Все рушится

– Я – Поганый лес. Я убиваю человека в день, когда жизнь кажется ему слаще всего.

– Да будет так, – ответил Узовулу.

– Пойдешь к родственникам жены с кувшином вина и попросишь жену вернуться к тебе. В том, чтобы драться с женщиной, нет отваги для мужчины.

Потом он повернулся к Одукве и, снова помолчав, обратился к нему:

– Тело Одукве, приветствую тебя.

– Моя рука коснулась земли, – ответил Одукве.

– Знаешь ли ты меня?

– Никто из живых не знает тебя, – ответил Одукве.

– Я – Поганый лес, я – Сушеное-мясо-забивающее-рот, я – Огонь-воспламеняющийся-без-хвороста. Если твой зять принесет тебе вина, отпусти с ним свою сестру. Приветствую тебя. – Он снова выдернул жезл из земли и воткнул его обратно.

– Умуофия квену! – взревел он, и толпа отозвалась радостным кличем.

– Понять не могу, почему такую ерунду вынесли на суд эгвугву, – сказал один старейшина другому.

– А ты что, не знаешь, что за человек этот Узовулу? Ничьего другого решения он бы не послушался, – ответил другой.

Пока они так переговаривались, место первых двух групп заняли вторые, и началось разбирательство важной земельной тяжбы.

Глава одиннадцатая

Ночь была непроглядно темной. Луна каждый вечер всходила все позже, пока не стала появляться на небе только перед рассветом. А когда Луны не видно вечером, а появляется она только с первыми петухами, ночи бывают угольно-черными.

Поужинав фуфу из ямса и супом с онугбу[16], Эзинма с матерью сидели на циновке, расстеленной на полу. От масляной лампы лился желтоватый свет. Без него невозможно было бы есть – в такой темноте ложкой в рот не попадешь. Масляный светильник горел во всех четырех домах усадьбы Оконкво, и каждая хижина снаружи казалась желтоватым добрым глазом, тускло мерцающим в черной необъятности ночи.

Во всем мире царила тишина, если не считать пронзительного стрекота насекомых, который был неотъемлемой частью ночи, да звука деревянной ступы, в которой Нвайеке толкла ямс для фуфу. Нвайеке жила четырьмя дворами дальше и была известна тем, что поздно стряпала вечерами. Всем соседкам был хорошо знаком звук ее толкушки, бьющей в ступу.

Оконкво поел то, что приготовили ему жены, и сидел теперь прислонившись спиной к стене. Нашарив сумку, он вынул из нее табакерку, перевернул над левой ладонью, но ничего из нее не просыпалось. Он постучал табакеркой о колено, чтобы встряхнуть табак. Вечно табак Океке быстро отсыревал, и в нем было много селитры. Оконкво давно уже не покупал у него. Идиго – вот кто знал, как приготовить табак правильно. Но он недавно заболел.

Время от времени из женских хижин доносились тихие голоса, чередовавшиеся с пением, – это его жены и дети рассказывали друг другу народные сказки. Эквефи и ее дочь Эзинма сидели на циновке. Была очередь Эквефи рассказывать.

– Однажды давным-давно, – начала она, – птиц пригласили на небесный праздник. Они очень обрадовались и начали готовиться к торжественному дню. Намазались соком бафии и нарисовали на себе красивые узоры краской ули.

Увидел эти приготовления Черепах и быстро проведал, в чем дело. Он всегда узнавал обо всем, что происходило в мире зверей, потому что был очень хитер. Услышав о большом небесном празднике, он почувствовал, как у него подвело живот. В те времена свирепствовал голод, и Черепах толком не ел уже две луны. Отощавшее тело его тарахтело в пустом панцире, как трещотка. И он стал размышлять, как бы и ему попасть на небо.

– Но у него же не было крыльев, – вставила Эзинма.

– Потерпи, – ответила мать. – Сказка как раз об этом. У него, конечно, не было крыльев, но он пошел к птицам и попросил, чтобы они взяли его с собой.

«Знаем мы тебя, – ответили птицы, услышав его просьбу. – Ты хитрый и неблагодарный. Если мы возьмем тебя с собой, ты обязательно затеешь недоброе».

«Нет, вы меня не знаете! – взмолился Черепах. – Я теперь совсем другой. Я уразумел: тот, кто приносит беду другим, приносит ее и себе».

Черепах был речист, и вскоре птицы поверили, что он совершенно изменился, и каждая дала ему по перу, из которых он сделал себе два крыла.

Наконец торжественный день настал, и Черепах первым прибыл к месту сбора. Когда слетелась вся стая, птицы дружно отправились в путь. У Черепаха было отличное настроение, и, летя между птицами, он болтал не умолкая, так что в конце концов именно его, как выдающегося оратора, они выбрали для выступления с приветственным словом.

«Есть одна важная вещь, о которой мы не должны забыть, – сказал он, пока они продолжали свой путь. – Когда гостей приглашают на такой большой праздник, как этот, каждый из них должен взять себе по этому поводу новое имя. Наши хозяева на небесах ожидают, что мы соблюдем этот стародавний обычай».

Никто из птиц никогда ничего о таком обычае не слыхал, но они знали, что Черепах, несмотря на все его недостатки, был заядлым путешественником, повидал мир и знал обычаи разных племен. Поэтому каждая из птиц придумала себе новое имя. В самом конце свое новое имя объявил и Черепах. Он назвался – Все Вы.

Наконец стая прибыла на место, и хозяева их радушно встретили. Черепах, в своем разноцветном оперении, встал и поблагодарил их за приглашение. Его приветственное слово было очень красноречивым, и птицы, радуясь, что взяли его с собой, кивали в знак одобрения всего, что он говорил. Хозяева сочли его вождем всех птиц, тем более что выглядел он не совсем так, как остальные.

После того как подали орехи кола и те были съедены, небесные жители выставили перед гостями самые изысканные блюда, каких Черепах никогда еще не видел и даже не представлял себе. Суп был подан с пылу с жару в горшке, в котором его готовили. В нем было много мяса и рыбы. Черепах стал громко, с удовольствием вдыхать вкусный аромат. Затем принесли пюре из ямса, ямсовую похлебку с пальмовым маслом и свежую рыбу. А также кувшины с пальмовым вином. Когда все это было выставлено перед гостями, один из хозяев вышел вперед, отведал понемногу от каждого блюда, после чего пригласил птиц угощаться. Но Черепах вскочил на ноги и спросил: «Для кого вы устроили весь этот пир?»

«Для всех вас», – ответили ему.

Черепах повернулся к своим спутникам и сказал: «Вы помните мое имя? Все Вы. Согласно здешним обычаям, первым угощается оратор гостей, потом лишь остальные. Вам подадут еду, когда поем я».

Он начал есть, птицы сердито ворчали, а хозяева решили, что, должно быть, у гостей такой обычай: всю еду оставлять своему вождю. Таким образом, Черепах слопал лучшую часть угощения, выпил два кувшина пальмового вина и так наелся и напился, что тело у него раздулось и стало выпирать из панциря.

Птицы доели то, что осталось, и поклевали обглоданные кости, которые Черепах разбросал по полу. А некоторые так разгневались, что вообще отказались есть и улетели домой на пустой желудок. Но прежде чем улететь, они забрали свои перышки, одолженные Черепаху. Оставшись в своем тяжелом панцире, с набитым животом и без крыльев, он попросил птиц передать просьбу его жене. Но птицы отказались. Лишь Попугай, рассердившийся больше остальных, вдруг переменил свое решение и согласился передать жене Черепаха его просьбу.

«Скажи моей жене, – попросил Черепах, – пусть вынесет из дома все мягкие вещи и устелет ими двор, чтобы я мог прыгнуть с неба и более-менее безопасно приземлиться».

Попугай пообещал и улетел. Но, прибыв в дом Черепаха, он велел его жене вынести из дома во двор все твердые вещи. И она вынесла мужнины мотыги, мачете, копья, ружья и даже его пушку. Глядя с неба, Черепах видел, что жена выносит вещи из дому, но разглядеть их с такой высоты не мог. Когда все вроде бы было готово, он прыгнул. Полет длился долго, в какой-то момент ему даже показалось, что он никогда не закончит падать. А потом раздался звук, напоминающий залп из его пушки, – это Черепах рухнул во двор своего дома.

– Он убился? – спросила Эзинма.

– Нет, – ответила Эквефи. – Правда, его панцирь разбился вдребезги. Но по соседству жил великий лекарь. Жена Черепаха послала за ним, и он, собрав осколки, склеил их. Вот почему черепаший панцирь не гладкий, а состоит из кусочков.

– В твоей истории не было песни, – указала матери Эзинма.

– Это правда, – признала Эквефи. – Я вспомню какую-нибудь историю с песней, но сейчас твоя очередь рассказывать.

– Однажды давным-давно, – начала Эзинма, – Черепаха и Кот решили померяться силой с Ямсом… Нет, это не начало истории, – перебила она сама себя. – Однажды давным-давно в мире зверей случился великий голод. Все отощали, кроме Кота, который оставался толстым, и шерсть у него лоснилась, как будто намазанная маслом…

Она осеклась, потому что в этот момент снаружи громкий пронзительный голос прорезал тишину ночи. Это был пророчествующий голос Чиело, жрицы Агбалы. Ничего из ряда вон выходящего в этом не было. Время от времени Чиело становилась одержима духом своего бога и начинала пророчествовать. Но в тот день ее пророчество относилось к Оконкво, поэтому вся его семья внимательно прислушивалась. Все рассказы прекратились.

– Агбала ду-у-у-у! Агбала экенео-о-о-о! – словно острый нож прорезал ночь ее голос. – Оконкво! Агбала экене гио-о-о-о! Агбала чолу ифу ада йа Эзинмао-о-о-о!

При упоминании имени Эзинмы Эквефи резко дернула головой, как животное, учуявшее в воздухе смерть. Сердце болезненно подскочило к горлу.

Теперь жрица подошла к усадьбе Оконкво и разговаривала с ним возле его дома, без конца повторяя, что Агбала желает видеть его дочь Эзинму. Оконкво умолял ее прийти утром, потому что сейчас Эзинма спит, но Чиело не обращала внимания на его слова и продолжала кричать, что Агбала желает видеть его дочь. Голос ее был звонким, как металл, и все жены и дети Оконкво слышали каждое слово, сидя в своих хижинах. Оконкво продолжал объяснять, что его дочка только что переболела и спит. Эквефи быстро увела дочку в их спальню и уложила на высокую бамбуковую кровать.

Жрица предостерегающе выкрикнула:

– Берегись, Оконкво! Не смей перечить Агбале. Когда говорит Бог, человек молчит. Берегись!

Пройдя через оби Оконкво и выйдя в круглый двор, она направилась прямиком в хижину Эквефи. Оконкво следовал за ней.

– Эквефи! – крикнула жрица. – Агбала приветствует тебя. Где моя дочка Эзинма? Агбала желает видеть ее.

Эквефи вышла на порог с масляной лампой в левой руке. Дул легкий ветерок, и она прикрывала язычок пламени сложенной в чашечку правой ладонью. Мать Нвойе тоже вышла из своей хижины с лампой. Ее дети стояли возле дома в темноте, неотрывно наблюдая за странным явлением. Присоединилась к остальным и младшая жена Оконкво.

– Где Агбала хочет видеть ее? – спросила Эквефи.

– Где же еще, как не в своем доме в горах и пещерах? – отвечала жрица.

– Я пойду с вами, – решительно заявила Эквефи.

– Туфиа-а! – выругалась жрица голосом трескучим, словно раскат сердитого грома в сухой сезон. – Как смеешь ты, женщина, по собственной воле предстать перед всемогущим Агбалой?! Берегись, женщина, как бы он в гневе не поразил тебя. Приведи мне мою дочку.

Эквефи вошла в хижину и вернулась с Эзинмой.

– Иди сюда, дочка, – сказала жрица. – Я понесу тебя на спине. Дитя на спине матери не ведает, как долог путь.

Эзинма заплакала. Она привыкла, что Чиело называет ее дочкой, но то была другая Чиело, не та, какую она видела сейчас в желтом полумраке.

– Не плачь, – сказала жрица, – а то Агбала рассердится на тебя.

– Не плачь, – сказала и Эквефи, – она скоро принесет тебя обратно. Я дам тебе с собой кусочек рыбки. – Она снова пошла в хижину и вынесла черную от сажи корзинку, в которой держала сушеную рыбу и все, что требовалось для приготовления супа. Разломив рыбу пополам, она протянула вцепившейся в нее Эзинме половинку.

– Не бойся, – сказала она, гладя дочку по голове, на которой был выбрит симметричный узор. Жрица опустилась на одно колено, Эзинма вскарабкалась ей на закорки, продолжая сжимать в левой руке кусок рыбы, глаза ее блестели от слез.

– Агбала ду-у-у! Агбала экенео-о-о!.. – снова затянула Чиело, взывая к своему богу. Резко развернувшись, она опять проследовала через оби Оконкво, низко склонившись под свесом крыши. Теперь Эзинма ревела во весь голос, громко зовя мать. Два голоса постепенно стихали в черной ночи.

Внезапно странная слабость охватила Эквефи, которая продолжала стоять, глядя вслед удалявшимся голосам, словно курица, чьего единственного цыпленка унес коршун. Голос Эзинмы вскоре перестал быть слышен, и только завывания Чиело раздавались все дальше и дальше в темноте.

– Что ты стоишь, как будто ее украли? – бросил Оконкво, возвращаясь к себе в оби.

– Она скоро принесет ее назад, – сказала мать Нвойе.

Но Эквефи не слышала ее утешений. Постояв еще какое-то время, она вдруг решилась и, промчавшись через хижину Оконкво, выбежала со двора.

– Куда ты? – успел крикнуть он ей.

– За Чиело, – ответила она и исчезла во тьме. Оконкво откашлялся и достал табакерку из своего козьего мешка.

Голос жрицы уже был едва слышен вдали. Эквефи поспешила к главной тропе и повернула по ней налево, следуя за голосом. Разглядеть что-либо в такой темноте было невозможно, но она легко находила песчаную тропу по веткам с влажными от росы листьями, окаймлявшим ее. Она побежала, придерживая ладонями груди, которые, шлепаясь о ребра, мешали бежать. В какой-то момент сильно ушибла ногу о выпиравший из-под земли корень, и ее охватил ужас. Это было дурным предзнаменованием. Она побежала еще быстрей. Но голос Чиело по-прежнему слышался очень далеко. Неужели та тоже бежала? Как это возможно с Эзинмой на спине? Хоть ночь была прохладной, Эквефи разгорячилась от бега. Она постоянно натыкалась на густые заросли бурьяна и лиан, стеной стоявших вдоль тропы. Один раз, запутавшись в них, упала. И только в этот миг со страхом осознала, что Чиело перестала завывать. Она остановилась неподвижно с бешено колотящимся сердцем. И вдруг голос жрицы раздался снова, на сей раз всего в нескольких шагах впереди. Но Эквефи не видела ее. Она ненадолго закрыла глаза, потом снова открыла их, силясь что-нибудь разглядеть. Бесполезно. Дальше собственного носа она не видела ничего.

Из-за туч на небе не было звезд. От мелькания зеленых светлячков тьма только сильнее сгущалась. В промежутках между причитаниями Чиело ночь оживала пронзительным стрекотом лесных насекомых, вплетающимся в темноту.

– Агбала ду-у-у!.. Агбала экенео-о-о!..

Эквефи пробиралась за жрицей, стараясь не отставать, но и не подходить слишком близко. Она считала, что они направляются в священную пещеру. Теперь, когда она шла медленно, у нее появилась возможность подумать. Что ей делать, когда они достигнут пещеры? Войти в нее она не посмеет. Будет ждать у входа, одна, в этом жутком месте. Она представляла себе все ночные ужасы и вспомнила ту давнюю ночь, когда увидела Огбу-агали-оду, одно из злобных существ, которого выпустили в мир могущественные «маги»; племя сотворило их в далеком прошлом в борьбе против врагов, но теперь забыло тайну и утратило контроль над ними. В такую же темную ночь, как нынешняя, Эквефи с матерью возвращались от реки и вдруг увидели, как это существо в сияющем ореоле летело прямо на них. Уронив кувшины с водой, они бросились на землю, ожидая, что зловещий свет вот-вот накроет и убьет их. Это был единственный раз, когда Эквефи видела Огбу-агали-оду. Но хоть случилось это очень давно, у нее при воспоминании о той ночи до сих пор кровь стыла в жилах.

Теперь голос жрицы раздавался через более длинные интервалы, но его энергия ничуть не убывала. Воздух был холодным и сырым от росы. Эзинма чихнула. «Будь здорова», – пробормотала Эквефи, и в тот же миг жрица тоже произнесла: «Будь здорова, дочка». Голос Эзинмы, раздавшийся в темноте, согрел материнское сердце. Она медленно зашагала дальше.

И тут жрица завопила:

– Кто-то идет за мной! Дух ты или человек, да обреет Агбала твою голову тупой бритвой! Да свернет он тебе голову, чтобы ты увидел собственные пятки!

Эквефи остановилась как вкопанная. Разум подсказывал ей: женщина, вернись домой, пока Агбала не причинил тебе зла. Но она не могла. Постояв немного, чтобы дать Чиело отойти подальше, она снова двинулась за ней. Она шла уже так долго, что у нее начали неметь ноги и немного мутилось в голове. Потом ее осенило: они идут не к пещере. Ее они, должно быть, давно обошли и направляются в Умуачи, самую дальнюю деревню племени. Теперь Чиело еще реже подавала голос.

Эквефи показалось, что тьма немного рассеялась. Тучи поднялись выше, и показалось несколько звезд. Луна, наверное, готовилась выйти на небо, перестав хмуриться. Когда Луна появлялась на небе поздно, говорили, что она отказывается от еды, как обиженный муж после ссоры с женой отказывается от пищи, ею приготовленной.

– Агбала ду-у-у! Умуачи! Агбала экене унуо-о-о!

Все было именно так, как подумала Эквефи. Жрица приветствовала деревню Умуачи. Невероятно! Как же далеко они забрели. Когда узкая лесная тропа вывела их на открытое пространство деревни, тьма перестала быть непроглядной, стало возможно различить контуры деревьев. Эквефи прищурилась, силясь увидеть дочь и жрицу, но каждый раз, когда ей казалось, что она видит их очертания, они тут же растворялись, как сгусток тьмы рассасывается в окружающей необъятной общей тьме. В оцепенении она брела дальше.

Теперь голос Чиело почти не смолкал, как в самом начале. Эквефи ощущала, что ее окружает открытое пространство, и догадалась: они, должно быть, вышли на деревенскую ило – площадь для церемоний и соревнований. И еще она со страхом отдала себе отчет в том, что Чиело больше не двигается. Точнее, она возвращается назад. Эквефи быстро отступила с ее пути, и когда Чиело прошла мимо нее, последовала за ней в обратном направлении той же дорогой, какой они пришли.

Путь был долгим и утомительным, большую часть его Эквефи проделала как во сне. Луна определенно должна была вот-вот взойти: хоть на небе она еще и не появилась, ее отсвет уже рассеивал темноту. Эквефи теперь могла различить фигуру жрицы с ее ношей. Она замедлила шаг, чтобы увеличить расстояние между ними. Ей было страшно подумать, что случится, если Чиело вдруг обернется и увидит ее.

Всю дорогу она молилась, чтобы скорее взошла Луна, но теперь тусклый свет еще не появившейся Луны пугал ее больше, чем темнота. Мир стал казаться населенным смутными фантастическими фигурами, которые таяли под ее пристальным взглядом и возникали снова, меняя форму. В какой-то момент Эквефи стало так страшно, что она чуть было не окликнула Чиело, чтобы почувствовать рядом человеческое присутствие: ей померещилась фигура мужчины, карабкающегося на пальму вниз головой вверх ногами. Но в этот самый миг Чиело снова возвысила голос в порыве одержимости, и Эквефи отпрянула, потому что в этом голосе не было ничего человеческого. Это была вовсе не та Чиело, с которой они сидели рядышком на базаре, которая покупала соевые лепешки для Эзинмы и называла ее дочкой. Это была другая женщина – жрица Агбалы, Оракул холмов и пещер. Эквефи оказалась зажатой между двумя страхами. Звук собственных нетвердых шагов чудился ей звуком шагов преследователя. Она обхватила руками свою обнаженную грудь. Выпала обильная роса, и стало холодно. Она уже ни о чем не могла думать, даже о ночных страхах. Просто трусила в полусне, приходя в себя, лишь когда Чиело начинала вещать.

Наконец они свернули с тропы и направились в сторону пещер. С этого момента Чиело уже не замолкала ни на миг. Она славила своего бога, называя его множеством разных имен: хозяином будущего, посланцем земли, богом, который сражает человека в момент, когда жизнь представляется тому слаще всего. Эквефи полностью очнулась, и притупившиеся было страхи ожили с новой силой.

Луна стояла теперь высоко, и она ясно видела Чиело и Эзинму. Как женщина способна так долго нести на себе такого большого ребенка, оставалось для нее чудом. Но Эквефи не думала об этом. Нынешней ночью Чиело не была женщиной.

– Агбала ду-у-у! Агбала экенео-о-о! Чи негбу маду убоси нду йа нато йа уто далуо-о-о!..

Уже вырисовывались в лунном свете холмы. Они образовывали кольцо с разрывом в одном месте, через который к центру была протоптана дорожка.

Как только жрица вступила в это кольцо, не только сила ее голоса удвоилась, но он еще и стал отражаться от склонов со всех сторон. Здесь и впрямь было святилище великого бога. Эквефи осторожно и тихо пробиралась вперед. Она уже начинала сомневаться, что поступила разумно, придя сюда. С Эзинмой ничего не случится, думала она. А если случится, сможет ли она этому помешать? Она не посмеет войти в подземную пещеру. Значит, она пришла сюда совершенно напрасно.

Занятая этими мыслями, она не заметила, как близко они подошли ко входу в пещеру. Поэтому, когда жрица с Эзинмой на спине исчезли в зеве пещеры, маленьком настолько, что туда и курице было бы трудно пролезть, Эквефи бросилась за ними бегом, как будто хотела их остановить. Глядя на темное круглое отверстие, проглотившее их, она, не сдерживая градом катившихся слез, поклялась себе: если услышит, что Эзинма плачет, она ворвется в пещеру, чтобы защитить ее от всех богов, какие только существуют на свете. Она умрет вместе с ней.

Дав себе такую клятву, она села на каменный уступ и стала ждать. Все ее страхи улетучились. Она слышала голос жрицы; металл ушел из него, поглощенный обширной пустотой пещеры. Опустив голову на колени, она продолжала ждать.

Эквефи не знала, как долго она прождала там, должно быть, очень долго. Она сидела спиной к тропе, которая вела к холмам. Услышав какой-то шорох позади, резко обернулась. На тропинке стоял мужчина с мачете в руке. Эквефи испуганно вскрикнула и вскочила на ноги.

– Не дури, – послышался голос Оконкво. – А я уж думал, ты и в святилище вошла вместе с Чиело, – насмешливо произнес он.

Эквефи ничего не ответила. Ее глаза наполнились слезами благодарности. Она поняла, что теперь ее дочь в безопасности.

– Иди домой, поспи, – сказал Оконкво. – А я тут подожду.

– Нет, я останусь с тобой. Уже светает. Первые петухи пропели.

Стоя рядом с мужем, Эквефи мысленно перенеслась в дни их молодости. Она вышла тогда замуж за Анене, потому что Оконкво был слишком беден, чтобы жениться. Через два года, не в силах больше терпеть, она сбежала к Оконкво. Это случилось рано утром. Еще светила на небе Луна. Эквефи шла к реке за водой, ее путь пролегал мимо дома Оконкво. Она подошла и постучала, он вышел. Даже в те времена он не был разговорчив – просто отнес ее в дом, положил на постель и в темноте стал нащупывать заткнутый за пояс край полотнища, обмотанного вокруг бедер.

Глава двенадцатая

На следующее утро вся округа была охвачена праздничным настроением, потому что друг Оконкво Обиерика праздновал ури своей дочери. Это был день, когда жених (уже выплативший бóльшую часть выкупа) приносил пальмовое вино не только родителям и ближайшим родственникам невесты, но угощал всю умунну – многочисленный широкий круг ее родни. Приглашены были все – мужчины, женщины и дети. Но по сути церемония носила женский характер, и ее главными персонажами были невеста и ее мать.

Как только рассвело, женщины и дети, наскоро позавтракав, начали собираться в усадьбе Обиерики, чтобы помочь матери невесты в ее трудных, но радостных заботах о приготовлении угощения для всей деревни.

Семейство Оконкво, как и все соседские семьи, пребывало в приподнятом духе. Мать Нвойе и младшая жена Оконкво были готовы отправиться на двор к Обиерике вместе со всеми своими детьми. Мать Нвойе несла корзину кокоямса и пирог из соленой и копченой рыбы – подарки жене Обиерики. Младшая жена Оконкво Оджиуго тоже приготовила корзину бананов и кокоямса, а также маленький кувшинчик пальмового масла. Дети несли кувшины с водой.