Троя против всех

Бедового Шона Брэйди в Трое знали все. Это он первым взял моду использовать в драке бандану с велозамком. В свои двадцать три он был законченным уголовником, одним из тех, кто мог ни за что ни про что избить человека до полусмерти, но всегда заступался за малявок вроде Вадика или Пита Хьюза – только потому, что они были частью хардкор-сцены. В жизни уголовника-рецидивиста Брэйди хардкор играл роль всего самого возвышенного – искусства, религии, идеала, которому надо служить и посвящать все свободное (то есть проведенное на свободе) время. Не будучи музыкантом, он тем не менее был своего рода знаменитостью, ключевой фигурой, примерно как Нил Кэссиди – среди битников. Разумеется, в полиции тоже все знали про Шона Брэйди, и неожиданный вопрос о знакомстве с ним не сулил ничего хорошего.

– Знаем, но не очень близко… – продолжал вилять Колч.

– Это мой младший брат, – перебила его капитанша. – Скажите, он тоже участвовал в драке?

– Не, Шон не дрался. Да и мы не дрались. Мы вообще не по этому делу, мы – музыканты.

– Конечно, музыканты, – оскалилась сестра Шона. – Это из‐за вашей музыки мой братец такой дикий. Хотите стать такими, как он? Милости просим. Музыканты. Ну, давайте пойте, что больше не будете. Я эту вашу песню наизусть знаю.

Но шарманку завели не они, а она. В течение следующих двадцати минут она что-то говорила с отрепетированной сталью в голосе – обвиняла, наставляла и под конец предупредила их, что если еще раз, если еще хоть один раз… Колч напряженно смотрел в пол, изображая покаяние, а Вадик с монашеским прилежанием раз за разом перечитывал памятку, висевшую над столом, за которым сидела их судия. Засим их отпустили.

– Добрая попалась, – сказал Вадик, когда они вышли на улицу.

– Ты шутишь? – вскинул брови Колч. – Сестра Шона Брэйди – известная сука. Специалистка по отбиванию почек.

– Ну, нас-то она отпустила.

– Видать, ты со своим русским акцентом ей приглянулся, ха-ха-ха. Может, она поклонница группы «Горки Парк»? Хэллоу, меня зовут Яков Смирнов из группы «Горки Парк», ха-ха-ха.

– В штанах у тебя «Горки Парк». Я, между прочим, молчал, это ты соловьем заливался про гипс да про кистень.

– Так я ж не знал, кто она такая. Когда она сказала, я чуть не усрался.

В общем, им повезло, если, конечно, верить россказням Колча про отбивание почек. За все время их дружбы Вадик так и не научился определять, чему у Колча можно верить, а чему нет. С Колчем вообще было ничего не понятно. Темная личность. Яркая и темная одновременно. Вся его биография была, как говаривал Пит Хьюз, «загадкой, завернутой в тайну, вложенную в китайское печенье с предсказанием». Для человека семнадцати лет у него был какой-то уж слишком богатый жизненный опыт. Разумеется, многие из его рассказов были чистейшей фикцией. Но и тех, которым находились свидетели, было более чем достаточно. Он лежал в психушке Four Winds, жил под мостом рядом с Коламбия-стрит, бомжевал и кочевал, нанимался на самые невероятные работы. Кем были его родители? Учился ли он когда-нибудь в школе? Ни школа, ни семья не фигурировали в его рассказах; казалось, все это просто не существует в его системе координат. А между тем именно с ним Вадику было проще всего найти общий язык, как будто Колч, как и сам Вадик, стал дикарем сравнительно недавно, а до этого был маменькиным сынком из семьи иммигрантов. На протяжении полутора лет они общались почти ежедневно, вместе ходили на концерты, вместе писали песни. Были, как сказали бы в Луанде, «dedo e unha» («палец и ноготь») – неразлейвода. Одно время Вадик даже жил в квартире, которую Колч снимал за бесценок на окраине Кохоуза, в подвале трехэтажного дома, кренившегося, как Пизанская башня.

Кроме них с Колчем, в этой конуре периодически квартировали еще пятеро или шестеро: весь состав группы Error Of Division плюс боевые подруги. Иногда там ночевал и Пит Хьюз. Спали вповалку на полу, мебели практически не было, а если что и было – бельем поросло: по всей квартире были разбросаны чьи-то пропотевшие шмотки. Вместо обоев или рок-н-ролльных плакатов на стенах висели многочисленные клочки серой изоленты: это вспыльчивый басист Джош то и дело продырявливал гипсокартон своим увесистым кулаком, а потом наспех заклеивал бреши.

Спать ложились в четвертом часу утра, причем Колч заявлял, что не может уснуть без колыбельной, и врубал альбом Sheer Terror. Казалось, свобода, за которую он так ратовал, была не что иное, как возможность непрерывно крутить тяжеляк на полной громкости, жить с этой музыкой в ушах каждую секунду.

– Слышь, Колч, может, выключим, пока спим-то?

– Зачем? Под Sheer Terror классно засыпать. Я понимаю, если бы там Bulldoze или 25 Ta Life, но Sheer Terror – это ж почти колыбельная!

К полудню Вадик просыпался от приятного запаха: это Пит Хьюз уже встал и готовит им всем завтрак на походной плитке. Оладьи с черникой. Недаром Брент говорил, что Пит им вместо мамы.

Строго говоря, их жилье не было сквотом, так как Колч все же вносил номинальную квартплату – по крайней мере, на первых порах. Он подрабатывал татуировщиком, звукоинженером, сессионным музыкантом, инструктором по скейтбордингу. За что бы он ни брался, все получалось сразу и здорово, но успех длился недолго: будучи человеком импульсивным и вдобавок невероятно ленивым, он быстро терял интерес к любому новому делу и, если его не увольняли за халтуру и прогулы, рано или поздно увольнялся сам. При этом он врал, что уже нашел новую работу, а когда находил ее, врал, что уже уволился. Вранье и игра на гитаре были единственными занятиями, к которым он никогда не охладевал. Ни в том ни в другом ему не было равных. Соратникам оставалось только гадать, есть ли у него в данный момент работа или нет; действительно ли он продолжает платить за квартиру или их выселят на будущей неделе (если только эта Пизанская башня не рухнет еще раньше). Правда, Вадик тоже подрабатывал и не то чтобы отдавал последнюю рубашку, но вносил посильную лепту в их гиблое дело.

Не обладая колчевскими талантами к музыке и нательной росписи, Вадик подвизался кассиром в супермаркете Grand Union, куда его пристроил товаровед Волик, троюродный дядя Славика. Это была единственная в жизни Вадика работа, которую он получил по «русским каналам». Длина каналов была минимальной, ибо, насколько Вадику было известно, все русскоязычное население Трои-Кохоуза состояло из его семьи да этого самого Волика. Тем не менее какие-то широкие связи у этого довлатовского героя безусловно имелись. Во время обеденного перерыва, сидя в подсобке, Вадик слушал, как товаровед разоряется по телефону. «Сеня, Сеня, ты им объясни, что от нас тут ничего не влияет… Да… А если будут залупаться, мы им покажем, где крабы ночуют… Так и скажи…» Особенно причудливо получалось, когда Волик старался произвести впечатление человека светского и образованного. Например, в общении с клиентами из Москвы: «А вы-то сами откуда будете? Из Москвы, да? Прекрасно! Как говорил Гиляровский, Москва и москвичи!» Когда разговор принимал серьезный оборот, Волик закрывал трубку ладонью, поворачивался к Вадику: «Слышь, Димон, твой перерыв давно кончился». Вадик дожевывал размокший бутерброд и плелся обратно к кассе.

Раз в месяц Вадик вручал Колчу примерно треть квартплаты; еще сколько-то доплачивали басист и ударник. Но ни у кого из них не было ни малейшей уверенности в том, что эти деньги попадали в руки домовладельцев, которых никто, кроме Колча, никогда не видел. И действительно: однажды после репетиции Колч сообщил давно ожидаемую прискорбную новость.

– Короче, это… прислали извещение. Говорят выметаться отсюда до понедельника. Суки, а?

– Какого хрена, Колч? Мы ж тебе деньги давали.

– Ну, я немножко не рассчитал бюджет…

– На бабу, что ли, потратил?

– Хуже… На «один девятьсот». Не, вы не подумайте, я не дрочил. Просто скучно стало, вот я и набрал чисто ради прикола «один-девятьсот-секс-чат». А там, короче, такая мымра к телефону подходит, страшная как смерть, по голосу слышно. И вся такая: «Бэйби… бэйби…» Расскажи, говорит, мне свои фантазии. Я часа три над ней прикалывался. А потом так – херак! – из телефонной компании счет приходит. Под тыщу баксов. Все бабло слил, ни хера не осталось. Думал, этот мудила лендлорд уже давно про нас забыл. Три месяца его не было, а тут нате. Вы мне, орет, за полгода задолжали. Да за такую хату он нам должен башлять, а не мы ему, верно? Ладно, не ссать. Мы ведь все равно уезжаем на гастроли.

– Какие еще гастроли?

– Да самые охуительные гастроли вообще! В Торонто. Будем выступать с Chokehold. Я уже обо всем договорился.

И вот они едут гастролировать: чудо-гитарист Брайан Колч, избавивший их от кармического бремени денег и квартиры; Пит Хьюз, заменяющий басиста Джоша, который с Колчем вдрызг рассорился; безумный барабанщик Клаудио, заменяющий вундеркинда Дэйва, которого недавно выгнали из группы; и Дэмиен Голднер, горе-вокалист, автор нескольких хитов, которых никто никогда не слышал. Дамы и господа, Error Of Division! За окном проплывают зеленые дорожные указатели, на них – гордые названия из новейшей истории Древнего мира. Итака, Рим, Сиракузы… Троя – против всех.

Глава 8

Первое время после разрыва с Вероникой я бодрился, убеждая себя, что это необходимый толчок, своевременная встряска и так далее. Но, зная за собой привычку сыпать звонкими клише всякий раз, когда моя адвокатская мысль заходит в тупик, сам не очень-то верил тем благозвучным фразам («переоценка ценностей», «жизненный рубеж»), которыми изобиловал теперь мой внутренний монолог. Какая к черту «переоценка ценностей»? Не в этом дело. Дело во мне. Когда в отношениях один человек более увлечен и страстен, чем другой, тот, что вовлечен меньше, оказывается в проигрышном положении: он невнимателен, не замечает мелочей или не придает им значения. А тот, который более страстен, замечает все и позже будет использовать эти мелочи как оружие, повод для ревности и обид, будет припоминать другому его забытые ошибки. В наших отношениях с Леной в этой «выигрышной» позиции оказалась она, а в отношениях с Вероникой – я. Все помню. И чем дальше, тем отчетливей понимаю: обида, даже самая беспричинная, живет, увы, дольше любви. Особенно беспричинная. И с этой обидой надо как-то иметь дело. Как-то жить с этим внутренним пожаром, не засыпая его песком клишированных сентенций. Тут вам не зал суда.

Возможно, она с самого начала диктовала условия, а я не замечал этого, так как был всецело поглощен спектаклем, в котором я играл улучшенный вариант себя. Именно что играл, когда рапортовал ей по двадцать раз на дню, рассказывая обо всем, что со мной происходит. Жил ради этого взгляда со стороны. Теперь же моя жизнь лишилась постороннего наблюдателя. Или наоборот: наблюдатель – не Вероника, а я сам – сделался еще зорче; актер играет роль еще старательней, живя вопреки своей брошенности, еще усердней доказывает что-то зрителю, хотя тот уже давно покинул зал.

Условия диктовала она, но теперь преимущество у меня: та переписка, которую она разом стерла из своего мессенджера, у меня осталась, отныне я ее единственный обладатель. Перечитываю и диву даюсь: там целый мир, целый язык. Поразительно, насколько быстро мы сблизились и как разом (по ее воле, конечно) отдалились, стали чужими, как будто последние полтора года были сном. Еще год назад мне пришло в голову, что мы на самом деле ничего не знаем о повседневной жизни друг друга, предпочитая выставлять напоказ как бы ее фейсбучный вариант. С тех пор эта мысль неотвязна: я совсем не знаю, кто такая Вероника, не понимаю ее психологию, а если и понимаю, то лишь в те минуты, когда ненавижу. Может, потому, что ненависти свойственно упрощение, а в упрощении есть своя правда. И все же мгновенная ясность ярости мало что дает: взгляд как будто проясняется, но тут же затуманивается ревностью. Я давно уже заметил, что не могу перестать ревновать Веронику ко всем и вся – кроме ее мужа Ричарда. Прежде со мной такого не случалось. Не то чтобы раньше я совсем не был ревнив. Но, скажем, Лену не ревновал никогда. А тут уж как-то чересчур, как будто эта любовь определяет себя исключительно через ревность, как у детей: хочется, чтобы Вероника все время была со мной, и только со мной. Правда же в том, что она досталась мне не по праву; что у меня никогда не было на нее никаких прав. И эта очевидная неправомерность моих претензий («неправомерность», говоришь? адвокатишка не дремлет!) только подстегивает мою обиду. После разрыва мне хотелось причинить ей боль, отомстить молчанием еще более упорным, внезапным и безразличным, чем ее молчание. Но это было, по-видимому, невозможно.

Итак, в наших прежних отношениях я изображал улучшенного себя. А какую роль в таком случае играла Вероника? Возможно, все дело в том, что это была именно та роль, которую в других отношениях неоднократно играл я сам. Узнаешь, Дэмиен? Она – это ты. Воистину близнец. Ее правда и твоя ложь – близнецы. Так тебе и надо. Это – справедливое возмездие за то, как ты обошелся со своей женой Леной. А как я обошелся с Леной? Разве она любила меня больше, чем я ее? Может, и любила. Но ведь и я любил когда-то Лену. Или мы просто держались друг друга так, как людям нашего происхождения и нашего круга свойственно держаться за любую стабильность, даже самую неподходящую?

Кто они такие, эти «мы», «люди нашего круга»? Конформисты. Конформизм дает нам, натурализованным гражданам мира, шанс быть успешными, быть гибкими и открытыми, способными вписаться в любые обстоятельства. Но тот, кто открыт, не может противостоять. Для меня, как для героя Фернандо Пессоа, единственный способ быть в согласии с жизнью – это не быть в согласии с самим собой. И, разумеется, дело отчасти в моем эмигрантском детстве, в почве, разом выбитой из-под ног у меня и моих родителей, в четком понимании того, что, если хоть раз оступишься, будешь падать до самого дна, мир не будет тебя ловить, ты не Сковорода. Дело в ощущении бесправности и безъязыкости, напоминающем сон, в котором ты силишься что-то сказать, открываешь рот, но не можешь издать ни звука, только глотаешь тишину. Это ощущение не покидало меня первые несколько лет жизни в Америке. И хотя мы никогда об этом не говорили, я точно знаю, что у Лены оно тоже было, а теперь передалось по наследству нашему сыну Эндрю.

Вероника – того же происхождения, но у нее все по-другому. Она живет на ферме и ничего не помнит и, сама того не сознавая, смотрит на мир с позиции силы. Она как-то сразу выломилась из тесного постэмигрантского мирка, причем ей для этого не потребовалась никакая Ангола.

Когда я сообщил Веронике, что уезжаю работать в Анголу, она отреагировала очень по-американски: «Ангола? Эта же такая тюрьма в Техасе – или нет, погоди, в Луизиане. Ты собираешься работать в тюрьме?» Шутка. Или нет? Мне ведь уже не раз приходилось уточнять, что Ангола – африканская страна, а не тюрьма в Луизиане; что Кванза – река, а не выдуманный во славу политкорректности праздник между Ханукой и Рождеством. Но хочется верить, что Веронике-то объяснять не надо. Или жизнь на ферме берет свое? «Нет-нет, другая Ангола. Та, которая в Африке».

Это был наш первый разговор после почти трехмесячного молчания. В то утро я вдруг понял, что уже не думаю о ней днями и ночами, как это было в первые недели после разрыва. «Кажется, фантомные боли стали наконец проходить. Можно жить дальше». А пять минут спустя я уже писал ей сообщение в Вотсапе – первое за три месяца.

«Скучаю».

Ответ пришел немедленно: «И я по тебе. Ты себе не представляешь, сколько писем я написала и стерла за это время».

«Правда? А я-то думал, это только я так страдаю».

«Нет, милый, не только ты».

«Что нового?»

«Все по-старому. Готовимся к праздникам. Повезу детей на каникулы в Ки-Уэст. А у тебя?»

«Принял предложение работы в Анголе. Начинаю новую жизнь».

На следующий день она приехала в Нью-Йорк, и все началось заново, как будто никакого разрыва и не было.

А еще через месяц она провожала меня в аэропорту Кеннеди так же, как когда-то, много лет назад, нас с родителями провожали в Пулково. Вспомнился тот первый отъезд, проводы, мамины слезы. Некий Саша Белозерский – единственный из всех провожавших, кто был с нами до самого конца, в аэропорту, – помогал, хлопотал, без него не справились бы, родители пребывали в пугающем меня, ребенка, оцепенении, а этот Саша, появившийся в нашей жизни совсем недавно, в предотъездное время, когда старые друзья отпадали и их место занимали новые полузнакомые, вдруг оказался самым верным другом, родители так потом о нем и говорили, «наш неожиданный друг», говорили как об удивительном, необыкновенном человеке, с восхищением первой влюбленности, но по другую сторону Атлантики, когда навалились заботы и горести эмиграции, потеряли с ним связь и потом никогда уже не вспоминали. И бабушкино «никогда не увидимся», и нервотрепка, связанная с отправкой багажа, и макет пистолета ТТ, подаренный дедушке к юбилею Победы, а от дедушки доставшийся мне – любимая игрушка, конфискованная таможней вместе с коллекцией марок («Вывозу из страны не подлежит»). И другое, разное. Потянешь за ниточку, и пошло-поехало, не остановить.

Вероника, которая эмигрировала на год раньше меня, еще застала старую схему – через Италию и Австрию. Рассказывала, как ее мать и дядя торговали подержанными советскими вещами на рынке в Риме; как дядя наловчился выводить из строя компостер в автобусе, чтобы не надо было платить за проезд. Когда появлялся контролер, он разводил руками и, тыча пальцем в компостер, говорил неизменное «non funziona»[37]. Маленькая Вика заливалась смехом, просила: «Дядь Гриш, сделай еще раз нонфунциону!» У меня подобных воспоминаний не было, моя семья была одной из первых, эмигрировавших не через Рим, а уже напрямую. Вместо полугодия римских каникул – две коротенькие остановки для заправки горючим, в ирландском аэропорту Шаннон и на острове Ньюфаундленд. Но сам перелет запомнился. Рядом летели: неимоверно толстая старуха, беспомощная и, возможно, уже немного в деменции, но и преувеличивавшая свою беспомощность, и ее дочь, тоже толстая, громкая, бесцеремонная по отношению ко всем, кроме своей матери, с которой она явно мучилась. Дочь кричала на мать и при этом исполняла каждый ее каприз. Образ дочери менялся, как картинка на одном из тех переливных календариков, которыми меня задаривали в детстве. Загромождая своими баулами проход, шваркая сумку прямо мне на колени, хамя другим пассажирам и стюардессе, пытающейся ее утихомирить, она казалась невыносимой хабалкой, каким-то чуть ли не карикатурным персонажем, но уже в следующую минуту этот образ сменялся другим: безумная и усталая опекунша своей впавшей в деменцию матери. Казалось, все силы дочери были брошены на это попечение, это был какой-то исступленный порыв, в жертву которому приносилось все остальное, включая соблюдение элементарных правил приличия. С одной стороны переливного календарика была жалость, с другой – любопытство и отвращение. И, глядя на эту женщину то так, то эдак, я никак не мог решить, хорошая она или плохая.

«Если ты ее пожалел, значит, все-таки хорошая», – задумчиво произнесла Вероника. Я хотел рассказать еще что-то, связанное с тем детским воспоминанием, но в этот момент объявили посадку на рейс Нью-Йорк–Брюссель. Из Нью-Йорка в Брюссель, из Брюсселя в Луанду. Вена и Рим снова остались в стороне. «Сделай нам, пожалуйста, еще раз нонфунциону».

Глава 9

В первый вечер нашего знакомства, когда Синди на ходу выдумывал содержание философского эссе, которого он, видимо, никогда не читал, он показался мне совершенным пройдохой. Но я ошибался. Синди – не пройдоха, он просто принадлежит к тому типу людей, которые всерьез относятся к своей работе и не всерьез ко всему остальному. Чушь, которую он нес про летучих мышей и медуз, свидетельствовала только о том, что Синди не считает философию серьезным занятием. Можно нагородить все что угодно; содержание не имеет значения. По большому счету, все философы – краснобаи. Другое дело – то, чем занимается он сам. В работе Синди чрезвычайно требователен к себе и еще более требователен к своим подчиненным. Иначе говоря, хоть я и не угадал причину, я точно угадал следствие: на Синди действительно нелегко работать. У него, как у всех начальников, есть свои трудновыносимые идиосинкразии и плохопредсказуемые настроения.

Плохое настроение надо на ком-то срывать. Обычно козлом отпущения в таких случаях оказывается Фелипе да Силва, странный пожилой человек с шаркающей походкой и полуоткрытым ртом. Своим присутствием в нашей фирме Фелипе обязан постановлению, согласно которому иностранные компании, оперирующие на территории Анголы, должны иметь в своем штате ангольских граждан. По словам Синди, если бы не это дурацкое требование, наше руководство не подпустило бы Фелипе на пушечный выстрел. Более того, должность, которую занимает этот пожилой анголец, специально для него созданная, настолько низкооплачиваемая, что он работает, по существу, на добровольных началах. И это, конечно, усложняет ситуацию: на работника, которому не платишь, не очень-то и поорешь. Англичанина Синди раздражает не столько непродуктивность Фелипе и даже не столько его невнимательность к деталям, временами граничащая с профнепригодностью, сколько его беззащитность. Фелипе приходится жалеть. Ничто так не утомляет, как эта принужденная жалость. Бедный, бедный Фелипе, the bloody fool.

История старого Фелипе по-своему примечательна, хотя я и сомневаюсь в ее окончательной правдивости. Впрочем, чего только не бывает, особенно в такой стране, как Ангола. Чем драматичней история страны, тем больше в ней драматичных историй (мне в моей новой ипостаси собирателя историй про Анголу это, конечно, на руку). А сколько еще вымарано и выбелено; скольким людям с богатым прошлым впоследствии почистили биографию. Правда, в послевоенное время руководство МПЛА повело себя исключительно милостиво: никаких расправ над побежденным врагом, никаких преследований бывших боевиков УНИТА. Представителям оппозиции были предоставлены места в правительстве. Семье убитого лидера повстанческого движения выдали государственную пенсию. Тем, кто обвинялся в военных преступлениях, даровали амнистию. Но амнистия амнистией, а со скелетами в шкафу надо что-то делать. Это, как мины и телепередача «Место встречи», – местная специфика, эхо войны. Недаром Агуалуза написал своего «Продавца прошлого»[38]. А ведь это только один из возможных сценариев, есть и другие. Годы спустя, в другой стране, на другом континенте, бывшая жертва пыток МПЛА или УНИТА устраивается на работу горничной в гостинице. Например, в отеле «Хадсон» или еще каком-нибудь из манхэттенских отелей. Как-то утром гостиничный лифт открывается, и она узнает в коридорном своего истязателя, бывшего майора, одного из головорезов секретной полиции. Он смотрит поверх нее, повторяя с машинальной учтивостью «Good morning, sir… Good morning, ma’am… Second floor, conference rooms, business center… Going up…». Он ее не замечает, не помнит. Он уже другой человек, безликий африканский иммигрант, его прошлое – не его. Коридорный, парикмахер, таксист… Душегуб на покое.

К счастью, за Фелипе, насколько мне известно, никакого душегубства не числится. Просто извилистая судьба, которая у африканцев всегда начинается с имени. Пусть же его история станет частью моего «романа с Анголой», она того заслуживает. У Фелипе есть и африканское имя: Хосси. У народа овимбунду, к которому принадлежала его мать, так называют мальчика-близнеца, родившегося вторым. «Хосси» означает «лев». Близнеца, родившегося первым, называют Джамба (слон). Брат-близнец со слоновьим именем умер в детстве от церебральной малярии. В деревне, откуда происходила мать Фелипе, это было обычным явлением. Она была знатного рода, вела свою родословную от какого-то собы, возглавившего одно из бесчисленных неудачных восстаний против колониальной власти, то бишь против предков отца Фелипе-Хосси. Отец, иначе говоря, был белым.

В колониальной Анголе многие мулаты не знали своих отцов. Но отец Фелипе в какой-то момент заинтересовался судьбой сына, неожиданно возник на горизонте, когда Фелипе был подростком. Это был один из тех белых вольнодумцев, что сочувствовали чернокожему населению и ратовали за автономию если не всей Анголы, то хотя бы какой-нибудь ее части – задолго до начала войны за независимость. Не то чтобы эти белые сильно возражали против принудительного физического труда для девяноста девяти процентов коренного населения, причисленных к категории индиженуш[39]. Но что-то в них шевелилось, заставляя время от времени возмущаться чрезмерной жестокостью, которую правительство Нового государства проявляло по отношению к африканцам. Белые уроженцы Бенгелы с их винтовками Гра, доставшимися по наследству от отцов и дедов, потомственные плантаторы, сражавшиеся то против мятежных аборигенов, то против южноафриканских буров, богомерзких протестантов и презренных англичан. В XVII веке их предки под предводительством отчаянного Мануэла Перейры искали серебро и медь в заболоченном устье реки Кванза, а когда поняли, что никаких месторождений там нет, переключились на работорговлю. То были осужденные, дегредадуш, сосланные в исправительную колонию за свои грехи. Причем, в отличие от австралийских поселенцев, первые бенгельцы в большинстве своем отбывали срок не за мелкую кражу. Город насильников и убийц. Им потребовалось немало времени, чтобы перековаться в законопослушных фермеров (зато они сразу отличились на поприще работорговли). В эпоху Салазара, оказавшись гражданами второго сорта (в документах так и писалось: «белый второй категории»), эти белые ангольцы были единодушны в ненависти к бесугуш – новоприбывшим из Португалии. При этом каждый мечтал, чтобы его дети получили образование именно в Португалии и приблизились таким образом к «первой категории». Что же касается выбора профессии, все как один советовали своим сыновьям заняться юриспруденцией. А ведь еще в первой половине двадцатого века Ангола продолжала служить исправительной колонией. Чуть ли не все, кто приезжал сюда из Португалии, были либо политическими ссыльными, либо просто уголовниками. Не отсюда ли неистребимое желание видеть своих детей адвокатами? Или просто все дело в том, что профессия адвоката – хлебная, с ней не пропадешь?

Словом, по окончании школы Фелипе отправился на родину предков по отцовской линии. Там он окончил юридический факультет Коимбрского университета, после чего вернулся в Анголу востребованным юрисконсультом. Рано вступив в МПЛА, сделал там большие успехи. И это при том, что в МПЛА никогда не жаловали овимбунду. Партийное разделение в Анголе проходило не только по идеологическому, но и по племенному принципу: МПЛА – для амбунду, УНИТА – для овимбунду, ФНЛА – для баконго. Но Фелипе был овимбунду только наполовину; для него, мулата с дипломом из Европы, счет был другой. Когда Агостиньо Нето стал первым президентом независимой Анголы, Фелипе назначили младшим советником министра юстиции по вопросам судебной реформы. Ему отвели большой кабинет в красивом правительственном здании. Он сидел за дубовым столом под портретом вождя и писал меморандум, в котором говорилось о необходимости распустить совет народных судей. Чтобы молодое государство могло успешно противостоять акулам империализма, судопроизводство должно быть в руках опытных правоведов, взращенных на традициях романо-германской правовой семьи. Только им, экспертам с европейским образованием, можно доверить управление юридическим аппаратом страны. Эти обстоятельно изложенные тезисы не могли убедить его начальника, человека без образования, но с партийной выслугой, невзлюбившего Фелипе одновременно и как белого, и как овимбунду. Не исключено, что деревенщина-начальник получал распоряжения прямо из ДИСА, секретной полиции МПЛА. В то время у каждой из сторон была своя секретная полиция: у МПЛА – ДИСА, у УНИТА – КАДИС, у португальцев – ПИДЕ. И все они, по убеждению Фелипе, следили за ним с самого начала. Жаль, что тогда он этого не понимал. В один прекрасный день Фелипе-Хосси был изгнан из министерства, а предлагаемая судебная реформа объявлена детищем реакционной идеологии и опасным пережитком колониализма (а чего еще ждать от этих овимбунду, приспешников УНИТА, марионеток Претории и Вашингтона?). Напоследок его лишили талонов на получение правительственного пайка. А ведь дома у Фелипе было трое детей. Жена, которую он привез из Португалии, ничего не знала об изгнании мужа. Поначалу ему удавалось держать все в тайне. Он по-прежнему вставал по будильнику, надевал свежую рубашку, повязывал галстук и уходил якобы на работу, а на самом деле – слоняться без дела по городу. Но со временем оставаться в образе успешного юрисконсульта становилось все труднее. Его рубашки были уже не так безупречно выглажены, щеки – не так чисто выбриты, а еды у них в доме день ото дня оставалось все меньше. Наконец жена Фелипе сама отправилась в министерство, чтобы выяснить, что происходит. В тот вечер Фелипе навсегда ушел из дома. Некоторое время он жил в своей «тойоте». Однажды ночью на него, спящего в машине, напала шайка беспризорников. Они ограбили его и сильно избили. Когда его подобрала полиция, он был совершенно невменяем: изъяснялся исключительно непонятными латинскими терминами. Вероятно, он пытался сказать, что они не имеют права его задерживать, на языке романо-германского права. Его отправили в психушку. С тех пор прошло почти сорок лет, и вот он здесь, подвизается на полудобровольных началах в их компании, престарелый мальчик для битья. Вот, стало быть, как выглядит лев в старости.

Синди, как и бывший начальник из Министерства юстиции, невзлюбил Фелипе с первого дня. И чем несправедливей он обходится со стариком, тем сильнее его не любит. «Этот Фелипе ленив, как удав, только что проглотивший кролика», – говорит он, имитируя образный язык старейшин. С некоторых пор он полюбил этот пижонский приемчик – приправлять свою речь африканскими пословицами и поговорками – и не усматривает в этом никакого расизма. Международная полиция нравов, отслеживающая примеры культурной апроприации, еще не добралась до Луанды, так что англичанин может строить из себя дикоту[40] сколько ему угодно. «Подводный камень не знает, когда идет дождь». «Даже грязной водой можно залить огонь». Поначалу эти словесные кульбиты производили на меня сильное впечатление. Я мечтал о том времени, когда сам настолько освоюсь в новой культуре и обогащусь ею, что смогу выражаться так же красочно, как мой шеф. К счастью, это время до сих пор не наступило.

«Что бы я ни делал, этот англичанин всегда будет меня третировать, – жалуется мне Фелипе. – Зато ты, кажется, у него в любимчиках». Так оно и есть. Но даже по отношению к своим любимчикам Синди далеко не идеальный босс. Особенно накануне дедлайнов. Если какой-нибудь договор требуется подготовить к концу недели, Синди тут же начинает прогнозировать: «Боюсь, Дэмиен, в четверг вам придется сидеть всю ночь. Иначе не управиться. Клиент требует, чтобы договор был у него в пятницу к семи утра». Я же однажды дал себе слово, что никогда больше не буду работать круглые сутки: этого удовольствия мне хватило в Нью-Йорке. Там я всегда вкалывал напропалую и, только когда в моей жизни появилась Вероника, стал давать себе еженедельные послабления. Еще были воскресенья – выполнение долга перед сыном, о близости с которым я мечтал так же, как Эндрю, по-видимому, мечтал о близости со мной; но никакой близости между нами не было. Несколько часов механического «квалити-тайм», не более того. Все остальное время я работал. Дневал и ночевал на работе, выслушивая при этом оскорбления со стороны клиентов и начальства. Терпел хамство сверху и сам хамил тем, кто был чином ниже меня.

Уезжая в Луанду, я твердо решил: больше такого не повторится. Поэтому в первые месяцы работы с Синди я из кожи вон лез, чтобы его прогнозы относительно «all-nighters» не сбылись. Я не собирался сидеть всю ночь и к девяти часам вечера уже отправлял начальнику законченную работу. Как только Синди одобрит, я отошлю договор клиенту, и дело с концом. Но Синди не торопился с ответом. Попросту говоря, он исчезал, не отвечал на звонки – ни в девять часов, ни в десять, ни в одиннадцать. Наконец в три часа ночи я получал имейл с просьбой переделать то-то и то-то. Без всех этих исправлений легко можно было обойтись. Но перечить шефу – себе же дороже, это я крепко усвоил еще во времена студенческой стажировки в «Голдман Сакс». Придирки Синди, хоть и были незначительны, требовали еще хороших трех-четырех часов работы. В результате английский педант оказывался прав: я действительно всю ночь не смыкал глаз и еле-еле успевал закончить к утреннему дедлайну.

Эта история повторялась из раза в раз; создавалось впечатление, что Синди просто издевается над своей «правой рукой» («Вы, Дэмиен, моя правая рука, так и знайте!»). В какой-то момент я не выдержал и напрямую спросил у начальника, почему он не отвечал мне до трех часов ночи. Синди втянул голову в плечи и развел руками, показывая таким образом, что вопрос застал его врасплох.

– Мне нечего сказать в свое оправдание, ваша честь. Виновен по всем статьям. В тот момент, когда вы прислали мне договор, я… э-э… танцевал кизомбу с одной миловидной мулаткой. Я, признаться, никогда не думал, что застану себя за таким фривольным занятием. А вот поди ж ты! Седина в голову, бес в ребро. Уже третий месяц балуюсь этими танцульками. И знаете, Дэмиен, что я вам скажу? Что-то в этом есть. Точно есть. Очень рекомендую. Иногда бывает полезно развеяться, к работе жизнь не сводится. К тому же, я считаю, раз уж мы здесь, мы не должны чураться местных обычаев. Надо стремиться понять и принять то, что здешние политики любят называть «анголанидад». Знаете, как я перевел бы это слово? Анголичность! Уникальная личность Анголы. Вы оценили мою словесную эквилибристику? А теперь – внимание, вопрос: что любит средний анголец больше всего на свете? Ну? Правильно, музыку.

– А я думал, футбол… – От моего внимания не ускользнуло то, как ловко Синди перевел разговор на другую тему.

– Футбол – само собой. Накануне матча между «Кабускорп» и «Петру Атлетику» от всех этих диких болельщиков в племенных раскрасках просто проходу нет. Но зрелище красочное, конечно, даже очень. Вы, кстати, уже посетили Штадиу душ Кокейруш? Посетите, оно того стоит. Футбол – это да. И не только футбол, а вообще спорт. Баскетбол, например. Видали, сколько баскетбольных кортов у вас там в Майанге? Спорт важен, но все-таки музыка – прежде всего. Песни и пляски. Кизомба, семба. Даже фаду, хоть это вовсе и не ангольский стиль, а португальский. Но и он оказал заметное влияние. Обо всем этом можно говорить часами. Я бы многое мог вам рассказать об ангольской музыке. Люблю – не то слово. Но, увы, работа наша не терпит отлагательств. Делу время, потехе час. Что там у нас на повестке дня?

Разумеется, треп про занятия кизомбой, да еще «с одной миловидной мулаткой», был чистейшим враньем. Подтекст болтовни Синди всегда завуалирован ровно настолько, чтобы тот, кому предназначается месседж, мог считать его без труда. В данном случае говорилось буквально следующее: если Синди – в воспитательных ли целях или по какой-либо другой причине – считает нужным не отвечать до трех часов ночи, значит, так тому и быть. Мне не следует задавать лишних вопросов, а следует делать, что мне говорят. Если начальник сказал, что ты будешь сидеть всю ночь, значит, будешь сидеть всю ночь. В другой раз, подложив мне ту же свинью, Синди уже не стал врать про кизомбу, а просто весело напомнил, что португальский глагол «trabalhar» (работать) происходит от латинского «tripalium». «Знаете, Дэмиен, что такое tripalium? Известное орудие пыток в средневековой Европе».

И все же всенощные бдения случаются здесь не так уж часто. Во всяком случае, куда реже, чем в Нью-Йорке. Даже при всех выкрутасах трудоголика-шефа у меня остается более чем достаточно свободного времени. Вопрос скорее в том, куда себя девать. Выйдя из оцепенения тех первых дней, проведенных за столиком возле бассейна, я стал на удивление быстро привыкать к моей новой жизни. Я даже завел кое-какие знакомства, хоть и не был им безусловно рад. Завести их оказалось делом нехитрым: как и следовало ожидать, в гостинице, куда меня поселили на первых порах, было много других экспатов. Все они друг друга знали, вместе обедали, вместе пили в баре, по очереди отправлялись за покупками в торговый центр «Белаш», охраняемый солдатами с автоматами Калашникова наперевес. Внутри этого молла, куда пускали только иностранцев да самые сливки луандского общества, находился излюбленный кинотеатр. Билет на сеанс стоил тридцать пять долларов, но не было никакой уверенности, что тебе удастся досмотреть фильм до конца: перебои с электричеством случались почти ежедневно. Был в этом молле и магазин «Шопрайт», ничуть, впрочем, не похожий на американские супермаркеты с тем же названием. По ассортименту и качеству местный «Шопрайт» напоминал скорее магазины бросовых товаров «Все за доллар», но цены были запредельные, как и везде в Луанде. Футболка «Поло» за сто двадцать долларов, ботинки – за пятьсот. Все «мэйд ин Чайна». Еще там был ресторан, где можно было заказать банку кока-колы за пять долларов и гамбургер за двадцать пять. Заведения для иностранцев, где расчет не в кванзах, как везде, а в долларах или евро, потому что, как гласит поговорка, оставшаяся со времен пиковой инфляции, «кто хранит кванзы, к концу месяца потеряет целое состояние». После непродолжительных, но утомительных вылазок в «Белаш» постояльцы гостиницы только и мечтали вернуться в свой герметичный мирок с шелестом кокосовых пальм вокруг бассейна. За пределами этого оазиса – многочасовые пробки, жара, невыносимый запах гниющей рыбы и экскрементов. В городе белых людей поджидают всевозможные опасности – от дорожной полиции, вечно вымогающей у иностранцев газозу, до бездомных собак, всегда готовых наброситься на пешехода, и голодных гангстеров, готовых ограбить или даже похитить вас средь бела дня. Там нет питьевой воды, нет канализации, как и всего остального. Ни образования, ни медицины, ни каких угодно общественных благ. Зато внутри гостиницы к вашим услугам круглосуточный бар, фитнес-клуб, йога-студия. Так это преподносилось.

Позже, когда мне удалось вырваться за пределы их мирка, я увидел совсем другую картину: удобств и развлечений, предназначенных для богатых экспатов (и еще более богатой элиты МПЛА), в Луанде не слишком мало, а, наоборот, слишком много. Люксовые рестораны и бары на Илья-де-Луанда, концерты, показы мод, португальские кутюрье, диджеи с Ибицы. Въездные арки для «бентли» и пуленепробиваемых лимузинов. Бумеры, хаммеры, мерсы. Предложение банковских услуг, которыми здесь пользуется, вероятно, одна сотая процента населения. Обращение капитала, амортизации, погашения займов. Для среднего жителя Луанды это живое продолжение любимого телесериала, бразильского или доморощенного, про заоблачный мир богачей. Всемогущие Ван Дунемы, креольские потомки голландских работорговцев, прочно обосновавшиеся в верхушке МПЛА.

Но изнутри гостиницы все выглядело иначе: мы здесь как в осаде, наш отель – наша крепость, белому человеку в африканском городе нелегко и опасно. В «Белаш» – и сразу домой. И поскольку другого выхода у них не было, большую часть свободного времени обитатели отеля проводили вместе. Я никак не мог решить, что же мне напоминает эта тесная близость абсолютно чужих друг другу людей. Не то университетское общежитие, не то круизный лайнер. Все только и делают, что сплетничают, и при этом никто ни о ком толком ничего не знает.

Некоторые жили в этой гостинице месяцами; другие переезжали в закрытые комплексы – еще один вариант того же самого. Гостиничный номер стоил порядка пятисот долларов за ночь, но стоимость проживания оплачивала компания.

– Почему ж здесь все так дорого? – спрашивал я.

– Потому что все приходится импортировать, – отвечал мне сосед, разговорчивый немец, работавший на португальский банк. – Они же тут ничего не производят, все привозное. Причем логистика – хуже некуда. Суда месяцами стоят в порту, прежде чем их разгрузят. Все это стоит огромных денег. И все оплачивается нефтью. Если б у них не было нефти, они бы, может, и научились чему-нибудь в плане сельского хозяйства или промышленности. А так – ничего своего, одна нефтяная экономика. И преступность.

– Ты уже предупредил его об ограблениях? – подхватывал сосед из Новой Зеландии, в прошлом военный летчик, а ныне – владелец компании, занимающейся строительством складов. – Будьте готовы к тому, что вас ограбят, и не раз. Это здесь со всеми случается. Надо просто отдать им все, что они хотят.

– На прошлой неделе какой-то отморозок забрал у меня мобильник, – рапортовал пожилой израильтянин, который до этого весь вечер клеил молодого индийца. – Средь бела дня. Ножом угрожал. Пришлось отдать. А через десять минут он возвращается и отдает мобильник со словами: «У тебя устаревшая модель, мне такой не нужен». Можете себе представить?

– Скажу вам так, – вступал в партитуру господин из Техаса, – из всех стран, где мне доводилось бывать и работать, самые дикие – это те, у которых есть нефть.

Вечерами в бар стекались луандские проститутки; их услуги здесь пользовались немалым спросом. Я побаивался проституток, тяготился компанией гостиничных старожилов и уже на вторую неделю начал подыскивать себе другое жилье. «Быстро же вы пресытились пятизвездочным люксом, – усмехнулся Синди. – Мне-то, помнится, эта лафа наскучила только через полгода».

Кроме нефтяников, или oilies, как они сами себя в шутку называли, среди экспатов было немало работников НПО. Те предпочитали селиться не в гостиницах, а в более скромных гестхаусах и, в отличие от oilies, никогда не выезжавших за пределы Луанды, были легки на подъем. Но и они были заперты в своем мирке дозволенных суждений и стойкого мировосприятия. «О, эти детки впитывают все как губки, – приторно рассказывала работница НПО, занимавшаяся обучением детей из муссеков. – Да и местные учителя тоже. Хватают на лету. Только вот со временем они почему-то не в ладах, – добавляла она с добродушным смешком. – Никто не понимает, что значит начать урок вовремя. И этого, как ты ни бейся, им не объяснить». Предсказуемые шаблоны, знакомая интонация, неизвестно кем и когда санкционированная. То, что можно и нужно говорить. Ни больше ни меньше. Словом, в гестхаус мне тоже не хотелось.

Подыскать жилье оказалось не так-то просто: вариантов много и ни одного хоть сколько-нибудь приемлемого. Через несколько недель безрезультатного поиска до меня наконец дошло: все эти обитатели гостиницы осели здесь не потому, что им так нравится, а потому, что не нашли ничего лучшего. Четверть века назад, когда мы приехали в Америку, наше вступление в новую жизнь происходило по букве неписаного закона, единого для всех эмигрантов. Трущобные апартаменты, обноски из Армии спасения[41], цепляние за копеечные подработки, приобретение необходимых предметов быта на гараж-сейлах. «Пер анус ад астра», как шутил, бодрясь, мой отец. Тогда все это так перепахало меня, подростка, что, кажется, если бы я еще в юности выбрал стезю писателя, мне бы ничего не стоило состряпать какой-нибудь автофикшн про изживание детской травмы. Но кроме беллетризации есть и другие способы изживания – например, пройти иммиграцию заново. И вот через двадцать пять лет я снова стал переселенцем, однако на сей раз все происходит с точностью до наоборот: вместо безработицы и трущоб – пятизвездочный люкс, оплаченный работодателем. И никакой возможности выйти за пределы этого «райского уголка», стать частью окружающей тебя африканской жизни. Открыточный оазис на поверку оказывается очередным гетто, как будто в отместку за то еще непозабытое время, когда колонизаторы старательно отгораживались от всего африканского. Хотите привилегированной изоляции? Вот вам, пожалуйста. Бывшие соотечественники двух мастей, русские и американцы, только и могут сказать: «Понимаешь, братан, африканцы совсем другие, и нас тут не любят». В этом они похожи, последние солдаты советского колониализма и белые воротнички колониализма американского, – в готовности ощутить себя жертвой. На кимбунду ни те ни другие, естественно, не знают ни слова. Я тоже не знаю, но я здесь без году неделя. Если б прожил столько, сколько эти экспаты-старожилы, что-то наверняка бы выучил. Хочется верить. Хочется думать, что ты другой. Привилегированная изоляция, жизнь за стеклом. Но при чем тут я? Меня-то за что наказывают, не давая вписаться в партитуру города, куда я приехал? Или это просто проверка на вшивость? Кто ищет, тот всегда найдет? И правда, на излете третьего месяца я нашел пусть и не совсем то, что искал, но в целом вполне, как мне показалось, приличный вариант. Теперь я смогу называть таксистам свой адрес, как настоящий луандец: живу в Майанге, на руа Эдуарду Мондлане, рядом с кубинским посольством и парком Хосе Марти. Когда я сообщил это Синди, тот с присущим ему остроумием напомнил мне, что в данном контексте португальский глагол «живу» (moro) не сильно отличается по произношению от глагола «умираю» (morro). Вся разница в том, что в первом случае «р» – раскатистое, а во втором – грассирующее. «Eu moro no morro e morro no morro»[42]. Смотрите, Дэмиен, не перепутайте!

***

Накануне переезда в Майангу я решил пожить на широкую ногу и вместо того, чтобы поддерживать скучную беседу в гостиничном баре, заглянул в массажный салон на пятом этаже. В пустом предбаннике пахло какими-то травами – вероятно, теми самыми, чьими названиями изобиловал справочник «Растения Анголы», неизвестно как оказавшийся у меня в номере. Когда меня мучила бессонница (с момента переезда в Луанду со сном стало совсем плохо), я листал этот потрепанный справочник и повторял названия в надежде, что упражнение возымеет эффект, аналогичный счету овец. Кассунейра – вечнозеленый колючий кустарник с красными ягодами. Мупинейра, чьи белые цветы служат едой и питьем для колибри. Свиная слива гажажейра, чьи красные цветы рыболовы бросают в реку, чтобы одурманить рыбу. Мушишейра, из чьей древесины плетут канаты. Матеба и рафия, из которых плетут корзины. Такула, из чьей древесины изготавливают красный порошок – в традиционной медицине он считается чуть ли не панацеей. Бимба, из чьего ствола мастерят лодки. Колючая мубанга, из которой получается хороший древесный уголь. Кикомба, чей запах отгоняет насекомых, и потому из нее мастерят кровати. Имбондейра, или попросту баобаб, чьи плоды мукуа годятся на все случаи жизни – из них готовят десерты, напитки, лекарства и даже шампунь. Священное дерево мулемба. Национальное дерево казуарина, чьи шишки – один из сувениров, пользующихся спросом среди туристов. Красная и желтая акации. Суринамская вишня питанга. Плюмерии и джакаранды. Анисовая трава кашинди, из которой заваривают утренний чай, помогающий от головной боли и ревматизма; плоды сабонго и семена донго – от расстройства желудка, кожура кибаба – от малярии, абутуа – от гонореи и змеиных укусов, кора мукумби – от цинги, семена гипепе – от тоски, корень мундондо – от кашля, сок мубафо – от кожных инфекций, кора мулоло – от лихорадки, корень молунго – от вторичного сифилиса, порошок пемба и горькая трава була-матари – от дурного глаза… Раньше такие перечисления всегда меня успокаивали, но здесь, в Луанде, этот испытанный метод почему-то не действовал. Названия целебных растений, среди которых наверняка были и снотворные, не навевали сон, а, наоборот, впечатывались в память. И теперь я гадал, какие из них наполнили своим ароматом это полутемное помещение. Смолистый запах неведомых ритуальных мазей и притираний. Откуда-то из-под потолка журчала медитативная музыка.

– Tem alguem ai?[43]

Из-за циновочной занавески вышла крутобедрая девушка. Спросила по-английски:

– Вы ко мне?

– Я на массаж.

– Массаж? Ну, пойдем.

Мы прошли в совсем уже темную комнату, посреди которой стоял массажный стол. Массажистка всучила мне банный халат:

– Раздевайтесь, надевайте халат и ложитесь на живот. Я вернусь через пять минут.

– А одежду куда?

– В шкаф, куда же еще?

– А-а, шкаф… здесь? – Я потянулся к едва различимой в потемках двери.

– Нет, это дверь в сауну. Вы туда пойдете после массажа. Шкаф вон там.

Через пять минут я уже лежал на животе, дышал в прорезь, отчего нос тут же заложило. А она растирала руки каким-то ароматизированным маслом и щебетала с непринужденностью, на которую пять минут назад не было и намека. Сказала, что зовут ее Джамила, спросила, откуда я и чем занимаюсь. Я ответил.

– Странно, а я почему-то была уверена, что ты доктор.

– Хотел когда-то учиться на врача, но передумал.

– Да? Жалко… А я бы хотела быть врачом. Лечить, помогать. Вообще, я слышала, что у всех болезней одна и та же причина.

– Какая же?

– Слизь.

– Слизь?

– Ну да, слизь, мокрота.

– Не знаю, не слышал раньше такой теории.

– А как ты думаешь, если активированный уголь принимать по три раза в день, можно вылечиться от всех болезней? Говорят, он выводит яды.

– Я не врач, конечно, но думаю, что нельзя. Если б все было так просто, люди давно бы уже ничем не болели.