготовку.

– Ваше величество, надеюсь, вы не собираетесь стрелять?

– Что, боитесь?!

– Нет, но все же в помещении это делать не стоит.

– Ладно, уговорили. Кстати, ствол испытан?

– Конечно. Вот клеймо нашей испытательной станции. Без него ни один ствол не может попасть на сборку.

– Это хорошо. А много ли готовых ружей?

– Уже больше восьмисот.

В глубине души у меня на краткий миг возникает сожаление. Этого количества было бы как раз достаточно для вооружения Панинского полка, но я тут же подавляю его. Как там дело обернется, еще не ясно, так что отсылать новейшее вооружение казакам не стоит. Они и сами те еще «верноподданные», да и туркам могут попасть в качестве трофея. А оно надо?

Следующим городом, который непременно следовало посетить, был Серпухов, где сидел на воеводстве московский дворянин[25] Алексей Наумов. Не то чтобы я сильно по нему соскучился, но просто в этом городе в числе прочих должны были размещаться беженцы из Европы. Вот и посмотрю на обратном пути, как местная администрация справляется.

Несмотря на близость к столице, город этот довольно часто становился объектом нападений крымских татар, отчего в нем еще при Годунове был построен каменный кремль. С тех пор враги неоднократно подступали к его стенам, жгли посады, захватывали в плен не успевших укрыться обывателей, но сам Серпухов всякий раз оставался неприступным.

Не знаю, заметили ли нас, когда мы промчались мимо города в Тулу, или, быть может, здешнее начальство предупредил какой-то доброхот, но встретили колокольным звоном и хлебом-солью. Воеводе, судя по всему, недужилось, но он все же нашел силы подать мне серебряное блюдо с караваем, затем честно выстоял молебен в церкви, после которого, будучи уже бледным как тень, позвал за стол угоститься чем бог послал.

– Не побрезгуй, государь, моим скромным домишком, – поклонился он. – Отведай хлеба-соли…

– Благодарствую, этого я уже вкусил, – усмехнулся я. – Однако немного подкрепиться с дороги не помешает. Веди, показывай, как живешь!

Жил мой верный слуга, как и следовало ожидать, весьма недурно. И в свежесрубленном тереме, и наряженных в одинаковые кафтаны холопах, а также во всем устройстве чувствовалась основательность и добротность. По обычаю хозяину самому следовало подавать столь высокому гостю еду, напитки и прочие угощения, но бедолага уже едва держался на ногах, а потому я велел ему сесть.

– Ты сильно не суетись, небось найдется кому чарку наполнить.

– Да как же, царь-батюшка, ведь честь-то какая…

– Садись, сказано тебе! Береги силы, мы еще пойдем смотреть, в каком состоянии крепость, да что для моих иноземных подданных приготовлено.

– Помилуй, государь…

– Ну или вели кому из своих помощников меня сопроводить.

– Если позволите, я вполне осведомлен об этих вопросах и могу быть полезным вашему августейшему величеству, – вылез из-за спины воеводы какой-то местный чиновник, одетый в щегольской жупан на польский манер. Его лицо показалось мне смутно знакомым.

Говорил он витиевато, но не так, как русские бояре, когда хотят придать своей речи значимость и шпарят по-церковнославянски, будто псалтырь читают, а скорее как человек, долго живший в Европе и привыкший к тамошним оборотам.

– Это Ванька Грамотин, – пояснил мне Корнилий, заставив поморщиться самозваного помощника, и я сразу же вспомнил этого по-своему незаурядного человека.

Выдвинулся тот еще при Годунове, заняв одно из самых видных мест, на какое только мог претендовать человек его происхождения, и став ни много ни мало старшим подьячим в Посольском приказе. Когда на Москву двинулся первый Лжедмитрий, перебежал к нему и получил уже чин думного дьяка. После смерти последнего тут же присягнул Шуйскому, затем предал и его. Впоследствии он стал сторонником короля Сигизмунда и даже на какое-то время прижился при польском дворе, однако после заключения мирного договора был вынужден вернуться на родину.

В принципе вполне обычная история для тех лет, но все же Грамотину удалось выйти из ряда. От прочих представителей правящего класса в России он отличался тем, что безоговорочно принял польский образ жизни, выучился их языку и даже вести себя старался будто был природным шляхтичем. Поговаривали даже, что прогрессивный дьяк на чужбине тайно принял католичество, но тут никто свечку не держал.

Поскольку я в то время издал указ о прощении всех перебежчиков, если те сложат оружие и вернутся в Россию, Грамотин на полном серьезе претендовал на возвращение на свою прежнюю должность в Посольский приказ, тем более что за него выступали и Филарет, и Шеин, и многие другие представители знати. Но тут, что называется, нашла коса на камень.

Во внешнеполитическом ведомстве мне нужны были стопроцентно верные люди, и потому его главой остался Клим Рюмин, а ушлый дьяк получил иное назначение, благо дел в приказе хватало.

– Отчего бы и нет, – кивнул я.

– Зелена вина, государь? – ретиво взялся за выполнение обязанностей стольника Грамотин.

– Благодарю, но в дороге я не пью крепких напитков, так что лучше кваса.

– Как вам будет угодно, – поклонился тот, не подав и вида, что обескуражен простонародными вкусами своего царя.

На еду я тоже не слишком налегал, а потому после легкого обеда мы, против обычая, отправились не спать, а осматривать город. Меньше всего времени занял кремль. Было видно, что за крепостными стенами и башнями здесь следят, пушки находятся на своих местах, и есть даже полдюжины совсем новых, чугунного литья с клеймами мануфактуры Ван Дейка. Стрельцы и пушкари дело свое знают, а арсенал полон. В общем и целом тут все понятно. Возможность нападения вполне реальна, и на безопасности никто не экономит.

Для приема беженцев из Европы тоже все было более или менее готово. Построено несколько больших сараев, способных принять на первое время сотни две людей, созданы запасы продовольствия на такое же количество народу. Значит, администрация ворон не ловит, что радует, и радует весьма.

– Изрядно, – похвалил я зардевшегося дьяка.

– Помимо того, ваше величество, – принялся хвалить себя Грамотин, – я лично наметил несколько мест, где можно поставить городки для ваших иноземных подданных. Чтобы земля была добрая, и лес рядом для стройки, а также речка. Плохо только, что не ведаю, кто именно сюда прибудет, а то бы выбрал лучше.

– Ты о чем?

– Ну как же, – только что не всплеснул руками чиновник. – Если все больше пашенные будут, это одно, а если мастеровые или купцы, так совсем иное. Уж я писал в приказ, чтобы уточнить, да разве ответа дождешься?

– Не отвечают, стало быть? – усмехнулся я, услышав уж больно явный намек на то, что без него работа в приказе встала.

– Боюсь, что не только мне, – многозначительно отозвался дьяк.

– Иван… как бишь тебя по батюшке?

– Тарасов сын, – облизнул внезапно пересохшие губы чиновник.

– Так вот, Иван… ты, если что сказать хочешь, так прямо и говори. Нечего вокруг да около хороводы водить, я этого не люблю.

– Государь, – начал тот, лихорадочно блестя глазами, – известно ли вам, что среди черных людей зреет недовольство?

– Чем именно?

– Прибытием большого количества иноземцев. Сами знаете, народ наш темен и непросвещен, а потому склонен ко всякого рода суевериям…

– Конкретнее, – перебил я его. – Кто чем недоволен и кто к чему склонен?

– Да все по-разному. Простые мужики опасаются, что всю добрую землю немцы займут, а их похолопят. Ремесленники боятся, что иноземные мастера будут искуснее их и все заказы отберут. И купцы туда же, вот, мол, дадут чужеземным негоциантам льготу, так мы все по миру и пойдем. Попы и те народ подзуживают, дескать, пустим в дом иноверцев, так они нас в латинство введут!

– В приказ писал, говоришь? – нахмурился я.

– Писал, да что толку, – махнул рукой Грамотин. – Пока господин Рюмин в Москве был, еще как-то шевелились, а теперь и вовсе молчат, будто чурбаны стоеросовые!

– А напиши-ка, Иван сын Тарасов, для меня лично все, что знаешь. Подробно и обстоятельно, а я на досуге почитаю.

– Так готово уже, – вытащил из-за пазухи грамотку дьяк.

– Ты гляди, какой предусмотрительный! – усмехнулся я, но бумагу принял. – Ладно, веди дальше, показывай!

Последним по порядку, но не по значению объектом для инспекции стала кузнечная слобода. Дело в том, что с момента основания Серпухов был весьма значительным центром металлургии и оружейного дела. Не таким большим, конечно, как прежде была Устюжна или теперь стала Тула, но все же серпуховский уклад[26] был известен и ценился по всей Руси.

Мануфактур, правда, еще не завели, но добрых мастеров хватало. Одни ковали холодное оружие всех видов, другие занимались бронями от совсем простых кольчуг до полных доспехов, богато изукрашенных золотой и серебряной насечкой. Имелись также пищальники, хотя и совсем немного. Делали они, кстати, уже не пищали, а настоящие мушкеты по образцу, присланному из Пушкарского приказа.

Собственно, то же касалось и производителей холодного оружия. Хочешь, чтобы казна купила у тебя саблю и бердыш? Будь добр, выполняй требования заказчика. Нововведения, хоть и со скрипом, постепенно внедрялись в повседневную жизнь, медленно, но верно изменяя ее.