Том 1. Стихотворения

ВСЁ

<1926 – нач. 1927>

Чинарь

Даниил Иванович Хармс

«Глядел в окно могучий воздух…»*

Глядел в окно могучий воздух погода скверная была тоска и пыль скрипели в ноздрях река хохлатая плыла стоял колдун на берегу махая шляпой и зонтом кричал: «смотрите я перебегу и спрячусь, ласточкой за дом» И тотчас же побежал пригибаясь до земли в его глазах сверкал кинжал сверкали в ноздрях три змеи

<1926–1927?>

«лошадка пряником бежит…»*

лошадка пряником бежит но в лес дорога не лежит не повернуться ей как почке не разорвать коварной бочки

<1926–1927>

«двух полководцев разговор…»*

двух полководцев разговор кидался шаром изо рта щека вспухала от натуги когда другой произносил не будь кандашки полководца была бы скверная игра мы все бежали б друг за дружкой знамёна пряча под горушкой Но вдруг ответ звучал кругами расправив пух усов, комрот ещё в плечах водил руками казалось он взбежит умрёт и там с вершины голос падал его сверкала речь к ногам не будь кандашки полководца то пораженье было б нам и вмиг пошли неся винтовки сотни тысяч, пол горы двести палок, белые головки пушки, ведьмы, острые тапоры. Да-с то было время битвы ехал по полю казак и в седле его болталась манька белая коза

<1926–1927>

Прогулка*

шел медведь вздув рога стучала его одервенелая нога он был генералом служил в кабаке ходил по дорогам в ночном колпаке увидя красотку он гладил усы трепал он бородку смотрел на часы пятнадцать минут проходили шутя обрушился дом подрастало дитя красотка в доспехе сверкала спиной на бледном коне и в щетине свиной рука отлетала на конский задок коса расцветала стыдливый цветок. Белый воздух в трех шагах глупо грелся на горах открывая лишь орлу остуденую ралу. Над болотом напролом ездил папа с топором из медведя он стрелял нажимая коготок. Пистолеты отворял в полумертвый потолок на шкапу его капрал обнимался в темноте с атаманом и орел и светился в животе. Дева шла неся портрет на портрете был корнет У корнета вместо рук на щеке висел сюртук а в кармане сюртука шевелилася рука Гемерал спрятал время на цепочке золотой Генерала звали Леля потому что молодой. Он потопал каблуками приседал и полетал Под военными полями о колено бил металл. увидя девицу на бледном коне сказал генерал «Приходите ко мне». девица ответила «Завтра приду Но ты для меня приготовь резеду». и сняв осторожно колпак с головы столетний вояка промолвил «увы. от этих цветов появляются прыщи Я спрячусь в газету, а ты меня поищи. Если барышня-мадам обнаружит меня там получите в потолок генеральский целовок»

<1926 – нач. 1928>

В кружок друзей камерной музыки*

не ходите января скажем девять говоря выступает Левый Фланг – это просто не хорошо. – и панг.

<январь 1927>

«Берег правый межнародный…»*

Берег правый межнародный своемудрием сердитый обойдённый мной и сыном. Чисты щёки. Жарки воды, рыбы куцые сардинки клич военный. Облак дыма не прорвёт могучим басом не родит героя в латах. Только стражника посуда олорожница в лохане Да в реке проклятый Неман кинет вызов шестипалый и бобёр ему на смену носом врежется как шлюпка, а потом беря зажим сын военного прозванья робкой девецы признанье с холма мудрого седла наклоня тугую шею ей внимает бригадир бомбардейский командир Запирает палисад Марья ключница. И вот из морей тягучих вод Слава Богу наконец выбирается пловец Как народ ему лепечет и трясётся на него осудя руки калачик непокорного раба яхты нежные кочуют над волнами поплавком раскрываются пучины перед ним невдалеке.

24 мая 1926 – январь 1927

Авиация превращений*

Летание без крыл жестокая забава Попробуй упадешь закинешься неловкий Она мучения другого не избрала Её ударили канатом по головке. Ах, как она упала над болотом! Закинув юбочки! Мальчишки любовались Она же кликала в сумятицах пилоту, но у пилота мягкие усы тотчас же оборвались. Он юношей глядит смеётся и рулит остановив жужжанье мух слетает медленно на мох. Она: лежу я здесь в мученьях. Он: сударыня я ваша опора. Она: Я гибну, Дай печенье. Вместе: мы гибнем от топора! Холодеют наши мордочки, биение – ушло, Лежим. Открыли форточки и дышим тяжело, сторожа идут стучат. Девьи думы налегке. Бабы кушают внучат. Рыбы плавают в реке. Елки шмыгают в лесу стонет за морем кащей А над городом несут Управление вещей. То им дядя птичий глаз ма < >[4] сердце звучный лед вдруг тетерев я тишком зараз улетает самолет. Там раздувшись он пропал. Кто остался на песке? Мы не знаем. Дед копал ямы стройные в тоске, и бросая корешки В глубину беспечных ям. Он готовит порошки Дать болезненным коням. Ржут лихие удила Указуя на балду стойте други он колдун знает < > дела вертит облако шкапов переливает муть печей В небе тристо колпаков Строит башни из кирпичей Там борзая солнце греет Тьму проклятую грызёт Там самолёт в Европу реет И красавицу везёт. Она: лечу я к женихам. Пилот: машина поломалась она кричит пилоту: хам! машина тут же опускалась она кричит: отец, отец Я тут жила. Я тут родилась потом приходит ей конец она в подсвечник превратилась. Мадлэн ты стара холодна лежать под кустиком одна склонился юноша к тебе лицом горячим как Тибет. Пилот состарился в пути, руками машет – не летит ногами движет – не идёт махнёт разок и упадёт Потом года лежит не тлен Тоскует бедная Мадлэн Плетёт косичку у огня мечты случайные гоня.

Январь 1927

ВСЁ

Искушение*

Посвящаю К. С. Малевичу

четыре девки на пороге:

нам у двери ноги ломит дерним сестры за кольцо ты взойди на холмик тут же скинь рубашку с голых плечь ты взойди на холмик тут же скинь рубашку с голых плечь

четыре девки сойдя с порога:

были мы на том пороге Песни пели, а теперь не печальтесь вы подруги скинем плечи с косяка

Хор:

все четыре, мы же только скинем плечи с косяка

четыре девки в перспективе:

наши руки многогранны наши головы седы повернув глаза к востоку видем нежные следы Лишь податься на аршин с незапамятных вершин – всё исчезнет как плита будет клумба полита мы же хвалимся нарядом мы ликуем целый день Ты взойди на холмик рядом плечи круглые раздень ты взойди на холмик рядом плечи круглые раздень

четыре девки исчезнув:

ГРОХ-ХО-ЧЧЧА!

Полковник перед зеркалом:

усы завейтесь шагом марш! приникни сабля к моим бокам ты гребень волос расчеши а я российский кавалер не двинусь. Лень мне или что не знаю сам. вертись хохол спадай в тарелку борода уйду чтоб шпорой прозвенеть и взять чужие города

одна из девиц:

Полковник вы расстроены?

Полковник:

О нет. Я плохо выспался, а вы?

Девица:

А я расстроена увы.

Полковник:

мне жалко вас. Но есть надежда что это всё пройдёт я вам советую развлечься. Хотите в лес? там сосны жутки… Иль может в оперу? Тогда я выпишу из Англии кареты и даже кучера. Куплю билеты и мы поедем на дрезине смотреть принцессу в апельсине Я знаю: вы совсем ребенок боитесь близости со мной но я люблю вас…

девица:

прочь нахал! Полковник ручкой помахал и вышел зубом скрежеща как дым выходит из прыща.

девица:

Подруги где вы?! где вы?!

пришли четыре девы сказали:

ты звала?

девица (в сторону):

я зла!

четыре девицы на подоконнике:

Ты не хочешь нас Елена мы уйдем. Прощай сестра как смешно твоё колено ножка белая востра мы стоим твои подруги места нету нам прилечь ты взойди на холмик круглый скинь рубашку с голых плечь. ты взойди на холмик круглый скинь рубашку с голых плечь.

четыре девицы сойдя с подоконника:

Наши руки поднимались наши головы текли юбки серенькие бились на просторном сквозняке.

Хор:

Эй вы там не простудитесь на просторном сквозняке.

четыре девицы глядя в микроскоп:

мы глядели друг за другом в нехороший микроскоп что там было мы не скажем мы теперь без языка Только было там крылечко вился холмик золотой над холмом бежала речка и девица за водой Говорил тогда полковник глядя вслед и горячо ты взойди на этот холмик обнажи своё плечо, ты взойди на этот холмик обнажи своё плечо

четыре девицы исчезнув и замолчав:

?ПОЧ-ЧЕМ-МУ!

ВСЁ.

18 февраля 1927 года

Петербург

Д. X.

Пожар*

комната, комната горит. дитя торчит из колыбели съедает кашу, наверху под самым потолком заснула нянька кувырком, горит стена. Посуда ходит бежит отец, отец: «пожар! вон мой мальчик мальчик Петя как воздушный бьётся шар где б найти мне обезьяну вместо сына?» вместо стен печи вострые на небо дым пускают сквозь трубу нянька сонная стрекочет, нянька: «где я что со мной? мир становится короче Петя призраком летит». Вот мелькнут его сапожки тень промчится и усы вьются с присвистом на крышу. Дом качает как весы. Нянька бегает в испуге ищет Петю и гамак. «где ж ты Петя мальчик милый что ж ты кашу не доел?» «Няня, я сгораю няня!» няня смотрит в колыбель нет его. глядит в замочек видит: комната пуста дым клубами ходит в окна стены тощие как пух над карнизом пламя вьется тут же гром и дождик льётся и в груди сжимает дух Люди в касках золотых топорами воздух бьют и брандмейстер на машине воду плескает в кувшине. Нянька к ним: Вы не видали Петю мальчика? Не дале как вчера его кормила. Брандмайор: как это мило! Нянька: Боже мой! Но где ж порядок? Где хваленая дисциплина? Брандмайор: Твой Петя рядом он лежит у цеппелина Он сгорел и папа стонет: жалко сына. Нянька: Ох! Он сгорел – и тихо стонет тихо падает на мох.

20 февраля 1027 года

Комментарий к философии А. И. Введенского*

§ I. – Удивление

он в комнату бежит на четвериньках смотрит в комнате стол стоит ах он рад, он пришёл на вечеринку позабыв и молодость и стыд Липавский пьёт легко и звучно

<начало марта 1927>

I Фокусы*

Средь нас на палочке деревянной сидит кукушка в сюртуке хранит платочек румяный в своей чешуйчатой руке мы все как бабушка тоскуем разинув рты глядим вперёд на табуретку золотую и всех тотчас же страх берёт Иван Матвеевич от страха часы в карман переложил а Софья Павловна старуха сидела в сокращеньи жил а Катя в форточку любуясь звериной ножкой шевеля холодным потом обливалась и заворачивалась в шиншиля из-под комода ехал всадник лицом красивый как молитва он с малолетства был садовник ему подруга бритва числа не помня своего держал он курицу в зубах Иван Матвеевича свело загнав печенку меж рубах а Софья Павловна строга сидела выставив затылок оттуда выросли рога и сто четырнадцать бутылок А Катя в галстуке своём свистела в пальчик соловьём стыдливо куталась в меха кормила грудью жениха Но к ней кукушка наклонялась как червь кукушка улыбалась потом на ножки становилась да так, что Катя удивилась от удивленья задрожала и как тарелка убежала.

2 мая 1927 года

«Гражданка, вы куда пришли?..»*

Гражданка, вы куда пришли? Что вы держите в руке? Мы вчера с тобой катались на всклокоченной реке, ты глядела рыб жестяных играла волосом черным черно говорила: без тебя мне младенчество вручено а теперь пришла ты кукла просишь корточку и брак год прошёл и ты привыкла заболев легла в борак сторож длинными руками положил тебя на кровать ты в лицо ему смотрела взор не в силах оторвать.

<конец мая 1927>

«опускаясь на поленьи…»*

опускаясь на поленьи длинный вечер коротая говорила в отдоленьи: умер дядя. Я стродаю.

<конец мая 1927>

«тихо падала сосна…»*

тихо падала сосна в бесконечную паляну выла бочка над горой без движенья и без боли и прикинувшись шакалом Михаил бежал по шпалам

<конец мая 1927>

«Кучер стыл…»*

Кучер стыл. Блестели дрожки. Прутик робко рыл песок. Ай на дыбы становилася матрешка Ай за корой соловей пересох, и наш герой склонился к даме шептал в лицо привет соседке а кони рвут летят годами бросая пыль к пустой беседке дорога сдвинулась к ногам кричали мы: направо! к нам! верти, сворачивай, держи! слова летали как стрижи

19 августа 1927

Петербург

«выходит Мария отвесив поклон…»*

выходит Мария отвесив поклон Мария выходит с тоской на крыльцо а мы забежав на высокий балкон поём опуская в тарелку лицо Мария глядит и рукой шевелит и тонкой ногой попирает листы а мы за гитарой поём да поём да в ухо трубим непокорной жены над нам встоют Золотые дымы за нашей спиной пробегают коты поём и свистим на балкончике мы но смотришь уныло за дерево ты остался потом башмачёк да платок да реющий в воздухе круглый балкон да в бурное небо торчит потолок выходит Мария отвесит поклон и тихо ступает Мария в траву и видет цветочек на тонком стебле Она говорит: я тебя не сорву я только пройду поклонившись тебе А мы забежав на балкон высоко кричим: Поклонись! и гитарой трясём. Мария глядит и рукой шевелит и вдруг поклонившись бежит на крыльцо и тонкой ногой попирает листы а мы за гитарой поём да поём да в ухо трубим непокорно<й> жены да в бурное небо кидаем глаза

12 октября 1927 года