Все рушится

– Но кто-то же должен был исполнить его волю. Если бы все мы боялись пролить кровь, она не была бы исполнена. Как ты думаешь, что бы тогда сделал Оракул?

– Ты прекрасно знаешь, Оконкво, что я крови не боюсь, и если кто-то скажет обо мне такое, то он солжет. Но позволь мне кое-что сказать тебе, друг. На твоем месте я бы тоже остался дома. То, что ты сделал, не понравится богине земли. Именно за такие поступки она истребляет целые семьи.

– Она не может покарать меня за повиновение ее пророку, – возразил Оконкво. – Кусок горячего ямса не обожжет пальцы ребенка, если ему в руку его вкладывает мать.

– Это правда, – согласился Обиерика. – И если Оракул скажет, что мой сын должен умереть, я спорить с этим не стану, но и своими руками делать этого не буду.

Они бы продолжали свою дискуссию еще долго, если бы в этот момент не вошел Офоэду. По тому, как блестели его глаза, можно было догадаться, что у него важные новости. Но торопить его было бы невежливо. Обиерика предложил гостю зубок ореха кола, который они с Оконкво уже разломили прежде. Офоэду жевал медленно и вел беседу о саранче. Покончив со своим орешком, он сказал:

– Странные события происходят в последние дни.

– А что случилось? – спросил Оконкво.

– Вы знаете Огбуэфи Ндулу? – спросил Офоэду.

– Огбуэфи Ндулу из деревни Ире? – в один голос спросили Оконкво и Обиерика.

– Он умер сегодня утром, – сообщил Офоэду.

– Ну и что здесь странного? Он был самым старым жителем Ире, – сказал Обиерика.

– Это так, – согласился Офоэду. – Но спросите, почему барабаны не несут Умуофии весть о его смерти.

– Почему? – опять одновременно спросили Оконкво и Обиерика.

– Вот это-то и странно. Знаете его первую жену, которая ходит с палкой?

– Да. Ее зовут Озоемена.

– Правильно. Озоемена, как вам известно, слишком стара, чтобы ухаживать за Ндулу во время его болезни, поэтому за ним ухаживали младшие жены. Когда он умер сегодня утром, одна из них пошла в хижину Озоемены и сообщила ей о его смерти. Озоемена встала с циновки, взяла свою палку и пошла в оби. Там она встала на четвереньки на пороге и позвала мужа, который лежал на подстилке. «Огбуэфи Ндулу!» – трижды воскликнула она и вернулась в свою хижину. Когда самая младшая жена снова пришла за ней, чтобы позвать ее на обмывание тела, та лежала на циновке мертвой.

– Это действительно странно, – согласился Оконкво. – Придется отложить похороны Ндулу, пока не погребут его жену.

– Вот почему барабаны молчат и ничего не сообщают Умуофии.

– Всегда говорили, что у Ндулу и Озоемены одна голова на двоих, – сказал Обиерика. – Помню, когда я был еще мальчишкой, про них даже песенку распевали. Он ничего не делал, не посоветовавшись с ней.

– Я этого не знал, – удивился Оконкво. – Всегда думал, что в молодости он был сильным мужчиной.

– А он и был сильным, – сказал Офоэду.

Оконкво с сомнением покачал головой.

– В те времена именно он вел за собой на войну всю Умуофию, – подтвердил Обиерика.

* * *

Оконкво постепенно начинал приходить в себя. Все, что ему было нужно, это чем-то занять голову. Если бы он убил Икемефуну во время сезона посадки или сбора урожая, ему было бы гораздо легче, мысли его были бы сосредоточены на работе. Оконкво не был мыслителем, он был человеком действия. Но в отсутствие работы лучшим отвлечением ему служила беседа.

Вскоре после ухода Офоэду Оконкво взял свой мешок и засобирался домой.

– Мне нужно идти надрезать пальмы на завтра, – сказал он.

– А кто надрезает тебе высокие деревья? – спросил Обиерика.

– Умезулике, – ответил Оконкво.

– Иногда я жалею, что принял титул озо, – сказал Обиерика. – У меня сердце щемит, когда я вижу, как эти молодые ребята губят пальмы, неумело надрезая их.

– Это правда, – согласился Оконкво. – Но закон надо исполнять.

– Не понимаю, откуда взялся такой закон, – сказал Обиерика. – У многих других племен человеку, имеющему титул, не запрещается влезать на пальмы. А у нас ему влезать на высокое дерево нельзя, а делать надрезы на низких деревьях, стоя на земле, можно. Невольно вспомнишь Димарагану, который не дал свой нож, чтобы зарезать собаку, потому что для него собака была табу, но предложил загрызть ее зубами.

– А по мне так хорошо, что в нашем племени так чтят титул озо, – возразил Оконкво. – У тех племен, о которых ты говоришь, озо ценят так низко, что им может стать любой нищий.

– Да я просто пошутил, – сказал Обиерика. – В Абаме и Аните этот титул и двух каури не стоит. Там у каждого мужчины на щиколотке нитка – знак титула, и он ее не лишается, даже если его уличат в воровстве.

– Да уж, они действительно запятнали титул озо, – согласился Оконкво, вставая.

– Мои будущие свояки уже вот-вот придут, – сказал Обиерика.

– А я очень скоро вернусь, – пообещал Оконкво, поглядев на положение солнца.

Когда Оконкво вернулся, в хижине Обиерики находилось семь человек. Жених – молодой мужчина лет двадцати пяти, его отец и дядя; рядом с Обиерикой сидели двое его старших братьев и Мадука, его шестнадцатилетний сын.

– Скажи матери Акуэке, чтобы прислала нам орехов кола, – велел сыну Обиерика. Мадука молнией метнулся выполнять поручение. Разговор тут же сосредоточился на нем, все согласились, что он быстрый, как стрела.

– Я иногда думаю, что слишком быстрый, – заметил Обиерика чуть снисходительно. – Он почти никогда не ходит шагом, всегда бежит. Когда посылаешь его по какому-нибудь делу, он срывается с места, не дослушав задания даже до половины.

– Ты сам был таким же в его возрасте, – напомнил ему старший брат. – Как гласит пословица, когда корова жует траву, телята смотрят ей в рот. Мадука смотрел в рот тебе.

Не успел он закончить, как Мадука вернулся в сопровождении Акуэке, своей единокровной сестры, которая несла деревянное блюдо с тремя орехами кола и аллигаторовым перцем. Она передала блюдо старшему брату отца, после чего смущенно поздоровалась за руку со своим женихом и его родственниками. Ей было около шестнадцати – она как раз созрела для замужества. Жених и его родственники со знанием дела осмотрели ее юную фигурку, словно желали убедиться, что девушка красивая и спелая.

Волосы девушки были уложены высоким хохолком на макушке. Кожа натерта соком бафии, и все тело красиво разрисовано краской ули. Три низки черных бус свисали с шеи на полную упругую грудь. На запястьях красовались красные и желтые браслеты, а на талии йигида – пояски из бус в четыре или пять рядов.

Пожав руки гостям, а вернее, протянув им руку, чтобы они пожали ее, она вернулась в хижину помогать матери со стряпней.

– Сначала сними йигиду, – предупредила мать, когда девушка подошла близко к огню, чтобы принести пестик, стоявший прислоненным к стене у очага. – Каждый день твержу тебе, что йигида и огонь – не товарищи. Но ты же ничего не слышишь. У тебя уши – для украшения, а не для слуха. Вот вспыхнет твоя йигида – тогда узнаешь.

Акуэке прошла в другой конец хижины и начала снимать с талии йигиду. Делать это надо было медленно и осторожно, стягивать каждую нитку по отдельности, иначе бусы могли рассыпаться, и пришлось бы снова нанизывать на нити тысячу крохотных бусин. Ладонями она аккуратно тянула каждую нитку вниз, пока та, проскользнув через бедра, не ложилась к ее ногам.

Мужчины в оби тем временем приступили к пальмовому вину, принесенному женихом Акуэке. Вино было хорошим и крепким; несмотря на плод пальмы, привязанный поперек горлышка кувшина, чтобы сдерживать струю шипучей жидкости, из него поднималась и переваливала через край белая пена.

– Это вино – работа хорошего надрезчика, – сказал Оконкво.

Молодой жених, которого звали Ибе, широко улыбнулся и сказал отцу:

– Слышал, отец? – Потом, обращаясь к остальным, добавил: – Он никогда не признает, что я хороший надрезчик.

– Он загубил своими надрезами три моих лучших пальмы, – пожаловался его отец, Укегбу.

– То было пять лет назад, – вставил Ибе, разливая вино, – до того, как я научился надрезать правильно.

Он наполнил первый рог и подал его отцу, потом стал наливать остальным. Оконкво достал из мешка свой большой рог, подул в него, чтобы удалить пыль, которая могла в нем скопиться, и протянул его Ибе.

Выпивая, мужчины говорили о чем угодно, только не о том, для чего собрались. И лишь когда кувшин опустел, отец жениха откашлялся и объявил о цели их визита, после чего Обиерика протянул ему связку коротких прутьев. Укегбу пересчитал их.

– Тридцать? – уточнил он.

Обиерика согласно кивнул.

– Ну, есть с чего начинать, – сказал Укегбу и, повернувшись к брату и сыну, добавил: – Пойдемте-ка пошепчемся снаружи.

Все трое встали и вышли.

Когда они вернулись, Укегбу отдал Обиерике обратно связку прутьев. Тот пересчитал их. Теперь вместо тридцати в связке их было всего пятнадцать. Он передал связку брату Мачи, который, тоже пересчитав их, сказал:

– Мы не собирались опускаться ниже тридцати. Но, говоря устами собаки, «если я уступлю тебе, а ты уступишь мне, получится игра». Сватовство должно быть игрой, а не ссорой, поэтому мы сбавляем. – Он прибавил к связке десять прутьев и передал ее Укегбу.

Таким образом, шаг за шагом, брачная цена Акуэке была в конце концов установлена: двадцать мешочков каури. Когда торгующиеся партии достигли этого соглашения, уже опустились сумерки.

– Пойди скажи матери Акуэке, что мы закончили, – велел Мадуке отец. И почти тут же появились обе женщины с глубокой миской фуфу. Вторая жена Обиерики следовала за ними с супницей, а Мадука принес кувшин пальмового вина.

Угощаясь и попивая вино, мужчины беседовали об обычаях соседей.

– Только сегодня утром мы с Оконкво говорили об Абаме и Аните, где титулованным мужчинам дозволяется влезать на деревья и толочь ямс для фуфу своим женам.

– Да у них всё шиворот-навыворот. Они не договариваются насчет выкупа, как мы, с помощью прутьев, а торгуются и орут, как будто покупают на базаре козу или корову.

– Это очень плохо, – сказал старший брат Обиерики, – но что хорошо одним – плохо другим. В Умунсо вообще не торгуются, тем более с помощью прутьев. Жених просто приносит все новые и новые мешочки каури, пока будущие родичи его не остановят. Плохой обычай, потому что он всегда приводит к ссорам.

– Мир широк, – сказал Оконкво. – Я даже слышал, что в некоторых племенах дети принадлежат не мужчине, а его жене и ее семье.

– Этого не может быть, – возразил Мачи. – С таким же успехом можно сказать, что женщина лежит на мужчине сверху, когда они мастерят детей.

– Это вроде россказней о белых людях, у которых, говорят, кожа белая, как мел, – сказал Обиерика и поднял вверх кусочек мела, который имелся в оби каждого мужчины и которым его гости чертили на полу линии, прежде чем начать есть орехи кола. – И у этих белых людей, говорят, нет пальцев на ногах.

– А ты что, никогда их не видел? – спросил Мачи.

– А ты? – вопросом на вопрос ответил Обиерика.

– Один такой часто здесь проходит, – сказал Мачи. – Его зовут Амади.

Те, кто знал Амади, рассмеялись. Он был прокаженным, а прокаженных вежливость требовала называть «белокожими».

Глава девятая

Оконкво заснул впервые за последние три ночи. Проснувшись в темноте, он обратился мыслями к событиям предыдущих трех дней, но не испытал беспокойства и подумал: а почему вообще он его испытывал? Так человек при дневном свете недоумевает, почему ночью сон показался ему таким страшным. Он потянулся, почесал место на бедре, куда во сне его укусил москит. Еще одно насекомое зудело возле его правого уха. Он хлопнул ладонью по уху, надеясь, что убил настырного москита. И почему они всегда норовят укусить в ухо? Когда он был ребенком, мать рассказывала ему насчет этого некую историю. Но история была глупой, как все женские россказни. Москит, рассказывала она, попросил ушную раковину выйти за него замуж, отчего та зашлась от смеха. «И сколько же ты еще собираешься прожить? – спросила она. – Ты и так уже чистый скелет».

Москит улетел, униженный, но каждый раз, пролетая мимо, сообщал ушной раковине, что он еще жив.

Перевернувшись на бок, Оконкво снова уснул, а утром проснулся от того, что кто-то колотил в дверь.

– Кто там? – рявкнул он, догадываясь, что это, должно быть, Эквефи.

Из трех его жен только у Эквефи хватило бы смелости постучать в его дверь.

– Эзинма умирает, – донесся голос снаружи; вся боль, вся трагедия жизни женщины были заключены в этом голосе.

Оконкво вскочил с постели, сдвинул в сторону засов и побежал в хижину Эквефи.

На циновке у пылающего очага, огонь в котором всю ночь поддерживала мать, лежала Эзинма, ее била дрожь.

– Это иба, – сказал Оконкво, схватил мачете и бросился в буш собирать листья, травы и древесную кору, из которых приготавливали снадобье от лихорадки. Эквефи, стоя на коленях подле больной дочки, то и дело щупала ладонью ее горячий, покрытый испариной лоб.

Эзинма была ее единственным ребенком, всем ее сокровищем. Очень часто именно Эзинма решала за мать, какую еду готовить. Эквефи даже кормила ее такими деликатесами, как яйца, которые детям редко позволялось есть, потому что такая пища соблазняла их на воровство. Однажды, когда Эзинма ела яйцо, в хижину неожиданно вошел Оконкво. Он был возмущен и поклялся избить Эквефи, если она еще раз посмеет дать ребенку яйцо. Но Эквефи ни в чем не могла отказать Эзинме. После отцовского выговора та еще больше пристрастилась к яйцам. А больше всего ей нравилось то, что их можно было есть только тайком. Мать всегда уводила ее для этого в спальню и запирала дверь.

Эзинма не называла мать нне, как все дети. Она звала ее по имени, Эквефи, как отец и другие взрослые. Отношения между ними были не просто отношениями матери и ребенка. В них было нечто от товарищества равных, скреплявшегося маленькими секретами вроде тайного угощения девочки яйцами в спальне.

На долю Эквефи выпало в жизни немало страданий. Она родила десятерых детей, и девять из них умерли в младенчестве, обычно они не доживали и до трех лет. По мере того как она хоронила их одного за другим, ее горе переходило в отчаяние, а потом и в какую-то мрачную покорность судьбе. Рождение детей, которое должно быть венцом женской гордости, для Эквефи стало просто физической болью, лишенной всякой надежды. Церемония наречения по истечении семи базарных недель превратилась в пустой ритуал. Углубляющееся отчаяние нашло выражение в именах, которые она давала своим детям. Одно из них звучало как жалостная мольба – Онвумбико, «Смерть, заклинаю тебя!». Но смерть не посчиталась с нею и забрала Онвумбико на пятнадцатом месяце жизни. Следующей родилась девочка, Озоемена («Пусть это не повторится»). Она прожила всего десять месяцев, а за ней умерли еще двое. После этого Эквефи дерзко назвала следующего ребенка Онвума – «Смерть, потешь себя». И та потешила.

После того как умер второй ребенок Эквефи, Оконкво отправился к лекарю, который был еще и прорицателем оракула Афы, чтобы узнать, что не так. Прорицатель сказал ему, что это огбанье – нечистый ребенок, который после смерти возвращается в материнское чрево, чтобы родиться снова.

– Когда жена твоя забеременеет в следующий раз, – сказал он, – пусть не спит в своей хижине. Отправь ее к родителям. Таким образом она укроется от своего злого мучителя и прервет дурную непрерывность рождений и смертей.

Эквефи сделала так, как было велено. Забеременев, она ушла жить к своей старушке-матери в другую деревню. Там и родился ее третий ребенок. На восьмой день ему сделали обрезание. Эквефи вернулась в дом Оконкво лишь за три дня до церемонии наречения. Младенца назвали Онвумбико.

Когда он умер, его не похоронили по предписанному обряду. Оконкво позвал другого лекаря, слывшего в племени знатоком всего, что касалось огбанье. Звали его Окагбуе Уянва, и он обладал впечатляющей внешностью: высокий, с большой бородой, абсолютно лысый, с довольно светлой кожей и горящим взглядом красных глаз. Слушая тех, кто приходил к нему за советом, он всегда скрежетал зубами. Окагбуе задал Оконкво несколько вопросов об умершем ребенке. Все родственники и соседи, пришедшие выразить соболезнование, собрались вокруг него.

– В какой день базарной недели родился ребенок? – спросил он.

– В день ойе, – ответил Оконкво.

– А умер сегодня утром?

Оконкво ответил утвердительно и только в этот момент впервые отдал себе отчет в том, что ребенок скончался в тот же базарный день, в который родился. Родные и соседи тоже заметили совпадение и решили между собой, что это весьма знаменательно.

– Где ты спишь с женой, в своем оби или в ее хижине? – спросил знахарь.

– В ее хижине.

– Впредь пусть она приходит к тебе.

После этого знахарь объявил, что умершего ребенка хоронить нельзя. Он достал из своего висевшего на левом плече мешка острую бритву и принялся кромсать мертвого младенца. А потом оттащил в Поганый лес, держа за щиколотку и волоча по земле. После такого обращения оно дважды подумает, прежде чем вернуться снова, если только этот огбанье не из тех упрямцев, которые все равно возвращаются, неся на себе знаки полученных в предыдущем рождении увечий: отсутствие пальца или темный шрам на том месте, где бритва знахаря сделала разрез.

К тому времени, когда умер Онвумбико, Эквефи окончательно ожесточилась. Первая жена ее мужа родила ему уже трех сыновей, и все они были здоровыми и сильными. Когда она произвела на свет третьего сына, Оконкво, согласно обычаю, зарезал для нее козу. Эквефи отнюдь не желала зла роженице. Но она так разозлилась на своего чи, что не смогла разделить радость с другими. Поэтому, когда мать Нвойе праздновала рождение третьего сына, устроив праздник с музыкой, Эквефи была единственной в веселой компании присутствовавших, кто ходил с печатью горя на челе. Виновница торжества сочла это за проявление недоброжелательства, которое не было редкостью среди жен одного мужчины. Откуда ей было знать, что отчаяние Эквефи изливается не вовне, на других, но вовнутрь ее собственной души, что она винит не других, которым выпало счастье, а своего злого чи, который отказывал ей даже в малой толике его?