Все рушится

Наконец родилась Эзинма, которая, хоть и была хиленькой, казалось, явно была настроена выжить. Поначалу Эквефи приняла ее так же, как принимала остальных, – с равнодушным смирением. Но когда та дожила до четырех, пяти, а потом и шести лет, материнская любовь вновь нахлынула на нее, а вместе с любовью и тревога. Она твердо решила выходить дочку и посвятила этому всю себя. За это она бывала вознаграждена временными периодами, когда Эзинма, совершенно здоровая, бурлила энергией, словно молодое вино. В такие периоды казалось, что девочка вне опасности. Но внезапно ее состояние снова ухудшалось. Все знали, что она – огбанье. Такое чередование стадий болезни и здоровья было для них типично. Но девочка уже прожила так долго, что теплилась надежда: она решила выжить. Случалось, некоторые из них уставали от дурного круговорота рождений и смертей или сжаливались над своими матерями и оставались жить. В глубине души Эквефи верила, что Эзинма родилась, чтобы жить. Она верила в это, потому что только эта вера придавала хоть какой-то смысл ее жизни, и еще укрепилась в этой вере, когда около года назад знахарь выкопал ийи-ува Эзинмы. Тогда все поняли, что эта девочка не умрет, так как ее связь с миром огбанье была прервана. Эквефи взбодрилась. Но ее тревога за дочку была так сильна, что полностью избавиться от страха она так и не смогла. И хоть она верила в то, что ийи-ува, который выкопал знахарь, был подлинным, нельзя было не принимать во внимание тот факт, что некоторые особо зловредные огбанье порой вводили людей в заблуждение, заставляя выкапывать ложный.

Но ийи-ува Эзинмы выглядел настоящим. Это был гладкий камешек, завернутый в грязную тряпку. И выкопал его тот самый Окагбуе, который славился во всем племени как непревзойденный знаток в этом деле. Поначалу Эзинма не желала иметь с ним дела, но это было вполне ожидаемо. Ни один огбанье не выдает своих секретов с легкостью, а большинство из них вообще никогда, потому что они умирают слишком рано – прежде чем их можно о чем бы то ни было спросить.

– Где ты захоронила свой ийи-ува? – спросил Эзинму Окагбуе. Ей было тогда девять лет, и она только-только оправлялась от серьезной болезни.

– Что такое ийи-ува? – в свою очередь спросила она его.

– Ты знаешь, что это. Ты где-то закопала его, чтобы умирать и рождаться заново, мучая свою мать.

Эзинма посмотрела на мать; та неотрывно глядела на нее умоляющими, полными слез глазами.

– Немедленно отвечай! – рявкнул Оконкво, стоявший рядом с ней. В хижине собралась вся семья и даже кое-кто из соседей.

– Помолчи, я сам буду с ней говорить, – холодным уверенным голосом оборвал знахарь Оконкво и снова повернулся к Эзинме: – Где ты закопала свой ийи-ува?

– Там, где закапывают детей, – ответила та, и по безмолвным свидетелям происходящего прокатился ропот.

– Пошли, покажешь, – распорядился знахарь.

Все толпой выкатились наружу и под предводительством Эзинмы, за которой по пятам следовал Окагбуе, отправились в путь. Оконкво и Эквефи шли непосредственно за лекарем. Дойдя до главной дороги, Эзинма повернула налево, словно собиралась идти к реке.

– Но ты же сказала, что это там, где хоронят детей? – напомнил ей знахарь.

– Нет, – ответила девочка, настолько преисполненная собственной важности, что это было видно даже по ее бойкому шагу. Она то бросалась бежать, то внезапно останавливалась. Толпа следовала за ней в полном молчании. Женщины и дети, возвращавшиеся от реки с кувшинами воды на головах, недоумевали: что происходит? – пока не замечали Окагбуе и не догадывались, что это имеет какое-то отношение к огбанье. К тому же все они очень хорошо знали Эквефи и ее дочку.

У большого дерева удала Эзинма повернула налево, в буш, толпа последовала за ней. Благодаря своему малому росту девочка пробиралась через заросли обвитых лианами деревьев легче и быстрее, чем ее сопровождающие. Буш оглашался шуршанием сухих листьев и хвороста под ногами и шелестом отводимых в сторону ветвей. Эзинма все больше углублялась в него, толпа неотступно шла по пятам. Потом девочка неожиданно развернулась и пошла обратно, к дороге. Все остановились, пропуская ее, а потом цепочкой снова выстроились за ней.

– Если ты будешь вот так водить нас и ни к чему не приведешь, я из тебя всю дурь выколочу! – пригрозил Оконкво.

– Я же сказал: не трогайте ее. Я знаю, как обращаться с такими, как она, – сказал Окагбуе.

Эзинма привела всех обратно к дороге, посмотрела в обе стороны и повернула направо. Так они вскоре вернулись домой.

– Где ты закопала свой ийи-ува? – спросил Окагбуе, когда Эзинма остановилась наконец перед отцовским оби. Голос Окагбуе не изменился, звучал спокойно и доверительно.

– Под тем апельсиновым деревом, – ответила Эзинма.

– А почему же ты этого сразу не сказала, мерзкая дочь Акалоголи? – яростно выругался Оконкво. Знахарь не обратил на него никакого внимания.

– Пойдем, покажешь мне точное место, – тихо сказал он Эзинме.

– Здесь, – сказала девочка, когда они подошли к дереву.

– Пальцем покажи, – попросил Окагбуе.

– Вот тут. – Эзинма коснулась пальцем земли. Оконкво стоял рядом, рыча, как гром в дождливый сезон.

– Принесите мне мотыгу, – велел Окагбуе.

Когда Эквефи принесла инструмент, он уже снял с плеча сумку из козьей шкуры и накидку и остался в тонком нательном полотнище, обернутом вокруг бедер, конец которого был пропущен между ног и закреплен на поясе сзади. Он без промедления принялся копать яму там, где показала Эзинма. Соседи сидели вокруг него кружком, наблюдая, как яма становится все глубже и глубже. Темная земля с поверхности вскоре сменилась темно-красной, глинистой, которой женщины натирают полы и стены своих хижин. Окагбуе работал без устали, в полном молчании, спина его блестела от пота. Оконкво стоял рядом с ямой. Он предложил Окагбуе сменить его, чтобы тот смог отдохнуть, но Окагбуе ответил, что не устал.

Эквефи ушла в хижину готовить ямс. Муж вынес на этот раз из амбара больше клубней, чем обычно, потому что следовало накормить знахаря. Эзинма отправилась вместе с ней, чтобы помогать матери чистить овощи.

– Тут слишком много овощей, – сказала она.

– Ты разве не видишь, что горшок полон ямса? И ты прекрасно знаешь, как увариваются овощи.

– Да, – согласилась Эзинма, – из-за этого ведь змееголов и убил свою мать.

– Именно, – подтвердила Эквефи.

– Он дал ей семь корзин овощей, а после готовки осталось только три. Вот он ее и убил, – закончила Эзинма.

– Но это еще не конец истории.

– Ах да, я теперь вспомнила, – подхватила Эзинма. – Он принес еще семь корзин и приготовил овощи сам. И снова получилось три. Тогда он убил и себя.

Во дворе Окагбуе и Оконкво продолжали рыть яму в поисках ийи-ува, который закопала Эзинма. Соседи все так же сидели вокруг. Яма стала такой глубокой, что стоявшего в ней землекопа уже не было видно – росла лишь гора вынутой им красной земли. Сын Оконкво Нвойе не отходил от края ямы, потому что не хотел ничего пропустить.

Окагбуе, снова сменивший Оконкво, как всегда, работал молча. Соседи и жены Оконкво начали теперь переговариваться между собой, детям тоже надоело смотреть, и они вернулись к своим играм.

Вдруг Окагбуе выпрыгнул из ямы с проворством леопарда.

– Уже совсем рядом, – сказал он. – Я его чую.

Зрители взволновались, те, кто сидел, вскочили на ноги.

– Позови жену и дочь, – сказал Оконкво лекарь. Но Эквефи и Эзинма и сами уже, услыхав шум, выбежали посмотреть, что происходит.

Окагбуе снова спрыгнул в яму, вокруг которой сгрудились зрители. Еще несколько комьев выброшенной наверх земли – и мотыга ударилась об ийи-ува. Он бережно поднял его на мотыге и выложил на поверхность. Кое-кто из женщин в испуге бросился наутек, но вскоре они вернулись и вместе с остальными стояли, вперив взгляды в сверток с безопасного расстояния. Окагбуе вылез из ямы и, не произнося ни слова, даже ни на кого не глядя, пошел к своей сумке, достал из нее два листика и начал жевать их, а проглотив, поднял сверток левой рукой и принялся разворачивать. И вот из него выпал гладкий блестящий камешек. Он поднял его.

– Это твой? – спросил он Эзинму.

– Да, – ответила она. Все женщины разразились радостными криками, потому что это означало: бедам Эквефи пришел конец.

Все это случилось больше года назад, и с тех пор Эзинма не болела ни разу. И вот вдруг этой ночью ее стал бить озноб. Эквефи уложила ее рядом с очагом, расстелив на полу циновку и разведя огонь. Но девочке становилось все хуже и хуже. Стоя перед ней на коленях и щупая ладонью ее пылающий взмокший лоб, Эквефи не переставала молиться. Хоть жёны ее мужа и уверяли, что это просто иба, она их не слышала.

Оконкво вернулся из буша, неся на левом плече длинную связку трав, листьев, корней и коры целительных деревьев и кустов. Войдя в хижину Эквефи, он свалил все это на пол и сел.

– Дай мне горшок, – велел он, – и отойди от ребенка.

Эквефи пошла за горшком, а Оконкво выбрал из принесенной кучи самое ценное в нужных пропорциях и порубил на мелкие кусочки. Потом сложил все это в горшок, и Эквефи налила в него воды.

– Еще немного… Я сказал – немного, ты что, оглохла?! – рявкнул он.

Она поставила горшок на огонь, а Оконкво, забрав свой мачете, вернулся в оби.

– Внимательно следи за горшком, – сказал он, уходя, – не дай жидкости выплескиваться через край. Выплеснется – пропадет целебная сила.

Он ушел к себе, а Эквефи осталась следить за снадобьем так внимательно, словно это было само больное дитя. Она все время переводила взгляд с Эзинмы на кипящий горшок и обратно.

Оконкво вернулся, когда счел, что снадобье уже достаточно проварилось. Проверив, подтвердил: да, готово.

– Принеси низкую табуретку для Эзинмы, – сказал он, – и толстую циновку.

Он снял горшок с огня и поставил его перед табуреткой, потом поднял Эзинму и усадил ее на табуретку рядом с дымящимся горшком. Толстой циновкой накрыл и ее, и горшок. Эзинма отбивалась, задыхаясь от удушливого густого пара, но отец крепко держал ее, и она начала плакать.

Когда циновку наконец сняли, пот градом лил с Эзинмы. Эквефи вытерла ее куском ткани, уложила на сухую циновку, и вскоре девочка уже спала.

Глава десятая

Толпа начала собираться на деревенском ило, как только горизонт поглотил жар солнца и оно перестало болезненно жечь тело. Большинство общинных церемоний происходило в это время суток; даже если сообщалось, что действо начнется «после полуденной еды», все понимали, что на самом деле оно начнется гораздо позже, когда спадет дневная жара.

По тому, как располагались зрители, было ясно, что эта церемония – для мужчин. Женщин пришло много, но они наблюдали за происходящим с края поляны, как посторонние. Титулованные мужчины и старейшины сидели на своих табуретках в ожидании начала суда. Перед ними стоял еще один ряд табуретов, числом девять, на которых никто не сидел. Две небольшие группы людей собрались на почтительном расстоянии от старейшин, обратившись к ним лицами. Одна группа состояла из трех мужчин, в другой было трое мужчин и одна женщина. Этой женщиной была Мгбафо, мужчины рядом с ней – ее братьями. Другую группу составляли ее муж Узовулу с родственниками. Мгбафо с братьями стояли неподвижно, как статуи, лицам которых ваятель придал выражение вызывающего презрения. Узовулу и его родственники, напротив, перешептывались между собой. То есть казалось, что они перешептываются, хотя на самом деле они говорили в полный голос. В толпе все громко разговаривали, как на базаре, но издали их разговоры сливались в глухой рокот, доносимый ветром.

Раздался звук железного гонга, и по толпе пробежала волна предвкушения. Все взоры обратились в сторону дома эгвугву. Бом-м, бом-м, бом-м гудел гонг, потом его густой бас прорезал пронзительный высокий звук флейты. А вслед за ней вступили утробные, устрашающие голоса эгвугву. Мощная звуковая волна ударила в толпу, и та отпрянула назад. Но лишь на миг. Люди и так стояли достаточно далеко, к тому же им было куда бежать, если бы кто-то из эгвугву направился к ним.

Снова взвыла флейта, забили барабаны. Дом эгвугву превратился в преисподнюю, оглашаемую какофонией вибрирующих голосов: «Ару ойим де де де дей!» – приветствовали друг друга только что восставшие из земли духи предков на своем потустороннем языке. Дом эгвугву, в котором они собрались, был обращен лицом к лесу, в сторону от толпы, видевшей лишь заднюю его стену, разукрашенную разноцветными узорами, которые через определенные промежутки времени наносили на нее специально отобранные женщины. Эти женщины, как и вообще ни одна из женщин, никогда не видели дома изнутри. Они натирали и разрисовывали его лишь снаружи, под присмотром мужчин. Если они и представляли себе, как выглядит внутренность дома, то держали свое видение при себе. Никто из женщин никогда не задавал вопросов о самом могущественном и самом тайном культе племени.

«Ару ойим де де де дей!» – вырывалось из темной закрытой хижины, словно языки пламени. Духи предков племени вышли из своего вечного пристанища. Железный гонг бил беспрерывно, и звук флейты, пронзительный и мощный, плыл над этим хаосом.

А потом эгвугву явились воочию. Женщины и дети, хором издав громкий вопль, бросились наутек. То был инстинкт: любая женщина при виде даже одного эгвугву бежала прочь. А уж если, как в тот день, людям являлись сразу девять главных духов в масках, зрелище внушало невыразимый ужас. Даже Мгбафо бросилась было бежать, но была остановлена братьями.

Каждый из девяти эгвугву олицетворял одну из деревень племени. Их вожака звали Поганый лес, из его головы шел дым.

Девять деревень Умуофии происходили от девяти сыновей основателя племени. Поганый лес представлял деревню Умуэру, то есть «детей Эру», старшего из девяти сыновей.

– Умуофия квену! – «Слушай, Умуофия!» – закричал вожак эгвугву, потрясая в воздухе оплетенными волокном рафии руками. Старейшины племени отвечали ему дружным: «Йа-а!»

– Умуофия квену!

– Йа-а!

– Умуофия квену!

– Йа-а!

Поганый лес вонзил в землю острым концом свой гремучий жезл, и тот долго, раскачиваясь, бряцал своими украшениями, как взбудораженный дух самого металла. Вожак сел на первую из пустых табуреток, восемь остальных эгвугву – каждый на свою, по старшинству.

Жены Оконкво, а возможно, и кто-то еще из женщин могли заметить, что у второго эгвугву была пружинистая походка Оконкво. Также они могли заметить, что Оконкво не было среди именитых мужчин и старейшин, сидевших позади эгвугву. Но если это и пришло им в голову, они помалкивали. Эгвугву с пружинистой походкой был одним из покойных родоначальников племени. Он выглядел устрашающе с туловищем, сплетенным из подкопченного волокна рафии, с огромным деревянным лицом, сплошь белым, если не считать пустых глазниц и обугленных зубов длиной с человеческий палец, голову его венчали два мощных рога.

Когда все эгвугву уселись и стих звук многочисленных колокольчиков и трещоток, которыми были обвешаны их тела, Поганый лес обратился к двум группам стоявших перед ними людей.

– Тело Узовулу, приветствую тебя, – сказал он. Духи всегда называли живых людей «телами». Узовулу низко склонился и коснулся земли правой ладонью в знак покорности.

– Отец наш, моя рука коснулась земли, – произнес он.

– Тело Узовулу, знаешь ли ты меня? – спросил дух.

– Как я могу знать тебя, отец? Ты – за пределами нашего разумения.

Поганый лес повернулся к другой группе и обратился к старшему из трех братьев.

– Тело Одукве, приветствую тебя, – сказал он, и Одукве, низко склонившись, коснулся земли. После этого началось разбирательство.

Узовулу вышел вперед и изложил суть дела.

– Женщина, стоящая вон там, – моя жена Мгбафо. Я женился на ней, заплатив выкуп деньгами и ямсом. Я ничего не должен ее семье. Ни одного клубня ямса. Ни одного клубня кокоямса. Однажды утром эти трое явились в мой дом, избили меня и увели с собой мою жену и детей. Это случилось в сезон дождей. Напрасно прождав некоторое время возвращения жены, я отправился к свойственникам и сказал им: «Вы забрали у меня свою сестру, я не прогонял ее. Вы сами ее увели». Но братья жены ответили, что им нечего мне сказать. Поэтому я вынес свое дело на суд отцов племени. Я все сказал. Приветствую вас.

– Твои слова понятны, – сказал вожак эгвугву. – Теперь послушаем Одукве. Его слова тоже могут быть важны.

Одукве был низкорослым и самым толстым из троих. Выйдя вперед, он поприветствовал духов и начал свой рассказ.

– Мой зять сказал, что мы пришли к нему в дом, избили его и увели свою сестру с детьми. Это правда. Он сказал вам, что пришел получить обратно свой выкуп, а мы отказались его вернуть. Это тоже правда. Мой зять Узовулу – зверь. Моя сестра прожила с ним девять лет. И за эти девять лет не было и дня, чтобы он не избил ее. Мы бессчетное количество раз пытались разобраться и уладить их ссоры, и каждый раз виноватым оказывался Узовулу…

– Вранье! – выкрикнул Узовулу.

– Два года назад, – продолжил Одукве, – когда сестра была беременна, он избил ее так, что она выкинула.

– Вранье! Она выкинула, потому что переспала с любовником.

– Тело Узовулу, я приветствую тебя, – сказал Поганый лес, заставляя его замолчать. – Какой же любовник станет спать с беременной женщиной?

Гул одобрения прокатился по толпе. Одукве продолжил:

– В прошлом году, когда моя сестра оправлялась после болезни, он снова исколошматил ее так, что если бы не соседи, подоспевшие ей на помощь, она бы не выжила. Прослышав об этом, мы поступили так, как вам об этом рассказали. По закону Умуофии, если женщина сбегает от мужа, ему возвращается выкуп. Но в данном случае она сбежала, чтобы спасти свою жизнь. Двое ее детей принадлежат Узовулу. Это мы не оспариваем, но они еще слишком малы, чтобы отрывать их от матери. С другой стороны, если Узовулу излечится от своего сумасшествия, придет к нам и подобающим образом попросит жену вернуться, она это сделает – при условии: еще раз изобьет ее – и мы отрежем ему яйца.

Толпа взревела от смеха. Поганый лес встал, и порядок вмиг восстановился. Из его головы ровными клубами продолжал подниматься дым. Снова опустившись на табурет, главный дух вызвал двух свидетелей. Оба они были соседями Узовулу и подтвердили, что тот избивал жену. После этого Поганый лес встал, выдернул свой жезл из земли, снова воткнул его и пробежал несколько шагов в сторону женщин; те в ужасе бросились врассыпную, но почти сразу вернулись на свои места. Потом девять эгвугву удалились в свою хижину совещаться. Довольно долго там царила тишина. Потом прозвучал железный гонг, и подала голос флейта. Эгвугву снова возникли из своего подземного обиталища, шумно поприветствовали друг друга и вновь появились на ило.

– Умуофия квену! – прогремел Поганый лес, стоя лицом к старейшинам и именитым.

– Йа-а! – громоподобно откликнулась толпа, и снова тишина опустилась с неба и поглотила шум.

Поганый лес начал говорить, и пока он говорил, никто не проронил ни звука. Остальные восемь эгвугву стояли неподвижно, как статуи.

– Мы выслушали обе стороны, – произнес Поганый лес. – Наш долг – не в том, чтобы осудить одного и оправдать другого, а в том, чтобы уладить спор.

Он повернулся к Узовулу и его спутникам и, сделав паузу, произнес:

– Тело Узовулу, приветствую тебя.

– Отец наш, рука моя коснулась земли, – ответил тот, в поклоне притрагиваясь ладонью к земле.

– Тело Узовулу, знаешь ли ты меня?

– Как я могу знать тебя, отец? Ты – за пределами нашего разумения, – ответил Узовулу.