Петербург
«Приходите приходите…»*
Приходите приходите Воспитанники и паруса Вы понкраты образованные И ты нищий с гребёночкой в сапогах Вот уж день песочный старится дымом кроется курган Возле Петьки, возле образа или в досках на горе Я горикола горакала в тумане каллеваллу пока черешня около мне сучьями велела Приходите приходите на Коломенскую 7 принесите на ладоне возбуждающую смесь. <1927>
Восстание*
был стручок балован судеб и в министерство к ночи мехом шли коровы в звериной беде замыкая шествие монахом хитро звякали колокола заменить хотели кучера прочь слетали сапоги в сапогах нога корячилась племянник сядь манишку скинь племянники, весны прощет не малый племянники, война стоит колом мерцает Бог и грустное подполье не ведает пунцовых кобаков <1927>
«Вот у всадника вельможи…»*
Вот у всадника вельможи усы нечайно поднялись он больше двинуться не может руки белые сплелись <1927>
Мама няма аманя*
гахи тлели на меня сынды плавали во мне где ты мама, мама Няма мама дома мамамед! во болото во овраг во летает тетервак тёртый тетер на току твёрдый пламень едоку, твердый пламень едока лож<к>и вилки. Рот развей, стяга строже. Но пока звитень зветен соловей сао соо сио се коги доги до ноги Накел тыкал мыкал выкал мама Няма помоги! ибо сынды мне внутри колят пики не понять ибо гахи раз два три хотят девочку отнять. всё.
4 августа. <1928?>
Падение с моста*
Окно выходит на пустырь квадратный как пирог где на сучке висит нетопырь. Возми свое перо. Тогда Тюльпанов на лугу посмотрит в небо сквозь трубу а Пятаков на берегу посмотрит в море на бегу. Нам из комнаты не видать какая рыба спит в воде где нетопырь полночный тать порой живет, и рыбы где. А с улицы видней особенно с моста какая зыбь играет камушком у рыбьего хвоста. Беги Тюльпанов дорогой. Скачи коварный Пятаков, рыб лови рукой. Тут лошадь без подков в корыто мечет седока. Тюльпанов пр и Пятаков грохочет за бока. А рыба в море жрет водяные огурцы. Ну да, Тюльпанов и Пятаков большие молодцы. Я в комнате лежу с тобой с астрономической трубой в окно гляжу на брег досчатый где Пятаков и герр Тюльпанов открыли материк. Там я построю домик чтоб не сидеть под ливнем без покрова а возле домика стоит уже готовая корова. Пойду. Прощайте. Утоплюсь. Я Фердинанд. Я герр Тюльпанов. Я Пятаков. Пойду гулять в кафтане И рыб ловить в фонтане. Вот мост. Внизу вода. БУХ. Это я в воду полетел. Вода фигурами сложилась Таков был мой удел. Воскресенье
5 авг<уста> 1928 года.
Даниил Хармс.
Осса*
Посвящается Тамаре Александровне Мейер
На потолке сидела муха ее мне видно из кровати она совсем уже старуха сидит и нюхает ладонь; я в сапоги скорей оделся и в торопях надел папаху поймал дубинку и по мухе закрыв глаза хватил со всего размаху. Но тут увидел на косяке свинью сидящую калачем ударил я свинью дубинкой, а ей как видно нипочем. На печке славный Каратыгин прицелил в ухо пистолет ХЛОПНУЛ ВЫСТРЕЛ Я прочитал в печатной книге, что Каратыгину без малого сто лет и к печке повернувшись быстро подумал: верно умер старичек оставив правнукам в наследство пустой как штука сундучек. (Предмет в котором нет материи не существует как рука он бродит в воздухе потерянный вокруг него элементарная кара). Быть может в сундучке лежал квадратик похожий на плотину. Быть может в сундучке сидел солдатик и охранял эфира скучную картину мерцая по бокам шинелью волосатой глядел насупив переносицу как по стенам бегут сухие поросята. <В> солдатской голове большие мысли носятся: играет муха на потолке марш конца вещей. Висит подсвечник на потолке, а потому прощай. Покончу жизнь палашом – все можно написать зеленым карандашем. На голове взовьются волосы когда в ногах почуешь полосы. Стоп. Михаилы начали рости качаясь при вдыхании премудрости. Потом счисляются минуты они неважны и немноги. Уже прохладны и разуты как в пробужденьи видны ноги. Тут мысли внешние съедая – приехали, застава. – сказала бабушка седая характера простова. Толкнув нечайно Михаила я проговорил: ты пьешь боржом, все можно написать зеленым карандашем. Вот так Тамара дала священный альдюмениум зеленого комара. Стоп. Разошлось по конусу летало ветром по носу, весь человеческий остбв одно смыкание пластов рыба плуст торчит из мертвых уст человек растет как куст вместо носа трепещет беса в углу сидит свеча Матильда голышем – Все можно написать зеленым карандашем. Понедельник 6-ое августа 1928 года.
С.-Петербург.
Даниил Хармс
Жизнь человека на ветру*
посвящаю Эрике
В лесу меж сосен ехал всадник Храня улыбку вдоль щеки Тряслась нога, звенели складки Волос кружились червяки. Конь прыгнул поднимая тело Над быстрой скважиной в лесу. Сквозь хладный воздух брань летела Седок шептал «Тебя голубчик я снесу. Хватит мне. Ах эти муки Да этот щит, да эти руки, да этот панцирь пудов на пять, да этот меч одервянелый Прощай приятель полковой Грызи траву. Мелькни венерой Над этой круглой головой». А конь ругался «Ну и ветер! Меня подъмлет к облакам. Всех уложил проклятый ветер Прочь на съедение к волкам. С тебя шкуру снять долой Сжечь притворив засовом печку И штукой спрятать под полой. Снести и кинуть в речку Потом ищи свою подругу, Рыб встречных тормоши, Плыви, любезный мой, в Калугу, В Калуге девки хороши». Пел конь, раздув мехи. Седок молчал в платочек. Конь устремил глаза, в верху Седок собрался в маленький комочек. «Вот жизнь, – ворчал седок – Сам над собой не властен Путь долог и высок Не видать харчевни где б остановиться Живешь, как дерева кусок, Иные могут подивиться. Что я: сознательный предмет Живой наездник или нет?» Конь, повернув к нему лицо: «Твоя конусообразная голова, Твой затылок, твое лицо, Твои разумные слова. Но ухо конское не терпит лжи Ты лучше песнь придержи». «Как, – закричал седок летучий, – Ты мне препятствуешь? Тварь! Смотри я сброшу тебя с тучи, Хребет сломаю о фонарь». Но тут пронесся дикой птицей Орел двукрылый как воробей. И всадник хитрою лисицей Себя подбадривал «Ну дядя не робей!» А конь смеялся «Вот так фунт! Скажи на милость вот так фунт». «Молчи, – сказал седок прелестный, – Мы под скалой летим отвесной Тут не до шуток Тем более конских Наставит шишек этот пень Ты лучше морду трубочкой сверни». Но конь ответил «Мне это лень». И трах! Губой со всего размаха У всадника летит папаха, Кушак болотные сапоги! Кричит бедняжка: помоги! Хромым плечом стучит в глину Изображая смехотворную картину А конь пустился в пляску. Спешит на перевязку И тащит легкую коляску. В коляске той сидит детина. Под мышкой держит рысака Глаза спокойные как тина Стреляют в землю свысока. Он едет в кузницу направо Храня улыбку вдоль щеки Ресниц колышется орава Волос кружатся червяки. Он поет «Мое ли тело Вчера по воздуху летело? Моя ли сломанная нога Подошвой била облака Не сам ли я вчера ругался О том, что от почвы оторвался Живешь и сам не знаешь почему Жизнь уподоблю я мечу». Пропев такое предложенье детина выскочил из брички (он ростом в полторы сажени) рукой поправил брючки. Сказал: «Какие заковычки Сей день готовит для меня» и топнул в сторону коня. «Ну ты, не больно топочи! – Заметил конь через очки Мне такие глупачи То же самое, что дурачки». Но тут детина освирепев В коня пустил бутылкой «Я зол как лев – Сказал детина пылкий. – Вот тебе за твое замечание». Но конское копыто Пришло в бесконечное качание Посыпались как из корыта Удары полные вражды Детина падал с каждым разом И вновь молил как жертва скуки и нужды: «Оставь мне жизни хоть на грош Отныне буду я хорош Я над тобой построю катакомбу Чтоб ветер не унес тебя». А сам тихонько вынул бомбу Конь быстро согласился взмахом головы И покатился тушей вдоль травы. Детина рыжим кулаком Бил мух под самым потолком В каждом ударе чувствовалась сила Огонь зажигался в волосах И радость глупая сквозила В его опущенных глазах. Он как орел махал крылами улыбкой вилась часть щеки усы взлетали вверх орлами Волос кружились червяки А конь валялся под горой Раздув живот до самых пят. Над ним два сокола порой В холодном воздухе парят. ВСЕ.
14-18 ноября 1928 г.
«По вторникам над мостовой…»*
По вторникам над мостовой Воздушный шар летел пустой. Он тихо в воздухе парил; В нем кто-то трубочку курил, Смотрел на площади, сады, Смотрел спокойно до среды, А в среду, лампу потушив, Он говорил: Ну город жив. 1928
Полет в небеса*
Мать:
На одной ноге скакала и плясала я кругом безсердечного ракала но в объятиях с врагом Вася в даче на народе шевелил метлой ковры Я качалась в огороде Без движенья головы Но лежал дремучий порох Под ударом светлых шпор Вася! Вася! этот ворох умету его во двор. Вася взвыл беря мятелку и садясь в неё верхом он забыл мою светёлку улетел и слеп и хром. Вася:
оторвался океян темен, лих и окаян Затопил собою мир Высох беден, скуп и сир, В этих бурях плавал дух развлекаясь нем и глух На земной взирая шар Полон хлама, слаб и стар. Вася крыл над пастухом На метле несясь верхом Над пшеницей восходя Молоток его ладья. Он бубенчиком звенел Быстр, ловок, юн и смел озираясь – это дрянь. Все хором:
Вася в небе не застрянь. Петух, залезая я веду:
Боже крепкий – о-го-го! Кто несётся высоко? Дай взгляну через кулак Сквозь лепёшку и вот так брошу глазом из бровей под комету и правей Гляну в тучу из воды не закапав бороды. Вася сверху:
сколько вёрст ушло в затылок скоро в солнце стукнусь я разобьюсь горяч и пылок и погибнет жизнь моя Пастуха приятный глас долетел и уколол, слышу я в последний раз человеческий глагол. мать выбегая из огорода:
Где мой Вася отрочат Мой потомок и костыль. Звери ходят и молчат В небо взвился уж не ты ль? уж не ты ль покинул дом поле сад и огород? не в тебя ль ударил гром из небесных из ворот? мне остался лишь ракап Враг и трепет головы Ты на воздух ускакал отрвавшись от травы. Наша кузница сдана в отходную кабаплу Это порох сатана разорвался на полу Что мне делать! боже мой Видишь слёзы на глазах. Где мой Вася дорогой. Все хором:
Он застрял на небесах. ВСЁ
22 янв<аря> 1929
«открыв полночные глаза…»*
открыв полночные глаза сидела круглая коза её суставы костяные висели дудками в темноте рога сердечком завитые пером стояли на плите коза печальная девица усы твёрдые сучки спина – дом, копыто – птица на переносице очки несёт рога на поле ржи в коленях мечутся стрижи Борух на всаднике полночном о камни щёлкает: держи! 4 марта 1929 года
«пристала к пуделю рука…»*
пристала к пуделю рука торчит из бока кулаком шумят у пуделя бока несётся пудель молоком старуха в том селе жила имела дойную козу и вдруг увидела собаку в своем собственном глазу. тут она деревню кличет на скамью сама встаёт помохав зубами кричет херувимскую поёт <Март 1929>
Ку Шу Тарфик Ананан*
Тарфик –
Я город позабыл я позабыл движенье толпу забыл, коня и двигатель, и что такое стул твержу махая зубом гортань согласными напряжена она груди как бы жена а грудь жена хребту хребет подобен истукану хватает копья на лету. Хребет защита селезёнок отец и памятник спины опора гибких сухожилий два сердца круглых как блины я позабыл сравнительную анатомию где жила трепыхает где расположено предплечие рука откудыва махает на острове мхом покрытом живу, ночую под корытом пчелу слежу глаз не спуская об остров бьёт волна морская дороги человека злого и перья с камушков птицелова. Ку –
На каждом участке отдельных морей два человека живут поскорей чем толпы идущих в гору дикарей На каждой скале одиночных трав греховные мысли поправ живёт пустынник седоус и брав. Я Ку проповедник и Ламмед-Вов сверху бездна, снизу ров по бокам толпы львов Я ваш ответ заранее чую где время сохнет по пустыням и смуглый мавр несёт пращу науку в дар несёт латыням ответ прольется как отказ «нет жизнь мне милее от зверя не отвести мне глаз меня влёчет к земле руками клея». Я Ку стоя на ваших маковках говорю: «Шкап соединение трёх сил бей в центр множества скрипучих перьев согбенных спин, мышиных рыльц! Вас ли чёрная зависть клянёт который скрываясь уходит вперёд Ложится за угол владыка умов. И тысяча мышиц выходят из домов. Но шкап над вами есть Ламмед-Вов. Дальше сила инженера Рост, грудь, опора, шар цвети в бумагах нежная Вера и полный твоих уст пожар. Гласит Некоторый Сапог: есть враждебных зонтиков поток в том потоке не рости росток. Моё высокое Соображение как флюгер повёрнуто на восток. Там стоит слогая части купол крыши точно храм, люди ходят в двери настежь всюду виден сор и хлам Там деревья стену кружат шкап несётся счётом три но всегда гласит Наружа: «Как хотите. Всё внутри». Тарфик:
Вот это небо эти кущи эти долы эти рыбы эти звери, птицы, люди эти мухи, лето, сливы лодка созданная человеком дом на площади моего пана не улететь мне совсем навеки цветы кидая с аэроплана как же я в тигровой шкуре позабытый всем, огулом удержу моря и бури открывая ход акулам о прибрежные колени ударяет вал морской сквозь волну бегут олени очи круглые тоской Небо рухнет, – море встанет воды взвоют – рыба канет лодка – первое дитя нож кремнёвый, он свидетель зверем над водой летя посреди воздушных петель надо мной сверкает клином обрывает веточки малинам. Чем же буду я питаться на скале среди воды? чем кормить я буду братца? Что Ку есть будешь ты? Ку –
Похлёбка сваренная из бобов недостойна пищи Богов и меня отшельника Ламмед-Вов. Люди, птицы, мухи, лето, сливы совершенно меня не пленяют красные плоды яблоки и сады звери жмутся они трусливы лапы точат на все лады козы пёстрые – они пугливы реки, стройные пруды морские пучины, озёра, заливы родник пускает воды струю около я с графином стою буду пить эту воду на земле и в раю. Тарфик –
Ку ты вышё чем средний дуб чем я который суть глуп на скале живу орлом хожу в небо напролом всё театр для меня а театр как земля чтобы люди там ходили настоящими ногами пели, дули, говорили, представляли перед нами девы с косами до пупа выли песни, а скопцы вяло, кисло, скучно, тупо девок ловят за концы, арлекин пузырь хохлатый босиком несется за по степям скакающей хатой на горе бежит коза Ку, видишь там сидит артист на высоком стуле он во лбу тлеет аметист изо рта струится Дон упадая с плеч долой до колен висит попона он жеребчик молодой напоминает мне дракона Ку, что он делает? Ку, что он думает? Ку, зачем его суставы неподвижны как бесята голос трубный и гнусавый руки тощие висят. Я хочу понять улабу задлу шкуру дынуть бе перевернуть еф бабу во всём покорствовать тебе. Ку –
Тарфик, ты немедля должен стать проклятым. Два в тебе существа. Одно земное Тарфик – имя существу а другое легче вздоха Ку зовется существо для отличья от меня Ананан – его названье но стремясь жить на берёзе он такой же как и я Ты же Тарфик только пятка только пятка только пятка ты же Тарфик только свечка будь проклятым Аустерлиц я же Ку Семён Лудильщик восемь третьих человека я души твоей спаситель я дорога в Астрахань. Тарфик –
Отныне весь хону покоя ноги в разные места поворачивают сами пальцы Тарфика листва. Мясо в яму уползает слышно легких дуновенье сердце к плечиками бросает во мне ходит раздвоенье. Тела мёртвые основы… Ку –
Отвались камнем в ров Ананан –
С добрым утром часословы! Ку –
Честь имею: Ламмед-Вов. 24 марта 1929 года.
Овца*
I Гуляла белая овца блуждала белая овца кричала в поле над рекой звала ягнят и мелких птиц махала белою рукой передо мной лежала ниц звала меня ступать в траву а там в траве маша рукой гуляла белая овца блуждала белая овца. 
II Ты знаешь белая овца ты веришь белая овца стоит в коронах у плиты совсем такая же как ты Как будто я с тобой дружу короны светлые держу над нами ты, а сверху я а выше дом на трёх столбах а дальше белая овца гуляет белая овца. 
III Гуляет белая овца за нею ходит козерог с большим лицом в кругу святых в лохматой сумке как земля стоит на пастбище как дом внизу земля, а сверху гром а сбоку мы, кругом земля над нами Бог в кругу Святых а выше белая овца гуляет белая овца. 22 мая 1929 года.
«Тётя крёстная Наташа…»*
Тётя крёстная Наташа где же где же ёлка ваша где же где же ваш сапог видно он пошёл не впрок <май 1929>
«Откуда я?..»*
Откуда я? Зачем я тут стою? Что вижу? Где же я? Ну попробую по пальцам все предметы перечесть. (Считает по пальцам).
