К востоку от Берингова пролива

Ему, наверное, около сорока, но выглядит он значительно моложе. Лентфер высок, сухощав, если не сказать худ, немногословен. У него большие рабочие руки и короткая прическа бобриком, энергичные, с «черствинкой» черты лица, за которыми легко угадываются доброта и отзывчивость. Такого типа людей немало среди коренных аляскинцев. Добавлю, что его жену зовут Мэри и что в семье Лентферов она занимает явно лидирующее положение. Поскольку я и сам неравнодушен к белому медведю, с Джеком и Мэри мы уже старые знакомые. Они вместе приезжали в Москву, на один из конгрессов. Теперь же мне представилась возможность побывать у них дома.

Хотя это был просто ужин и за столом находилось довольно пестрое общество, разговор шел почти исключительно о белых медведях, причем Мэри проявила себя в этой области неплохим знатоком. И я понял, что у Джека, в его занятиях любимым делом, есть хороший помощник, что в жизни Джеку повезло. В самом деле, редкая жена согласится поехать с мужем на мыс Барроу, когда в семье двое малышей. А Мэри согласилась, и Лентферы прожили здесь без малого десяток лет. Зато Джек освоил мечение медведей во льдах и Пометил их в общей сложности около тысячи.

Несколько слов о том, как и для чего это делается. Конечно, голыми руками такого зверя не возьмешь, и, чтобы пометить, его нужно предварительно обезопасить. Зоологи в последние годы получили такую возможность. Появились препараты, сходные по своему действию с ядом кураре, который южноамериканские индейцы добывают из тропических растений. Эти препараты на время лишают животное способности двигаться, Вводят их при помощи «летающих шприцев», выстреливая ими из специального ружья.

Пользуясь временной неподвижностью зверя, зоологи могут измерить его, взвесить, прикрепить к ушам металлические или пластмассовые бирки, написать несмываемой краской номер на шкуре. Метят зверей и иначе — надевают на них ошейники с радиопередатчиками. По сигналам миниатюрной радиостанции можно судить не только о том, где находится белый медведь, но и о том, что он делает: лежит, идет или занят охотой.

Словом, мечение белых медведей (да и не только их) открывает большие возможности в изучений кочевок, быстроты размножения и многих других сторон жизни зверей, позволяет, наконец, разумнее и действеннее осуществлять их охрану.

На бумаге процесс обездвиживания и мечения зверей выглядит довольно просто. Однако на самом деле все обстоит гораздо сложнее. Хотя бы потому что место действия — Арктика и карты здесь постоянно путает погода. Лентфер выслеживал медведей и стрелял по ним «летающими шприцами» с маленького самолета или вертолета. Особенно трудно было вначале. В 1966 году из первых пяти обездвиженных медведей четыре погибли на глазах исследователей — не были точно определены дозировки препаратов.

В 1967 году дело пошло удачнее (в том же году начали опыты по обездвиживанию белых медведей и мы в СССР), потом еще удачнее, хотя каждый год приносит какие-то неприятные сюрпризы.

В 1974 году, когда мне пришлось гостить у Лентфе-ров, они жили уже не на Барроу, а в пригороде Анкориджа. Расставаясь с Джеком, я спросил его о планах на ближайшее будущее.

— Готовлю шприцы, получаю новые образцы меток, — ответил он.

Мэри молча развела руками, по-видимому, в знак своего согласия на поездку мужа.

Джек, как человек экзотической профессии (много ли в мире людей, которые «на ты» с белыми медведями?), и раньше был известен в Америке. А в 1975 году, когда случилась история со Снежком и ее опубликовали многие газеты, популярность Лентфера еще больше возросла. История со Снежком такова. Ранней весной эскимосы привезли на Барроу, в Арктическую лабораторию, совсем маленького медвежонка. Малыш, конечно, попал к Лентферу. Ученый решил, что подкидыша (его единодушно назвали Снежком) нужно накормить, а затем попытаться вернуть на волю. Накормить Снежка оказалось нетрудно: ему пришлась по вкусу сгущенка, и он без церемонии расправился с целой банкой. Вернуть малыша на волю было труднее, поскольку решающая роль здесь принадлежала его будущей приемной матери. Чтобы не калечить зверя долгой человеческой опекой и не превращать его в домашнее животное, Джек в ближайший свой вылет во льды стал присматривать подходящую медведицу.

Прошло немало времени, пока нашлось то, что требовалось, — медведица с одним медвежонком (иначе у нее могло бы не хватить молока на подкидыша) того же возраста, что и Снежок, и всего в десятке километров от берега, не так далеко от Барроу. Самолет снизился, Джек выстрелил «летающим шприцем», обездвижил и пометил зверя и сразу же полетел в лабораторию за малышом. Медведица не успела встать на ноги, как Снежок был доставлен на место и выпущен рядом со своим «молочным братом». Джек и пилот улетели не сразу, и велика была их радость, когда медведица стала вылизывать и кормить обоих медвежат.

На следующий день удалось разыскать это семейство во льдах, и ученый окончательно убедился, что приемыш усыновлен.

Случаи успешного возвращения диких зверей в природу не так уж часты. Белого медведя вернуть на волю, во льды, удалось впервые.

Чтобы попасть из поселка Коцебу на мыс Барроу (конечно, самолетом, поскольку других путей сообщения здесь нет), нужно пересечь хребет Брукса. И вот теперь он под нами. Точнее, пока горы Бэрда, юго-западные отроги хребта.

Сначала по склонам гор еще встречаются островки елей, еловое редколесье, а в долинах — заросли высоких ивняков, ольшатники. Но чем дальше к северу, тем реже и ниже лес, ниже кустарники. За рекой Ноатак деревья вовсе не растут. Отсюда начинается горная тундра, та самая, по которой когда-то путешествовали Лоис Крайслер, ее муж Крис и их «домашние» волки.

Лоис Крайслер известна любителям природы многих стран мира, в том числе и у нас, как автор прекрасной книги (в 1966 году она была издана в СССР и в русском переводе называлась «Тропами карибу»). Это было по существу новым открытием Арктики, ее животного мира. Герои Крайслер — птицы и звери арктической Аляски, точнее, западных частей хребта Брукса, проплывающих сейчас под нашим самолетом. Она и посвящает свою книгу «волкам полярной тундры и тем, кто хочет действовать, чтобы спасти им родину и жизнь». Волка с самолета не очень-то и рассмотришь, а вот оленьи тропы (может быть, именно об этих тропах и рассказывает писательница?) кое-где виднеются.

Постепенно приближаются горы Делонга — западные отроги хребта Брукса. Голые каменные россыпи, островерхие скалистые пики… Но и среди россыпей есть луговины, а на них местами белыми точками выделяются дикие бараны. Картина кажется знакомой. Ведь и на востоке Сибири горы не диковина, и там есть россыпи, скалы, бараны (чубук, или толсторог, — так называют сибирского горного барана). Но чего-то все-таки здесь недостает. Чего же? Я всматриваюсь в плывущую под нами панораму. Ну конечно, здесь нет кедрового стланика, того самого, что составляет неотъемлемую часть пейзажа гор Восточной Сибири и чьи сизо-голубые, почти непроходимые дебри привлекают к себе осенью медведя и соболя, кедровку и полевок, короче, всех желающих пощелкать кедровыми орешками.

За горами Делонга как-то сразу, неожиданно, начинаются равнинные тундры, сначала сухие, с серебристыми пятнами лишайников и лентами кустарника по речным долинам, потом заболоченные, с осокой и пушицей. Чем дальше к северу, тем заметнее дыхание осени, тем гуще на зеленом фоне желтые и бурые мазки. Затем вдали показывается море (направо — море Бофорта, налево — Чукотское), а в тундре появляется все больше озер, рек, речных проток. Потом воды уже становится больше, чем суши. И вокруг почти каждого озера оленьи тропы. Нетрудно понять, что под нами пастбища большого стада карибу, как называют в Америке дикого северного оленя.

Когда-то оленей было на Аляске гораздо больше. Еще живы люди, которые могут рассказать, как оленьи стада шли во время своих миграций нескончаемым потоком, по нескольку дней подряд и рога их издали напоминали лес. Старожилы помнят, как, переправляясь через большие реки, например через Юкон, стада оленей заставляли сутками простаивать пароходы, а ниже переправ на пологих речных берегах вырастали метровой толщины валы оленьей шерсти.

Сейчас этого уже не увидишь. Количество оленьих стад и животных в каждом стаде и площади их пастбищ, по-видимому, никогда не были постоянными. Если эти показатели выразить в виде графика, то кривая на нем будет скакать вверх и вниз, напоминая горизонтально лежащую пилу. Так было еще сто лет назад. Позже, когда у эскимосов и индейцев появились огнестрельное оружие и возможность сбывать мясо и шкуры, когда возникла потребность в покупке патронов, табака, кофе, «пила» как бы наклонилась, кривая, хотя и продолжала скакать, но постепенно поползла вниз. Еще в тридцатые годы нашего века на Аляске обитало около миллиона карибу. К началу пятидесятых годов их численность составляла только 160 тысяч. Через десять лет она возросла до 500–600 тысяч, но, по мнению специалистов, дальше следует ожидать только сокращения запасов животных, поскольку надежды на сохранение их пастбищ мало.

Считается, что на Аляске обитает тринадцать самостоятельных стад карибу (некоторые заселяют и часть канадской территории). Самое крупное из них (в нем больше двухсот тысяч животных) — арктическое. Эти олени летом кочуют в равнинных тундрах, доходят до Моря, а зимой поднимаются на склоны хребта Брукса. Значит, это они, их близкие и дальние предки, выбили те тропы, что виднеются теперь внизу под нашим самолетом.

Инару — последняя перед посадкой нашего самолета река. За ней опять заболоченная тундра с большими и малыми озерами, но слева, уже совсем близко, море, До горизонта свободное ото льда, а впереди — кучки домов, отблески каких-то металлических построек, Полоска аэродрома, почти упирающаяся в морское Побережье.

Это мыс Барроу, крайний север Аляски, ее «вершина».

На Аляске, да и вообще в Америке, исторический возраст измеряют другими мерками, чем в Европе или Азии. Хороший пример тому — город Барроу, Его называют старым, хотя официально он существует с 1939 года. Прежде это был поселок, но и его основание относится лишь к 1925 году. Еще раньше здесь, на побережье, было несколько эскимосских поселений, самым большим из которых считался Уткиаквик («высокое место»), состоявший из сорока хижин. Именно таким его застал в 1826 году первый попавший сюда европеец капитан Ф. Бичи. Он же дал название северной оконечности Америки — в честь Джона Барроу, известного английского путешественника и географа.

Теперь на крайнем севере Аляски находятся три населенных пункта: город Барроу, где живет почти три тысячи человек (главным образом эскимосы), севернее, примерно в километре от него, — нечто вроде пригорода или предместья, еще севернее, километрах в шести, на самом мысу, — Лаборатория арктических исследований. В Барроу регулярно летают самолеты аляскинской компании «Виен» (летом — дважды в день). В августе и сентябре, когда море освобождается ото льда, сюда приходят пароходы.

«Прыжки в поднебесье», или «налукатак», когда-то, в далеком прошлом, были придуманы эскимосами как охотничий или военный прием. Вокруг не найдешь дерева, не всегда рядом оказывается скала, и, чтобы человек мог осмотреть окрестности, односельчане (или «однополчане») подбрасывали его вверх на моржовой шкуре. Получалось почти то же самое, что теперь в цивилизованном мире называют прыжками на батуте. Постепенно налукатак превратился в развлечение, в спорт, в составную часть каждого эскимосского празднества. Спортивным снарядом служат здесь две сшитые моржовые шкуры с множеством прорезов по краям, за которые можно ухватиться, как за ручки. Участники забавы (а ими могут быть все желающие) раскачивают шкуры вверх и вниз вместе со стоящим на них человеком. Рывки постепенно становятся сильнее, человек подпрыгивает им в такт и прыгает все выше и выше, иногда на высоту двух-трехэтажного дома. Искусство прыгунов заключается в том, чтобы сохранять вертикальное положение и «приземляться» на шкуры ногами, легко и красиво. Не каждому удается «отпрыгать» свою программу с честью. На шкуры падают боком и спиной, даже головой, что вызывает особенно громкий смех зрителей. Не всегда прыжки кончаются благополучно, сломать руку или ногу, а то и шею здесь ничего не стоит.

Теперь налукатак вошел в программу фестивалей И карнавалов, проводимых в разных городах Аляски. Увидеть эту забаву, участвовать в ней в любом качестве — «толкача», прыгуна или просто зрителя можно и в Анкоридже, и в Фэрбенксе. Но, как пишут туристские проспекты, настоящие «прыжки в поднебесье» совершаются в Барроу. И только здесь пользуются при этом моржовыми шкурами (в других местах человека подбрасывают на толстом брезентовом полотнище).

Прежде празднества у арктических эскимосов происходили лишь в середине лета. Ими отмечали удачное завершение китобойного сезона. Люди собирались, чтобы принять участие не только в прыжках, но и в песнях и плясках под аккомпанемент бубнов и, конечно, в пиршестве. Для этого обычно припасался хвост кита, который считается деликатесом. Теперь прыжками, песнями и плясками эскимосы Барроу отмечают и приезд очередной группы туристов. Это зрелище предусматривается программой пребывания приезжих наряду с ночлегом в отеле «Вершина мира» («Тор of the World»), прогулкой по арктическим льдам и любованием полуночным солнцем (лед и солнце, очевидно, так же как и эскимосы, не подводят туристские фирмы).

Гренландский кит — одно из самых крупных животных, когда-либо населявших нашу планету или обитающих на ней в наши дни. Длина его тела достигает двадцати метров, а вес — ста пятидесяти тонн. Относится он к так называемым усатым китам. Внутри его ротовой полости помещается триста-четыреста эластичных пластин длиной до трех-четырех метров, отороченных по внутреннему краю волосовидной бахромой. «Усы» свешиваются с верхней челюсти кита и служат ему своего рода ситом, они отцеживают мелких животных, составляющих корм исполина.

В глазах древних охотников, надо полагать, это была «живая гора» съедобного мяса и жира, не только желанная, но и относительно доступная. Кит настолько тихоходен, что его можно догнать на весельной лодке. В общем, не так сложно его и добыть, владея простейшим оружием — копьями и ручными гарпунами. Наконец, убитый на воде, он, в отличие от многих других китов, не тонет.

Можно предположить, что человек сперва использовал туши китов, найденные на морских берегах. Однако давнюю историю имеет и китобойный промысел, причем наиболее вероятно, что он зародился на побережьях северных морей и начался с добычи именно гренландских китов. Такое предположение возникает по двум причинам: эти животные были здесь когда-то очень многочисленны, местное же население составляли морские охотники, большие мастера своего дела. Во всяком случае эскимосам, так же как чукчам и корякам, киты с незапамятных времен давали пищу, корм для собак, материал для светильников. Один кит нередко кормил и обогревал целый поселок в течение всего года.

В прошлом из китовых кишок аляскинские эскимосы шили непромокаемые плащи и рубахи, из сухожилий кита вили веревки, рассученным китовым усом сшивали лодки. Сани для лучшего скольжения подбивали китовым усом или пластинами кости, выпиленными из нижней челюсти кита. Ус шел на изготовление луков, ловушек на белых медведей и песцов, «вечных» рыболовных сетей. Ребра и челюсти служили стропилами жилищ.

Нет ничего удивительного, что кит занимал большое место в духовной жизни этого народа. Кит — один из главных героев эскимосских сказок, песен и плясок. «Праздником кита» до сих пор отмечается удачная охота на исполина. Сейчас это просто веселье, развлечения, пиршество. В прошлом же праздникам сопутствовали магические обряды, которые должны были обеспечить успех в предстоящей охоте. Она, как правило, завершалась тем, что в море бросали остатки еды — куски китового мяса. Считалось, что так будет возвращена жизнь убитым животным и они снова станут добычей охотников.

Каждую весну их стада шли через Берингов пролив к северу, в арктические воды, и каждый год в местных поселках отмечались праздники китов. Эскимосы безраздельно владели этим богатством вплоть до середины прошлого столетия, точнее, до 1848 года, когда здесь появился первый американский китобой. То был Том Ройс. Необычайно быстро он наполнил все бочки своего корабля жиром, а осенью, добравшись до Гонолулу, опубликовал в местной газете отчет о плавании. И хотя еще не были изобретены радио и телевидение, а телеграф только рождался, весть об удаче Ройса стремительно разнеслась по свету. Всего через четыре года прибрежные воды Аляски уже бороздили 278 китобойных судов. С 1854 по 1876 год только американские корабли добыли в северной части Тихого океана почти двести тысяч гренландских и похожих на них южных китов. Однако с 1911 по 1930 год у северо-западного побережья Америки китобоям удалось убить всего пять гренландских китов!

Последнее стадо этих животных (другие стада были уничтожены раньше) явно находилось накануне истребления. Поворот в его судьбе произошел в 1946 году, когда восемнадцать стран, и в их числе Советский Союз, подписали Международную конвенцию по регулированию китобойного промысла. Наряду с другими мерами соглашение предусматривало запрет добычи гренландских китов, за исключением тех случаев, когда мясо кита или иные полученные от него продукты используются местными жителями. Практически такое право сохранили лишь чукчи и эскимосы Чукотки и эскимосы Аляски.

Современные аляскинские китобои — это жители острова Св. Лаврентия (здесь находятся два поселка — Гамбелл и Савунга), поселка мыса Хоп, но главным образом Уэйнрайта и Барроу, расположенных на побережье Чукотского моря.

В Барроу охота на китов до сих пор считается наиболее достойным мужским делом и главным образом событием года. Первые киты появляются в этом районе в апреле, и тогда китовая тема затмевает все остальные. Многие местные жители берут отпуск, чтобы присоединиться к одной из китобойных артелей, — здесь (а в Барроу ежегодно организуется их несколько десятков) либо в одном из соседних поселков — или, на худой конец, быть «на подхвате» у китобоев: помочь вытащить умиак, погрузить его, а если пригласят, то принять участие и в разделке кита.

Обычно в нескольких километрах от берега открывается в это время свободное ото льда море. Над водой кружат стаи птиц, и их крики долетают до города. Кромка льда расцвечивается разноцветными пятнами палаток — в них поселяются китобои. В городе начинают явно преобладать женщины и дети. Всю ночь (солнце в это время не заходит за горизонт) слышны голоса, собачий лай, и всюду на возвышенных берегах виднеются наблюдатели, готовые известить земляков своими криками о том, что загарпунен еще один кит. Такую картину застал на Барроу в 1924 году известный датский этнограф и путешественник Кнуд Расмусен. Все это можно видеть здесь и теперь.

«Но так ли необходим нашим эскимосам этот промысел?» — задумываются на Аляске и ученые, и администраторы. В самом деле, в двадцатых — тридцатых годах здесь добывали в среднем по десять китов В год, в шестидесятых — по пятнадцать, а в семидесятых — уже почти по пятьдесят китов (ежегодная добыча чукотских охотников редко превышает два-три гренландских кита).

Современные аляскинские китобои вооружены гарпунными ружьями, оснащают свои гарпуны разрывными гранатами, а с применением более совершенного оружия возрастает количество бесцельно гибнущих животных. Считают, что на каждого доставшегося охотникам кита приходится по крайней мере еще один, напрасно погубленный, погибший от ран где-нибудь во льдах. Принимается во внимание и то, что как раз китобои-эскимосы северного побережья Аляски, ставшие теперь членами корпорации «Арктик-слоул» («Арктический склон»), получают доход от продажи компаниям права добычи нефти на своих землях (не считая дохода от приема туристов). Стадо же гренландских китов (чукотско-аляскинское) вряд ли превышает две тысячи особей, и неизвестно, растет оно или сокращается. Может быть, пора дать ему возможность восстановиться?

У Барроу в связи с его особым географическим положением большая популярность. В 1930 году здесь было открыто почтовое отделение, а с 1960 года на конвертах ставится штамп: «Мыс Барроу. Лаборатория арктических исследований». Почта составляет значительную часть груза, привозимого сюда самолетами, и немалую долю почты составляют конверты с оплаченным ответом, посланные филателистами.

В Барроу шутят: «Штамп почтового отделения — основной продукт нашего экспорта».

Поселок Арктической лаборатории мыса Барроу называют также «Квансетс-сити» («Ангарный город»). Действительно, большинство построек в нем похожи на ангары или на разрезанные вдоль большие бочки. Снаружи они покрыты гофрированным железом, изнутри обшиты деревянными панелями. Чувствуется уже по форме домов, что проектировщики учитывали капризы арктической природы. Двери сделаны под самыми крышами «ангаров». Кроме того, и на крышах есть люки. Значит, в дом можно попасть и после сильной пурги, при больших снежных заносах. Провода и все трубы — отопления, водопровода, канализации — сосредоточены в общей панели, поднятой на высоких столбах и проходящей над крышами домов.

Лаборатория принадлежит военно-морскому флоту США, но в ней работают и ученые, приезжающие сюда из разных институтов и университетов: биологи, географы, геофизики, океанологи. В СССР хорошо известны проводимые здесь исследования, например по Международной биологической программе.

Одно из направлений в деятельности лаборатории — показ ее туристам. Заместитель директора этого учреждения доктор Ундервуд (у него черная шкиперская бородка и походка враскачку, как у бывалого моряка) ведет нас на опытные площадки, заложенные в тундре, к вольерам, где содержатся волки, песцы и даже большой белый медведь, доказывает лабораторные помещения, библиотеку. Расставаясь, мы благодарим его за потраченное на нас время.

— Ах, если бы вы были единственными экскурсантами! — говорит, грустно улыбаясь, доктор Ундервуд. — Ведь летом на меня сваливается по нескольку групп в день! — Очевидно, он имел в виду туристов, которых привозит на мыс Барроу компания «Виен».

Край, омытый дождями

Юго-восток Аляски — узкая полоска суши; с одной стороны она граничит с территорией Канады, с другой ее омывает Тихий океан. Эту часть штата с множеством глубоких фьордов и высоких гор с бесчисленными островами и величественными ледниками (один из них, ледник Маласпина, превышает в ширину сто километров) назвали за ее форму «Ручкой от сковородки». Юго-восток Аляски — это труднопроходимые леса с густым ковром папоротников, мхов и лишайников под сенью деревьев, с елями-гигантами в два, а то и в три обхвата и шумные водопады на прозрачных реках и ручьях.

Температура воздуха здесь и зимой почти не опускается ниже нуля, но ясные дни во все времена года редки. Это в полном смысле слова край, омытый дождями. «У нас постоянная осень», — говорят местные жители-пессимисты. Впрочем, у этих мест немало и патриотов, утверждающих, что здесь постоянно царит весна, что это лучшая и уж во всяком случае самая красивая часть Аляски.

Ее положили на карту и описали главным образом русские моряки, а сам этот край долгое время был как бы основой, «становым хребтом» Русской Америки. Здесь, на острове Баранова, находилась и ее столица Ново-Архангельск, заложенная еще самим Александром Андреевичем Барановым. Позже край перенес приступы «золотой лихорадки»; в то время отсюда, с побережья, тянулся знаменитый «белый путь» к легендарному Клондайку.

Здесь, на юго-востоке Аляски, разместился современный административный центр штата — город Джуно. Впрочем, все больше аляскинцев высказывается за то, чтобы перенести столицу штата в другое место, поближе к Анкориджу и Фэрбенксу; называют даже место для новой столицы — теперешний поселок Уиллоу, в ста километрах к северу от Анкориджа.

В наши дни «Ручка от сковородки» относительно густо заселена. Здесь нередко можно встретить коренных жителей — индейцев, но гораздо больше приезжих из других штатов или из других стран. В городе Питерсберге, например, многие говорят по-норвежски, отчего его часто называют «Маленькой Норвегией». За редким исключением местные жители — и коренные и приезжие — либо рыбаки, либо лесорубы, либо рабочие рыбных заводов, лесопилок, целлюлозных фабрик.

Считается, что около сорока процентов площади Аляски покрыто лесами. Но сверху, с самолета, они в большинстве случаев выглядят редколесьем, а то и криволесьем. Однако есть здесь и настоящие леса, высокоствольные, густые, часто дремучие, труднопроходимые. Они приурочены к долине Юкона — его среднему течению, а также к югу и юго-востоку штата — к полуострову Кенай и «Ручке от сковородки».

Здешние леса называют дождевыми. Под их сводом расстилается густой ковер трав и мхов, в котором мягко вязнет человеческая нога. Мох клочками свисает с еловых лап, забирается почти на самые вершины Деревьев-Великанов, а стволы их, как короста, покрывают лишайники. И пока моросит дождь, ползут, цепляясь за сучья, хлопья тумана, все здесь кажется однотонным, мрачным. Но стоит выглянуть солнцу, как лес преображается. Вспыхивают яркими самоцветами капли влаги, осевшие на деревьях, кустах, траве. Откуда-то появляются птицы, прорезаются их голоса. Но солнце вскоре прячется, и сразу тускнеют и гаснут краски, замолкают пернатые. Наползает туман. Начинается дождь…

Колибри по-английски называются «хамингбэрдс» («жужжащие птицы»). Действительно, в полете они так часто взмахивают крыльями, что слышен шум, похожий на гудение или жужжание насекомого. Эти малютки распространены главным образом в тропических лесах Южной Америки, однако некоторые встречаются и севернее, а один вид — рыжешейный колибри — достигает Аляски и регулярно гнездится здесь, вплоть до Кенайского полуострова.

Когда аляскинцы хотят подчеркнуть величину своего штата, они нередко вспоминают эту птичку! вот, Дескать, каков размах! Есть у нас и белые медведи, и колибри! Однако видят ее здесь не так уж часто. Мне очень хотелось встретить колибри, но увы! Видел «жужжащую птаху» советский зоолог Александр Александрович Кищинский, приезжавший сюда в командировку. Пернатая гостья села на подоконник его гостиничного номера, когда он жил в Джуно. Александр Александрович бросился к чемодану, чтобы достать фотоаппарат, но колибри вспорхнула и исчезла так же неожиданно, как и появилась.

— Уж лучше бы я рассмотрел ее как следует, — сетовал он потом. Аляскинцы же, узнав об этой истории, говорили ему: «Везучий же вы человек!»

На Чукотке бытуют рассказы о появлении каких-то очень маленьких птичек, неизвестных местным жителям. По просьбе одного из моих знакомых зоологов школьники даже изловили таинственное существо и торжественно, припевая, принесли его в спичечной коробке. Увы, это оказался всего лишь шмель. Но может, и сюда изредка залетают колибри? Может быть, тогда и на Аляске они встречаются гораздо севернее, чем считают специалисты?

Южные районы Аляски — остров Кадьяк, Кенайский полуостров и то, что сейчас называют «Ручкой от сковородки», — всегда славились обилием рыбы, особенно лососевых пород. Во времена Русской Америки, как писали очевидцы, «вода в реках в сезон хода лососей прибывала и выступала из берегов, а если ударяли острогой, редко промахивались и не попадали в рыбу». В последующие десятилетия запасы красной рыбы здесь заметно убавились, однако все еще велики, а ход ее в реки, как и в далеком прошлом, считается главным событием года.

На Аляске встречаются многие представители лососевых. Одни из них (форели, озерные гольцы) всю жизнь обитают в пресноводных водоемах. Они не совершают далеких кочевок, не собираются в большие косяки и привлекают внимание главным образом рыболовов-любителей. Другие, так называемые проходные, рыбы проводят большую часть времени в море, а в реки, ручьи и озера заходят лишь для того, чтобы отложить икру и дать жизнь новому поколению. Размножаются они на своем веку, как правило, всего один раз и после нереста гибнут. Эти лососи подходят к побережью и идут в пресные воды большими косяками. Они самые массовые из местных лососевых рыб и главный объект рыболовного промысла.

Наиболее многочисленными из проходных считаются на Аляске четыре вида лососей. Самый крупный из них — чавыча (американцы называют ее королевским лососем). Рекордный по величине экземпляр этой рыбы, весивший пятьдесят два килограмма, был пойман в 1949 году невдалеке от Питерсберга. Чавычу называют на Аляске также весенним лососем, потому что она появляется уже весной и первой открывает «парад» идущих с моря косяков. Однако увидеть ее можно далеко не всюду, поскольку заходит чавыча только в большие, многоводные реки. Чуть позже, в июне, начинает свой ход в пресные воды горбуша (на Аляске ее зовут пятнистым лососем). В отличие от чавычи она поднимается в большинство рек и даже во многие ручьи. В июле идут в реки кета и кижуч, или серебряный лосось. «Русские американцы» звали кету хайко, современные аляскинцы называют ее собачьим лососем (dog salmon), очевидно по той причине, что ею часто кормили ездовых собак. Завершает парад нерка, или красная рыба (так ее зовут и на Камчатке, и на Аляске). Как и чавыча, нерка разборчива по отношению к водоемам и поднимается в августе и сентябре только в реки, вытекающие из больших озер. Косяки ее хорошо видны с самолета, и кажется тогда, что реки вдруг вспыхивают языками алого пламени.

С приходом лососей начинается великий пир у четвероногих и пернатых. На морском побережье и на берегах нерестовых рек собираются медведи и лисы, чайки и вороны. В этой компании нередок и белоголовый орлан, птица, ставшая эмблемой Соединенных Штатов Америки. Каждое животное добывает рыбу по-своему, на свой вкус. Медведи глушат лососей на перекате или подкарауливают их на берегах, норовя зацепить когтистой лапой. Пока медведь голоден, он поедает рыбу целиком, сытый — ест только головы. Лисы часто пользуются медвежьей добычей и утаскивают ее в кусты из-под самого носа косолапого, но рыбьи головы оставляют несъеденными. Орланы могут ловить рыбу сами, однако не брезгуют и объедками, медвежьими или лисьими.

В Камышакскую губу, расположенную у самого основания «малого» полуострова Аляска, впадает небольшая река Мак-Нейл. В низовьях ее расположен заказник, главная достопримечательность которого — стада бурых медведей, собирающихся для лова лососей. Удачливый фотограф может поймать здесь в кадр своего аппарата пятнадцать — двадцать медведей, а в поле зрения их иногда оказывается пять-шесть десятков. Не удивительно, что заказник пользуется большой популярностью среди натуралистов — фотографов и кинооператоров.

Лов лососей с давних пор играл большую роль в жизни населения Аляски, особенно прибрежных индейцев — тлинкитов, хайда и цимшиян. Обычно у каждого индейского племени были на нерестовых реках свои запруды, где люди ловили рыбу. Улов затем вялили, коптили, и его хватало до следующего года. С начала нашего века на Аляске стала развиваться и рыбная промышленность, появились рыболовные суда, строились консервные заводы. Рыбы вроде хватало на всех. Богатство казалось неисчерпаемым.

Зенитом в развитии рыбной промышленности на Аляске считают послевоенные годы. В промысле были тогда заняты сотни рыболовных судов, улов перерабатывали почти девяносто консервных заводов, а штат превратился в главного в стране экспортера рыбных консервов. Количество рыбаков и обработчиков рыбы исчислялось на Аляске десятками тысяч. Однако уже в середине пятидесятых годов наступил крах. Ни разу еще с начала века улов не сокращался так сильно. В районах рыболовного промысла разразилась безработица. В поселки прибрежных индейцев пришел голод.

В наши дни запасы лососей на Аляске если и восстановились, то далеко не полностью. Однако с начала июня и до поздней осени о лососях здесь много говорят и пишут, а ход их в реки все еще остается захватывающим зрелищем. Это чудо снимают для кино и телевидения. Чтобы увидеть его, сюда едут туристы.

Национальный памятник — Ледниковый залив (Glacier Вау) находится на южном побережье Аляски, у основания «Ручки от сковородки». Это одна из самых больших охраняемых территорий в США; площадь ее превышает миллион гектаров, и, чтобы пересечь ее из конца в конец на маленьком самолете, нужно потратить по крайней мере полчаса.

Приехавшего сюда туриста ждут величественные картины сползающих к морю ледников. На его глазах от ледяных стен отваливаются большущие глыбы — так рождаются айсберги. Человека окружают здесь девственные леса из гигантских елей и первозданная тишина.

На порожистых реках, впадающих в Ледниковый залив, можно подсмотреть, как борются с течением лососи, как они преодолевают леса и пороги, взлетая из воды серебряными молниями. Здесь запросто можно встретить занятого рыбной ловлей медведя и досыта насмотреться на белоголовых орланов, то парящих в воздухе, то отдыхающих на вершинах елей, на скалах, на бревнах среди пляжа. Юг и юго-восток Аляски, и особенно Ледниковый залив, — последнее прибежище этих красивых и сильных птиц. В других частях Северной Америки они почти полностью уничтожены охотниками, а в последние годы их губят пестициды. На Аляске сейчас насчитывают 10–20 тысяч орланов.

Но больше всего поражает здесь натуралиста необычная, даже неестественная близость двух миров — сухопутного и морского. В прилив и сильный ветер Морские волны докатываются почти до самого леса и едва не лижут комли древесных стволов. Сивучи — ближайшие родственники морских котиков — устраивают на лесных опушках лежбища и, бывает, чешут свои рыжие шкуры о шершавую кору елей. Под берегами же, в непосредственной близости от них, пасутся морские исполины — киты.

Удивительное это место на Земле! С берега даже без бинокля видно, какие длинные грудные плавники у этих китов — значит, это горбачи. А киты, если они сыты, словно спешат показать свои способности. Они то выпрыгивают целиком из воды и шлепаются на спину, вздымая тучи брызг, то резко уходят на глубину, мелькнув хвостом, похожим в этот момент на гигантскую бабочку. Теперь понятно, почему китобои прозвали горбачей «веселыми китами»!