Троя против всех

– Да? Ну вот… А я вчера этого угля целый мешок купила! Что же мне теперь, все выбрасывать? На, вот тебе пакетик. Дарю.

Я засмеялся, Джамила засмеялась вслед за мной. Массируя мою ногу, она надавила так сильно, что я чуть не вскрикнул. Изо всех сил напряг мышцу, чтобы не было так больно.

– Ой, прости, прости, я тебя слишком сильно тискаю. Признавайся, ты плохо обошелся со своей девушкой? Вот тебе наказание. Да нет, шучу, ты, кажется, хороший мальчик. Слушай, а ты не знаешь, что надо делать с фибромой?

– С чем?

– С фибромой. Это такая штука внизу живота, там, где все женское. Я сначала думала: рак. Но потом мне сделали рентген и сказали, что это фиброма. Что мне с ней делать? Удалить? Боюсь. Я из‐за нее забеременеть не могу, а удалить боюсь. Мы с ней вроде как давние друзья уже. Помню, мы с бойфрендом… то есть с бывшим бойфрендом занимались сексом, и я у него спрашиваю: ты там чувствуешь что-нибудь странное? А он такой: нет, не чувствую. У нас про таких говорят «матумбу»[44]. А расскажи мне про свою работу.

– Работа как работа, даже не знаю.

– А что ты любишь делать в свободное время? Например, приглашаешь когда-нибудь девушку в бар? А в Нью-Йорк когда поедешь? Привезешь мне оттуда орехи, которые выглядят как человеческий мозг?

– Грецкие? Разве их тут нет?

– По-моему, нет. Хочешь пощупать мою фиброму? Только мне для этого надо лечь. Ты встань, а я лягу. Надо лечь, чтобы лечиться…

– Но я же не врач…

– Все равно. От тебя исходит хорошая энергия.

Я слез с массажного стола, запахнул халат. Джамила легла на мое место. Задрала кофту, чуть приспустила юбку.

– Дай руку. Вот здесь. Чувствуешь?

– Чувствую, – соврал я. – Хочешь, помассирую?

– А это поможет?

– Не знаю.

Повторяя про себя, что ничего хорошего из этого не выйдет и надо срочно взять себя в руки, я попытался представить себе дом, в котором живет Джамила. Небось где-нибудь в муссеках. Одна из тех халуп из необожженного кирпича, крытых листами старого оцинкованного железа. Циновочная занавеска вместо двери. Внутри – кровать или просто матрац на земляном полу, а рядом – мешок с активированным углем от всех болезней. Ни на что другое воображения не хватило.

– Слушай, Джамила, а сколько тебе лет?

– Тридцать четыре, а что?

– Странно, ты выглядишь гораздо моложе.

– Не выгляжу я моложе, – засмеялась Джамила. – Просто здесь темно, и ты не можешь меня как следует разглядеть. Вот смотри. – Придвинувшись ко мне, она скорчила смешную рожицу. – Ну как?

– Двадцать три, максимум двадцать пять.

– А знаешь, у меня есть и другая работа кроме этой. Рассказать? Я руковожу компанией, которая занимается поставкой школьных принадлежностей. Я не хвастаюсь, просто рассказываю.

– И какую из двух работ ты больше любишь?

– Ту. Но у этой тоже есть свои преимущества. Например, теперь у меня появился дружок из Нью-Йорка, и я этому рада.

– Я тоже рад.

– Да нет, ты небось будешь потом рассказывать своим нью-йоркским друзьям, какая чокнутая массажистка тебе попалась в Луанде. А ты завтра придешь ко мне на массаж?

– Вряд ли. Завтра меня в этой гостинице уже не будет.

– Ну, тогда пока. Спасибо, что ты такой приятный молодой человек.

– Тебе спасибо. – Я подошел к шкафу, порылся в кармане упавших с вешалки брюк, вытащил бумажник и протянул Джамиле чаевые.

– Благодарю, – сказала она деловым тоном и быстро вышла из комнаты.

В следующий раз я увидел ее, когда вышел в предбанник. Она болтала с другой девушкой, выглядевшей еще моложе, чем сама Джамила. Завидев меня, вторая девушка подошла к администраторской стойке и забарабанила по клавиатуре кассового аппарата.

– С вас пятнадцать тысяч кванз.

Я снова полез в карман брюк, из которого немедленно выпал подаренный мне пакетик активированного угля. Я улыбнулся Джамиле, на что она подчеркнуто сухо сказала «адэуш»[45]. Потом мы столкнулись в коридоре и поглядели в разные стороны, делая вид, что не замечаем друг друга. Но боковым зрением я заметил (или мне показалось, что заметил), как она украдкой бросила на меня быстрый взгляд.

Вернувшись к себе в номер, я открыл почту и увидел сообщение от Лены: «Мама умерла».

Глава 10

Гастрольные приключения начались почти сразу. Отрекомендовавшись асом-водителем, Колч сел за руль внедорожника «форд-бронко», одолженного у Хьюза-старшего (то ли с его ведома, то ли без), а Пита определили в штурманы. Оба они, водитель и штурман, изрядно справлялись со своим делом, но уехали недалеко: километрах в пятидесяти от Олбани у них кончился бензин. Еще перед выездом штурман Пит заметил, что стрелка бензобака тревожно подергивается в окрестностях нулевой отметки. Однако водитель и предводитель Колч рассудил, что им сейчас не до заправки – хватит задержек, и так весь день провозились со сборами, с динамиками и барабанами Клаудио, которые так и не удалось впихнуть, так что придется ориентироваться на месте, то ли напрокат брать, то ли что, но это фигня, не суть, а суть в том, что вон уже темнеет, а он, Колч, не дальнобойщик, чтобы рулить всю ночь, пока они, суки, будут дрыхнуть, он вообще, сука, скоро никуда не поедет, так что, если они хотят попасть в гребаный Торонто, выезжать надо сию минуту, а заправиться они всегда успеют, бензоколонки на каждом шагу. Против такой риторики возразить было нечего, и все безропотно погрузились в хьюз-мобиль. Когда же эта старая махина, измученная нехваткой горючего и избытком музыки Sheer Terror, забилась в голодных конвульсиях, Колч отчего-то страшно развеселился и, до упора выжимая педаль газа, завопил нечто вроде «Едем-едем на лошадке, но, но, но!». «Day by day you pave the way», – подпел ему вокалист из Sheer Terror, после чего вся музыка разом заглохла. Стоп машина. «Где это мы, Пит?» Тусклый свет, припорошенная равнина с редкими мачтами сухостоя, больше ничего.

Когда Вадику было одиннадцать лет, он срисовал с открыточной фотографии пейзаж под названием «Русская зима» и подписал свою версию корявым детским почерком: «Токсово». Это было сразу после переезда в Америку, и идиллические картины пригородной местности, где они с родителями по выходным катались на беговых лыжах, а потом пили чай с бутербродами в привокзальной сторожке, были еще свежи в памяти. «Ленинградская область! Как хорошо, что ты все это запомнил», – умилялась мать Вадика, разглядывая шедевр и не догадываясь, что он был всего лишь старательной копией шаблонного пейзажа с советской открытки. Снежное поле, бледное небо, в небе – две-три галочки птиц да пара ровных линий, проведенных между столбами, словно воздушная лыжня, зеркальное отражение той лыжни, по которой они бегали каждое воскресенье. Теперь эта картинка висит дома у Гольднеров в «Вадиной» комнате, где никто никогда не жил, потому что дом был куплен уже после того, как Вадик поступил в колледж и уехал в Покипси. Элисон, которой в новом доме досталась самая маленькая из спален, нарекла пустующую комнату брата «The Damian Goldner Memorial Museum» и даже повесила на дверь соответствующую табличку, за что была крепко наказана. Как же давно все это было, сколько жизней назад! Два или три раза в год, приезжая к старикам на праздники, Вадик посещает свою детскую комнату-музей. На глаза ему попадается «Токсово», и он поражается обманчивости восприятия: ведь пейзаж, срисованный с открытки одиннадцатилетним художником, напоминает ему теперь не давно забытую русскую зиму, а зиму в Северном Нью-Йорке. То самое место, где они когда-то застряли по пути на гастроли в Торонто.

«Ну что, камень-ножницы-бумага?» – невозмутимо предложил Колч. Три «бумаги» обернули камень-кулак Клаудио, и барабанщик потащился с пустой канистрой за горизонт в поисках бензоколонки.

Этого Клаудио привел в группу Колч, недолюбливавший Дэйва («Твой толстожопый друг, по-моему, вообще не знает, что такое двойная бочка, а у меня есть чувак, который на барабанах хуярит лучше, чем Ларс Ульрих»). Но Вадик знал Клаудио задолго до того, как с ним познакомился Колч: они с Вадиком вместе учились в классе у мистера Бэйшора. Тогда Клаудио носил длинные волосы, глядел на мир исподлобья и ненавидел всех, кроме некрасивой девушки по имени Донна, с которой он целовался на переменах. Сам он был приземистый и косматый, с волчьей злобной искоркой в глазах – точь-в-точь дикарь Тонга из «Знака четырех». Потом Донна забеременела, и оба они бросили школу. И вот он стал их ударником. Уже не косматый, а бритоголовый; уже не такой забитый, но еще более злобный, чем раньше. Не дикарь Тонга, а просто латиноамериканец вполне уголовного вида. Кроме того, он был теперь молодым отцом и начиная с шестимесячного возраста таскал своего сына на все хардкоровские концерты («Пускай привыкает. Вырастет, станет музыкантом, как его папа»). Надо сказать, на барабанах он и вправду играл неплохо.

В прошлой жизни, будучи одноклассниками, Вадик и Клаудио не обмолвились ни словом. А теперь они играли в одной группе и болтали по-приятельски – по крайней мере, в присутствии других; когда же они оставались наедине, Клаудио поглядывал на Вадика все с той же волчьей искоркой, а Вадик на Клаудио – с плохо скрываемым страхом. Они хорошо помнили друг друга в прежней ипостаси, в другом контексте, где Вадик был любимчиком Бэйшора, а Клаудио – двоечником, мечтавшим взорвать школу или перестрелять всех, включая Бэйшора и Вадика. Единственным, к кому этот социопат благоволил, был Пит Хьюз.

Пита любили все и всегда. Кроме матери Вадика. В то время Гольднеры ничего не знали о друзьях сына, никогда их не видели и, кажется, имели весьма смутное представление о том, где и как он проводит основную часть времени. Вадик изо всех сил старался держать их в неведении. Даже в ту пору, когда он появлялся дома не чаще чем раз в неделю, они терпеливо выслушивали его вранье про какие-то школьные походы и тому подобное. Разумеется, они не верили ни единому слову, но, по-видимому, просто не находили в себе сил сражаться. Эмиграция и так выжала из них все соки, а тут еще эта подростковая придурь. Словом, на него махнули рукой. И все же, если бы родители хоть раз увидели тех выродков, к чьей стае Вадик прибился, они наверняка бы заперли его в комнате и никогда больше не выпускали. Как, например, представить им того же Брайана Колча с его саморазоблачающей татуировкой «sick fuck», набитой крупным готическим шрифтом в области яремной вены? С его замашками беспризорника и странной дикцией, которая объяснялась тем, что язык у него был проколот в трех местах и металлические штанги все время стукались о резцы? Но долговязый Пит Хьюз был сама интеллигентность, и Вадик решил, что ничего худого не случится, если он пригласит его в гости.

– Правда хороший? – спросил он у матери, когда Пит ушел.

– Не знаю, – пожала плечами мама, – в Союзе о таком человеке я бы подумала, что он – стукач.

Недавно Вадик узнал, что Пит перебрался в Вашингтон и занимается там каким-то профсоюзным организаторством.

***

Клаудио вернулся чуть ли не за полночь: путь до бензоколонки и обратно занял больше трех часов.

– Не, ну вот, что за херня, – возмущался Колч, – где это видано, чтоб до ближайшей заправки было как до луны? Глухомань хренова!

– Сиди уж на тихой стороне жопы, – посоветовал Клаудио и, отобрав у Колча ключи, сел за руль.

К утру они были уже в Торонто, а на следующий вечер отыграли полуторачасовой концерт в подвале чьего-то загородного дома. Никакой группы Chokehold там не было и в помине, но народу собралось прилично. Человек тридцать–сорок. Это была совершенно другая публика, чем в Нью-Йорке. Вместо бритоголовой шпаны в шароварах и майках-алкоголичках – благовоспитанные, хоть и несколько странные канадские ребята, не на шутку обеспокоенные засильем консюмеризма и ущемлением прав животных. Из двух трактовок фразы «Eats shoots and leaves» они признавали только одну, характеризующую травоядных. Для этих мальчиков и девочек даже Вадик с Питом Хьюзом олицетворяли нечто устрашающе-брутальное. Глядя на них, Вадик вспомнил рассказанный Славиком анекдот о встрече двух советских панков. Один панк – из Питера, другой – из Эстонии. «Да, – говорит эстонский панк, – я слышал, что в Питере тоже есть панки… только они там какие-то грязные…»

После концерта хозяин дома предложил им заночевать в гостевой комнате, где, по его словам, совсем недавно останавливались музыканты из группы «108». Кажется, они были кришнаитами. Страшно подумать, какие вайшнавские ритуалы они выполняли во время своего постоя. Во всяком случае, запах в комнате стоял такой, что гастролеры из Трои предпочли потратить концертный сбор на номер в каком-нибудь дешевом мотеле. Как и следовало ожидать, там пахло ненамного лучше. Спасаясь от всей этой вони, Вадик заперся в душевой и провел там больше часа, периодически выкрикивая что-то грубое в ответ на стук в дверь и назойливый вопрос Колча, не принести ли ему резиновую уточку.

Ничто, кроме звука пожарной сирены, не могло заставить Вадика прервать его водные процедуры. И он раздался – глухой звон пожарного колокола, какой можно еще услышать только в самых старых и пыльных гостиницах мира. За ним последовал чей-то возглас: «Держите! Он украл все паспорта!» Первая мысль была о Клаудио: Вадик так и знал, что этот ублюдок что-нибудь натворит… Но, выскочив из душевой (нежное облако пара, полотенце в качестве набедренной повязки), Вадик увидел незнакомого парня, несущегося по коридору прямо на него, и услышал голос Колча: «Лови его, Дарт, лови суку!» Вадик изобразил хватательное движение, но беглец сделал крутой поворот и бросился вниз по лестнице.

С террасы на втором этаже Вадику было видно, как грабитель выбежал в вестибюль и как Пит Хьюз, ринувшись ему наперерез, сшиб парня с ног за секунду до того, как тот должен был оказаться за дверью. В этот момент подоспели Колч и Клаудио. Воспользовавшись тем, что противник – в партере, они принялись бить его ногами, причем делали это так сосредоточенно и слаженно, что можно было подумать, будто они тренируются в спортзале. Никакой слепой ярости, один хладнокровный профессионализм. Клаудио, явно более опытный, даже умудрялся давать Колчу советы по части техники: «Не бей в одну… Брай!.. не бей… в одну… точку…» Наконец, выбившись из сил, они отступились от своей жертвы. Колч прислонился к стене, съехал на корточки. Клаудио стоял, упершись руками в колени, как спринтер после стометровки.

– Слушай, что тебе говорят, – наставлял Клаудио, тяжело дыша, – не долби, понял?

– Сам знаю.

– А чё в одну точку долбил?

– Я не в одну, я в разные, – вяло защищался Колч. – Эй, Корпус мира, – обратился он к Вадику с Питом, – мы потели, значит, переговоры вам вести. Разделение труда.

– Переговоры?

– С полицией объясняться, – внес ясность Пит. – Не переживай, я знаю, как с ними надо говорить.

Когда подъехала полицейская машина, Пит вышел ей навстречу, минут пять общался с ментами, после чего те зашли в мотель и забрали окровавленного парня, не сказав тем, кто его бил, ни слова. Потом они еще долго отирались в вестибюле, связывались с кем-то по рации, заполняли какие-то формы в отрывном блокноте, похожем на тот, что обычно служит для чеков и квитанций. Вадик вернулся в номер, расстегнул чехол от гитары, проверил внутренний карман – паспорта были на месте. «Он обокрал три соседних номера, – пояснил Пит, – до нас не успел добраться. Так что мы, считай, просто добрые самаритяне. Заодно и ментам услужили: они его, оказывается, разыскивали».

Больше всего в этой истории Вадика поразил Колч. Пит и Клаудио вели себя ровно так, как от них и ожидалось. Но Колч! Живешь с человеком бок о бок и думаешь, что имеешь дело с добродушным вруном-раздолбаем, как вдруг выясняется, что перед тобой сущий гангстер. Глупо сравнивать себя с ним, это Вадик понимал. Но никак не мог избавиться от обидной мысли: он бы так не сумел. Сравнение напрашивалось по той простой причине, что они были похожи: примерно одного роста и телосложения, даже в чертах лица нечто общее. Не братья-близнецы, конечно, но, возможно, дальняя родня. Глядя на Колча, можно было предположить, что его предки (Колчины? Колчинские?) были выходцами из какого-нибудь украинского местечка. Человека, выросшего в среде, где принадлежность к определенному этносу или вероисповеданию возводится в добродетель, если ему впоследствии посчастливилось вырваться из этой среды, должно мутить от знакомого с детства пристрастия к опознаванию «наших». Но каким бы космополитом ты себя ни мнил, избавиться от племенного инстинкта не так-то просто. Короче говоря, Вадик умудрился вбить себе в голову, что они с Колчем одной крови. И только сейчас, увидев, как Колч избивает незадачливого грабителя (ни дать ни взять Джо Пеши в фильме «Славные парни»), Вадик сообразил, что выдуманный им образ имеет весьма отдаленное отношение к реальному Колчу.

После ухода полиции они с Клаудио о чем-то весело шушукались, сидя на лестнице, а Вадик с Питом, вернувшись в номер, забрались в спальные мешки и пытались заснуть прежде, чем темнота огласится клокочущим колчевским храпом. Но ровно в тот момент, когда Вадик уже начал было погружаться в сон, Колч вломился в номер и бесцеремонно зажег свет. Его физиономия расплылась в довольной улыбке.

– Слышь, Дарт, а правда, что у тебя в школе, где вы с Клаудио раньше учились, была кликуха Голый Драго?

– Иди ты в жопу, я сплю.

– Ладно, ладно… Не, а все-таки мне интересно. Клаудио говорит, ты там в вашей старой школе кого-то за эту кликуху отпиздил так, что у него потом вся морда была наперекосяк. Это правда?

– Нет, конечно. Я же «Корпус мира». Как я мог кого-нибудь отпиздить?

– Вот я и удивился. Ладно, Дарт, не грусти. Если я того мудилу встречу, который тебя с кликухой буллил, он у меня точно костями срать будет.

***

Впервые оказавшись в другой стране (кроме Вадика, ни один из участников группы Error Of Division никогда не бывал за пределами Северного Нью-Йорка), они коротали время в лучших панковских традициях: вместо культурной программы, экскурсии по городу, похода в музей и тому подобного развлекались мелким хулиганством. Подпиливали ножки у кровати в гостиничном номере, выкручивали лампочки в коридоре, лили воду на головы старушек, проходивших под окнами. Все это вредительство казалось им невероятно смешным. Будет что вспомнить: как удирали от полицейского на скейтбордах и Колч, почему-то решивший, что в Торонто, как и в Квебеке, говорят по-французски, дразнил запыхавшегося преследователя квазифранцузскими выкриками «Ле пьё! Ле пьё!». Как питались чипсами и орешками из вендинговых автоматов и Пит объяснял Вадику смысл выражения «правительственный сыр» (в свое время, вследствие чрезмерных субсидий молочным фермерам, в США наблюдалось перепроизводство сыра, и кто-то из президентов, кажется Рейган, ввел новую социальную программу: излишки сырного производства выдавались малоимущим семьям). Как проснулись среди ночи от ритмичного грохота и поняли, что не время спать, надо спешить к новым приключениям.

– Дарт, а Дарт, просыпайся, Дарт! Слышишь музон?

– Ну, слышу.

– Знаешь, что это такое? Рейв! И я даже знаю где. В клубе Government, в двух шагах отсюда. Мне вчера один торчок на улице флаер дал. У них там Фрэнки Боунс, Адам Икс, Бэд Бой Билл, все звезды, короче.

– Ну и чё? Мне рейв по барабану, я хардкор люблю.

– Да-арт, – протянул Колч с видом училки, огорченной поведением любимого ученика, – у тебя узкий кругозор, я это знаю. И я, как твой друг, чувствую за тебя ответственность. Я должен заняться твоим образованием. Мы приехали в другую страну, понимаешь? У них тут своя культура. Нам надо в нее вникнуть.

– Тебе надо, ты и вникай, а я сплю, – отпирался Вадик, но сна не было ни в одном глазу, и, машинально поддерживая шутовской спор с Колчем, он уже наспех натягивал безразмерные джинсы JNCO, которые носили как хардкорщики, так и рейверы.

Будет что вспомнить: как великий Бэд Бой Билл, оказавшийся человеком средних лет с неподвижным лицом и бержераковским носом, крутил отчаянный хаус на шести проигрывателях одновременно; как толпы фанатов с расширенными зрачками завороженно сосали сóски, свистели в свистки, следили за круговертью светящихся палочек, неустанно колыхались в такт однообразному ритму, а самые заядлые состязались в умении танцевать ликвид. И как Колч с Вадиком тоже полезли в центр круга, чтобы продемонстрировать танцевальное мастерство, но вместо ликвида у них получался все тот же дикий хардкор-данс. «Рукомашество и дрыгоножество», так называл танцевальные экзерсисы Вадика Гольднер-старший, почерпнувший все свои бонмо у Стругацких, Булгакова и Ильфа с Петровым. Канадские поклонники Бэд Бой Билла, хоть они, скорее всего, не читали Стругацких, придерживались того же мнения насчет хореографических достоинств хардкор-данса, что и отец Вадика. От них с Колчем шарахались, кто-то даже пригрозил вызовом полиции. Тем временем Клаудио, закинувшись экстази, превратился в совершенного милягу: лез обниматься и задушевничать с Вадиком, говорил, что хотел бы сойтись покороче, ведь они оба «беженцы из Матаванды» и к тому же теперь у них общая группа, замечательная, между прочим, он не сомневается, что у них впереди большое будущее, но очень важно, чтобы успех не вскружил им головы, помнить, кто они и откуда, помнить, что они – братья, Вадик и Клаудио, Брайан и Пит, и вот это братство важнее всего на свете. Время от времени Клаудио прерывал свой поток сознания ради драматического жеста. Прикладывая руки к груди, он повторял странную фразу, которая, по-видимому, должна была подчеркивать значимость вышесказанного: «Искренне ваш Клаудио». В другое время он, вероятно, сказал бы просто «бля буду», но сейчас ему хотелось высокопарности, и он старался как мог. Вадик не возражал, ему нравился этот новый Клаудио, добрый и глупый, он был куда симпатичней обычного молчаливо-звероватого Клаудио. И вообще все было хорошо, если не считать одной неприятной мысли: через пару часов им надо будет выписываться из мотеля и ехать домой. Кто поведет хьюз-мобиль?

– Конечно, я, – успокоил миляга Клаудио. – Вы все сейчас после бессонной ночи начнете отрубаться. А меня еще хорошо тащит экстази, я полон энергии. Сейчас заедем на заправку, я там еще кофе себе куплю, и будет кайф.

– Ты уверен? Нам вообще-то шесть часов ехать.

– Конечно, уверен. Для меня сейчас эти шесть часов – раз плюнуть. Отдыхайте, ребята, спите себе спокойно. На границе я вас разбужу, сделаете ручкой погранцам и можете спать дальше.

Звучало заманчиво и, стало быть, убедительно. Убедителен был и Колч, когда утверждал, что в машине никогда не уснет, ибо спит он только лежа на животе (это было правдой). Он, Колч, выступит в роли неусыпного штурмана. Однако через несколько минут, когда все погрузилось в тишину, Колч захрапел на переднем сиденье. Оставалось надеяться, что водитель не последует его примеру. Заснули и Вадик с Питом.

Клаудио сдержал слово: разбудил их на границе. Пограничник, у которого тоже был весьма помятый вид, пропустил их, даже не заглянув в документы. Вадик подумал, что на всякий случай лучше не спать. Следить за дорогой. Следить, чтобы Клаудио не свернул куда-нибудь не туда. Но через несколько минут он уже снова клевал носом. По встречной промчался школьный автобус, только не желтого цвета, а белого с синим – полицейская раскраска. В таких автобусах перевозят заключенных. Интересно, что имел в виду тот, кто придумал развозить заключенных в школьном автобусе? Уподоблялась ли в его понимании школа тюрьме или тюрьма – школе? Если это был завзятый либерал вроде отца Пита Хьюза или мистера Бэйшора, то – первое, а если консерватор вроде Деанджело – то, конечно, второе. Но скорее всего это был какой-нибудь робот-чиновник, который ни о чем таком не думал вовсе, просто выполнял задачу: требуется найти транспортное средство.

Школьный автобус для заключенных – вот первая из подробностей, никак не связанных с главным происшествием того утра и все же накрепко спаянных с ним по какой-то странной логике сновидения. Вадик полуспал, прислонившись к стеклу, ему полуснился автобус. И в это время хьюз-мобиль, чей водитель уснул вместе с пассажирами, выехал на разделительную полосу, ударился об ограждение, отлетел от него рикошетом, завертелся, как фигуристка на льду, ударился обо что-то еще, слетел с обочного пригорка, перевернулся в воздухе и встретил смерть в овраге, где пахло сыростью и скунсом, среди прочего металлолома.

Все это заняло несколько секунд, но, пока они были в воздухе, Вадик успел вспомнить резиденцию для пациентов, перенесших сильную черепно-мозговую травму. Резиденция называлась Sunny Meadow – «Солнечная лужайка». Год назад Вадик подрабатывал там сиделкой, вытирал слюни инвалидам, глядя на которых невозможно было поверить, что до аварии (или до инсульта, менингита, неудачной попытки самоубийства, но чаще всего – аварии) они были нормальными людьми. Об их прошлой жизни свидетельствовали фотографии на ночных столиках, и от разницы между теми, кто был запечатлен на фотографиях, и теми, за кем Вадик ухаживал, по спине шли мурашки. Вот что вспомнилось Вадику во время полета. Наглядная иллюстрация к неутешительной мысли: «Через несколько секунд я могу стать одним из них». Но все обошлось, он отделался легким ушибом и сильным испугом, остальные тоже. Выкарабкавшись из-под груды железа, они дождались полиции; те заполнили рапорт и даже подбросили безлошадных музыкантов до ближайшей остановки рейсовых автобусов Greyhound.

Потом они ждали автобуса на автовокзале, который выглядел бы совсем заброшенным, если бы не другие ждущие: пара деревенского вида мужичков (по-английски таких называют «хиллбилли») и пара индийцев. Последние тихо и настойчиво переговаривались на одном из многочисленных наречий Индийского субконтинента.

– Это вы откуда такие будете? – поинтересовался без малейшей враждебности один из хиллбилли.

– Индия. Мы из Индии, – неожиданно громко ответил индиец.

– А-а-а, – грустно протянул хиллбилли. Было видно, что ответ ничего для него не прояснил. – И на каком же у вас там языке говорят? Небось на испанском?

Когда они наконец добрались до Трои, Колч предложил отметить их путешествие и давешнее новорождение татуировками. Он может набить хоть прямо сейчас, у него все с собой. Так у Вадика появилась первая и последняя в жизни наколка: «EOD» красивым готическим шрифтом. Символ того прочного братства, которое проповедовал Клаудио под экстази. Теперь это – навсегда. Хотя сама группа Error Of Division, как и следовало ожидать, вскоре распалась.

Глава 11

На похороны Лениной матери я не попал, зато попал на поминки, которые устроили не сразу после похорон, а через неделю – в одном из тех русских ресторанов Шипсхед-Бея, которые мы с Леной всю жизнь на дух не переносили. Поначалу я вообще сомневался, стоит ли мне ехать: с тещей у нас никогда не было взаимопонимания, а с тех пор, как мы с Леной разошлись, – тем более. Поэтому я не был уверен, обрадуется ли моему присутствию сама Лена. В глазах ее матери я, вероятно, был чудовищем. Да и мое отношение к покойнице, в которой я, если уж говорить начистоту, видел глупого и мелочного манипулятора, не было секретом, хотя я всегда старался сдерживаться. Так с какой стати я припрусь сейчас, буду лицемерить, произнося надгробные речи, или, наоборот, отмалчиваться и мозолить Лене глаза? Меня уговорил Синди, чьи доводы сводились к тому, что вопрос «ехать или не ехать» вообще не стоит. «У вас нет выбора, Дэмиен, сколько бы вы ни уверяли себя, что он есть. Вы должны поехать, вот и все. Вы сами это прекрасно знаете, как знаете и то, что, не поехав, обречете себя на бесконечные уколы совести и прочую ерунду. Мне это тоже важно, поскольку ваше эмоциональное благосостояние прямым образом влияет на вашу продуктивность. Так что, как ваш начальник, я убедительно прошу вас или даже, если хотите, приказываю вам ехать. Выбора нет».

В итоге мои опасения не оправдались: Лена обрадовалась мне, как не радовалась, кажется, уже очень давно. Возможно, ее неожиданная благосклонность объяснялась тем, что ей самой было некомфортно на этих поминках, в окружении какой-то дальней родни, которую она не видела годами. Будто комба[46] в ангольской деревне. Я и не знал, что у нее так много родственников в Бруклине. Сколько я помнил, ни о ком из них ни разу не упоминалось, и я был уверен, что на всем белом свете у нее нет никого, кроме матери и бабушки. Но теперь меня представляли целой толпе незнакомых людей, каждый из которых приходился Лене каким-нибудь троюродным дядей или четвероюродным братом. Однако главным сюрпризом оказался тот, кто сидел во главе стола. Отец. Я даже не подозревал, что он существует. Думал: он либо умер, либо бросил их так рано, что Лена его никогда не знала. Но вот он тут, ее отец, живее всех живых, и я вижу, что они с Леной похожи как две капли воды. Значит, внешностью она в отца, а характером в мать. У отца характер не просто другой, чем у Лены и ее матери, а диаметрально противоположный. Все внимание застолья сосредоточено на нем, он поднимает тосты и произносит пафосные речи на ломаном английском (кое-кто из кузенов не владеет русским). «Итс кэннот билив, хау ви мит, вен ви из янг. Ай янг энд ши янг… Энд нау ай стил хиа энд ши воз нот…»[47] Лена, уже сильно выпившая, трубит мне в ухо, что папа у нее на самом деле довольно-таки успешный бизнесмен, хотя по нему и не скажешь. Он сейчас живет в Польше. Последний раз он приезжал в Америку, когда она была еще подростком. Она не ожидала, что он прилетит. Один из англоязычных кузенов перегибается через стол и начинает извиняться перед ней за поведение ее блудного отца:

– Твой папа – брат моего папы, и я чувствую, что должен извиниться перед тобой за то, что Эдвард – такой говнюк.

– Не надо, Сэмми, мне неприятно это слышать. Тебе Эдвард дядя, а мне он все-таки отец, каким бы он ни был.

– Но ты заслуживаешь лучшего, Элэйна, ты заслужила лучшего отца, чем Эдвард!

Я чувствую, что готов двинуть по морде этому Сэмми, если тот сейчас же не заткнется. Но внутренний прокурор уже тут как тут: по какому такому праву стал бы ты, Дэмиен, который, хоть и числится до сих пор мужем Элэйны, фактически давно уже таковым не является, бить ее троюродного или четвероюродного брата только за то, что тот выпил лишнего и несет ахинею? По какому праву, Дэмиен? Или ты забыл, что вообще не приехал бы на эти поминки, если бы тебя не вынудил твой босс Синди? И что по прибытии в аэропорт Кеннеди ты первым делом отправил сообщение не Лене, а своей любовнице Веронике? Из того, что Лена сейчас льнет к тебе потому, что ей одиноко, никак не следует, что ты вправе претендовать на законное место за этим столом. Ведь ты ей никто, как и все эти невесть откуда взявшиеся родственники, но только еще хуже. Потому что, в отличие от них, ты однажды дал ей повод надеяться, что будешь опорой ей и ее ребенку. Посмотри на этого придурка Эдика. Он был Лене таким же отцом, как ты – своему сыну Эндрю.

Пока я размышлял над тем, имею ли я право спасти Лену от натиска Сэмми, тот уже переключился на другой разговор. Теперь Сэмми держал за пуговицу некоего Алекса, врача-онколога из госпиталя Рокривер, безуспешно лечившего мать Лены с помощью лучевой терапии в последние месяцы ее жизни. Про этого Алекса было сказано, что он – друг семьи (то, что у их семьи имелись друзья, было для меня такой же новостью, как наличие многочисленных родственников). Говорили также, что Алекс не только врач, но еще и писатель, новый Чехов и Булгаков в одном лице. Мне он показался обычным маменькиным сынком. «Вот ты мне скажи как доктор, – донимал нового Чехова пьяный Сэмми, – почему дети болеют раком так редко, а взрослые так часто? Что есть у них, чего нет у нас? Ты понял, о чем я? Вы, медики, никак не можете вылечить рак. А ведь все, что нужно, – это присмотреться к детям, понял? Что есть у них, чего нет у нас?» Онколог Алекс отвечал с профессиональной невозмутимостью: вопрос интересный и безусловно важный, исследователи им вовсю занимаются последние несколько десятилетий. Кое-что уже выяснили. Например, про теломеразу, «фермент вечной молодости», как ее называют. Но вообще это как с машиной: пока машина новая, она ломается редко. А когда пробег уже за сто тысяч миль, поломки неизбежны. И Сэмми, ухватившись за этот трюизм, расписывал Алексу, какая классная тачка у его отца: на одометре под двести тысяч, а бегает, как новенькая. Факинг Додж, гроб на колесах, купленный в первый год эмиграции… Но ведь бегает же, не зная сносу! Просто надо разбираться, смотреть, что покупаешь…

– Хочешь повидать Андрейчика? – спросила Лена, отрывая меня от брезгливого подслушивания глупых чужих разговоров.

– Конечно, хочу.

– Тогда тебе придется заехать к нам в Вашингтон-Хайтс. Я оставила его дома с бабушкой.

Вскоре гости начали расходиться. Через час я уже сидел за рулем ее «тойоты-приус», и мы мчались по пустому Белт-Паркуэю. Одиннадцать вечера, все пробки давно рассосались. В Луанде, где никто не соблюдает дорожных правил и уличное движение сродни броуновскому, я не отваживался садиться за руль. Оказалось, я успел соскучиться по вождению. В какой-то момент нам на хвост сел раздолбанный пикап. Добрые полчаса этот пикап преследовал нас, не обгоняя, но и не отставая. Мне пришла в голову странная мысль, что тот, кто способен так упорно сидеть на хвосте, должно быть, хорошо умеет дружить. Ведь чтобы, однажды подружившись, никогда не терять человека из виду, нужно такое же неустанное внимание. У меня, как, наверно, у большинства людей, такого умения нет. В юности я легко заводил друзей, но никто из них не задержался в моей жизни надолго. Где сейчас мои друганы из Трои, которая против всех? Где университетская компашка? Может, конечно, это не я такой, а мир такой. Ни у кого нет возможности подолгу сидеть на хвосте. Ты либо обгоняешь, либо отстаешь. Причем иногда сам не очень понимаешь, отстал ты или обогнал. Так или иначе, ты всегда остаешься частью потока. Это и обескураживает, и утешает. Если же в твоей жизни возникают отношения, не вписывающиеся в общую схему, они непременно выбьют тебя из колеи, и вот ты уже на обочине, собираешь гвозди.