Эсминцы и сражение на Балтике

Дым, поставленный «Акастой», мешал стрельбе, но немецкие линейные крейсеры применили новый метод прицеливания, используя радары, помимо оптических приборов, что позволило добиться следующих попаданий. Второе попадание оказалось смертельным для командования авианосца. Одиннадцатидюймовый снаряд разорвался прямо на мостике, разворотив всю надстройку и убив всех офицеров, находившихся там, включая командира авианосца Ойли-Хьюза. К шести часам вечера весь «Глориес» уже охватило пламя пожаров, хотя он все еще пытался спасаться бегством. Командование взял на себя старший офицер Ловелл.

В этот момент командир эсминца «Ардент» лейтенант-коммандер Баркер решил провести атаку последними четырьмя торпедами. Выскочив из-за дымовой завесы, эсминец произвел пуск торпед по немецким кораблям, подойдя ближе, чем в прошлый раз. Но, и от этого торпедного залпа линейным крейсерам тоже удалось уклониться. А сам эсминец попал в зону уверенного поражения противоминной артиллерией. Получив несколько попаданий, он потерял ход, и, охваченный пожарами, в 18:22 затонул.

Командир эсминца «Акаста» коммандер Гласферд, наблюдая гибель «Ардента» тоже предпринял торпедную атаку, на полном ходу перерезая курс немецких кораблей. Пытаясь точно попасть торпедами, эсминец сблизился с линейными крейсерами на критическую для себя дистанцию. Дав два залпа по четыре торпеды, «Акаста» получил множество попаданий, загорелся и, потеряв ход, начал тонуть, но продолжал стрелять из кормовых пушек до самого конца, пока не скрылся под водой в начале восьмого, через несколько минут после того, как на дно пошел «Глориес».

«Гнейзенау» снова удалось от торпед уклониться. Но, одна из торпед «Акасты» попала в правый борт «Шарнхорста» возле кормовой башни. Сорок восемь моряков при взрыве торпеды погибли, а две с половиной тысячи тонн воды хлынули в пробоину. Торпеда ударила в то место, где гребной вал проходил сквозь противоторпедную защиту. Затопленными оказались три десятка отсеков, а вал правого винта оказался поврежден очень сильно, часть его просто была уничтожена. Средний гребной вал тоже получил повреждения. Все это привело к тому, что линейный крейсер осел на корму на три метра и получил крен в три градуса на правый борт. Башня «Цезарь» тоже перестала действовать, а ее погреба затопило.

Поскольку британские корабли до самой своей гибели сообщали координаты, запрашивая помощь, «Шарнхорст» и «Гнейзенау» поторопились убраться с места боя в Тронхейм. На одном левом валу «Шарнхорст» мог выдавать не более двадцати узлов, но до порта дошел. К счастью для линейного крейсера, там имелся ремонтный корабль «Хаскаран», специалисты которого смогли временно подлатать «Шарнхорст».

Отбиваясь от английских бомбежек, за десять суток удалось отремонтировать приводы среднего гребного вала, после чего на двух валах со скоростью не более двадцати четырех узлов уйти в Киль, сделав по пути остановку в Ставангере. В Германии линейный крейсер долго ремонтировали. В новый поход «Шарнхорст» смог отправиться только в самом конце декабря под командованием адмирала Гюнтера Лютьенса. Но, из-за сильного шторма, когда вода заливала не только носовые оконечности, но и надстройки, а очень высокие волны угрожали повредить корпуса, начало рейдерской операции «Берлин» пришлось отложить. Однако, в конце января немецкие корабли уже находились в Северной Атлантике.

В проливах Каттегат и Скагеррак немецкую эскадру заметила английская агентура. И королевский флот в ночь на 26-е января вышел из Скапа-Флоу, чтобы не допустить прорыв немцев между Фарерскими островами и Исландией. Но, моряки кригсмарине вовремя обнаружили английские корабли с помощью радаров, что позволило им изменить курс и проскользнуть на океанский простор. Впрочем, до 22-го февраля успехов не было. Только в этот день в полутысяче миль к востоку от острова Ньюфаундленд «Шарнхорст» и «Гнейзенау» наткнулись на транспортный конвой. Суда пытались разбежаться, но, обнаруживая их при помощи гидросамолетов, линейные крейсера потопили некоторые из них. «Гнейзенау» отправил на дно четыре судна, а «Шарнхорст» потопил только один танкер.

Чтобы избежать возмездия от британских боевых кораблей, рейдеры отправились южнее, пытаясь блокировать маршрут из Кейптауна к Гибралтару севернее мыса Верде-Айлендс. Заправившись с танкеров у Азорских островов, 7-го марта неподалеку от африканского берега с «Шарнхорста» удалось обнаружить английский линкор «Малайа», имеющий восемь пятнадцатидюймовых орудий, охраняющий дюжину торговых судов. Это был конвой SL-67, который шел в метрополию.

Адмирал Лютьенс принял решение не вступать в бой с линкором, и распорядился навести на конвой подводные лодки, после чего U-124 и U-105, находящиеся поблизости, в ночь с 7-го на 8-е марта потопили несколько судов. Тем не менее, англичане обнаружили немецкие рейдеры с помощью гидросамолета, и линкор «Малайа» подошел на двадцать четыре километра. Орудия немецких кораблей уже вполне могли добивать до противника, но адмирал Лютьенс снова не решился вступать в боевое столкновение с линкором. Приказав увеличить ход до максимального, адмирал увел корабли в Центральную Атлантику. Попутно рейдеры потопили 9-го марта случайно подвернувшийся греческий пароход «Марафон».

12-го марта линейные крейсера пополнили горючее, боезапас и припасы с кораблей снабжения и взяли курс на север. Через три дня рейдеры обнаружили британские танкеры. «Гнейзенау» пустил на дно один из них, а еще три захватил в качестве военных трофеев. «Шарнхорст» потопил еще два танкера. После чего рейдеры пытались настичь конвои, идущие в метрополию из Галифакса. Между тем, английские линкоры «Родней», «Нельсон» и «Кинг Джордж V» уже поджидали их, предполагая, что вскоре немецкие рейдеры исчерпают запас автономности и будут пытаться прорваться к своим базам. 16-го марта «Гнейзенау» потопил еще шесть судов, а «Шарнхорст» пустил ко дну еще четыре. Но, радиосигнал о нападении был услышан, после чего «Родней» и «Кинг Джордж V» выдвинулись на перехват. Всего за 15-е и 16-е марта 41-го года «Шарнхорст» и «Гнейзенау» потопили 16 транспортов.

Ускользнув от британской погони, рейдерам удалось дойти до Бреста во Франции, где англичане принялись яростно их бомбить. Требуемый серьезный ремонт не позволил обоим линейным крейсерам принять участие в последней операции адмирала Лютьенса, погибшего в бою на линкоре «Бисмарк» в мае 1941 года. «Гнейзенау» пострадал от английских бомбежек сильнее и требовал еще долгого ремонта. А «Шарнхорст», кое-как завершив работы, отправлялся по приказу гросс-адмирала Редера на Балтику.

Глава 6

К началу июля Советский Союз уже напряг для отражения немецкой агрессии все свои силы. Промышленность ускоренно переводилась на военный лад и начинала усиленно пополнять запасы боеприпасов и вооружений. Все, что было спасено от приграничного разгрома первых дней войны, уже было пущено в дело. СССР бросал в бой все свои запасы, нещадно потроша те арсеналы и военные склады, которые находились в пределах радиуса относительно быстрой доставки на фронт. А из глубин постепенно начинали выдвигаться резервы.

С началом мобилизации в тылах разных концов огромной страны формировались новые воинские части, которые собирались в дивизии и армии. Но, процесс этот пока оставался слишком медленным. Не хватало не только транспорта для перемещения больших масс войск, но и снаряжения и продуктовых запасов. В некоторых областях на воинских складах не имелось в достаточном количестве даже винтовок. И потому в сторону фронта двигались иногда такие подразделения, где одна старая «трехлинейка» с пятью патронами приходилась на трех бойцов, как и одна банка тушенки на пятерых, а артиллеристы имели по пять снарядов на три орудия. Внезапно выяснялось, что некоторые руководители способствовали в мирное время не пополнению стратегических запасов, а их разворовыванию. Виновные вредители выявлялись органами НКВД, многих расстреливали, но легче от этого не становилось.

Чтобы преодолеть такое положение дел, Государственный Комитет Обороны без промедления учредил специальную трофейную службу, отделения которой располагались в каждом воинском формировании, действующем на фронте. И теперь на переднем крае не пропадало зря ничего. Все оружие и амуниция погибших или даже раненых и выбывших на лечение бойцов тут же собиралось и перераспределялось. Точно также в дело шли и любые трофеи, за взятие которых бойцам новыми инструкциями определили не порицание, а поощрение руководства. Это приводило к тому, что не только трупы немцев, но и те из них, кто сдавался в советский плен, на совершенно законных основаниях обирались до нитки. У них сразу изымалось все, включая добротные немецкие кальсоны, а взамен выдавалось самое простое советское тряпье, чтобы только могли чем-то прикрыться. Пока стояло лето, и опасности обморожений отсутствовали.

Но, это не значило, что все бойцы РККА внезапно превратились в мародеров. Просто в ГКО прагматически просчитали, что собственная промышленность, даже переведенная на военное положение и работающая круглосуточно и без выходных не сможет быстро обеспечить стремительно растущие потребности армии. И не только потому, что имеющиеся заводы и фабрики не обладали необходимой мощностью и достаточным количеством промышленного оборудования, а и из-за того, что страна и ее армия постоянно с самых первых часов войны несли потери не только в людях, но и в территориях. И остановить военную машину вермахта пока не удавалось.

Получая чувствительные удары на главных направлениях продвижения, военная машина Третьего Рейха страшно надвигалась. Правда, неся потери, она немного притормаживала, но все равно неумолимо катилась на восток, с каждым днем поглощая все новые километры площадей советской страны. Красная армия упиралась, не трепетала в страхе перед грозным противником и не бежала, ожесточенно сопротивляясь и огрызаясь по всем направлениям, предусмотренным планом «Барбаросса».

Руководство Советского Союза, зная из данных разведки реальную немецкую мощь, надвигающуюся с запада, и вполне трезво ее оценивая, уже не рассчитывало отделаться малой кровью и вести войну с помощью неподготовленных контрударов с наскока на вражеской территории. Противостояние обещало стать тяжелейшим испытанием не только для рабоче-крестьянской Красной армии, а для всего населения СССР, потому что от такой войны никто в стороне остаться не мог. Даже те граждане, которые сами не уходили на фронт, отправляли туда детей и братьев, родных и близких, а сами были вынуждены вести настоящую войну в тылу за собственное выживание, потому что, в не слишком сытой и без того стране, в условиях войны почти не оставалось ресурсов для забот о мирном населении.

С первых же дней продовольственное обеспечение населения перешло на карточную систему распределения, а цены на черном рынке взлетели в разы. И теперь те, кто хотел выжить сам и прокормить собственную семью, видели выход для себя лишь в том, чтобы показывать чудеса трудовых подвигов на производстве, лишь бы получить немножко больше хлеба или крупы, которые выдавали передовикам в виде дополнительных пайков.

Еще звучали хвастливые бравурные речи политработников на местах о том, что враг будет быстро разбит. Но многие простые люди помнили прошлую войну с немцами, Первую мировую, и своим чутьем глубинного народа уже начинали догадываться, что война с Германией и на этот раз будет не менее долгой и кровавой. И превратится не только в противостояние армий и флотов, а и в затяжную войну нервов, ресурсов, логистики и экономики двух разных общественных систем.

В июне 1941-го года Германия начала войну против СССР, будучи абсолютно уверенной в своих силах. На Третий Рейх к тому времени работали заводы и фабрики почти всей Европы. Даже формально не воюющие нейтральные Швеция, Швейцария, Испания и Турция поставляли свои товары в Германию, поддерживая ее. Они начали менять свою ориентацию только после разгрома немцев под Сталинградом. Турки подкармливали немцев фруктами и овощами, швейцарцы продавали им шоколад и обеспечивали банковскими услугами, испанцы предоставляли свои порты в виде перевалочных пунктов, а шведы поставляли руду. Советский Союз на начало войны, напротив, не получал почти ничего извне и мог надеяться только на себя. Знаменитый ленд-лиз начал реально действовать только к концу 1941-го года, после того, как Япония напала на Соединенные Штаты.

А пока вся мощь военной машины целой Европы, фактически объединенной под властью Гитлера, обрушилась против СССР. Конечно, какие-то военные ресурсы немцы отвлекали и на противостояние с англичанами, но они даже не шли в сравнение с силами, задействованными на восточном фронте. Руководство Рейха намеривалось доказать силой оружия, что место недочеловеков, живущих на территории Советского Союза, лишь в рабстве у великой германской нации или на том свете.

Вермахт являлся уже отмобилизованной армией с боевым опытом почти двух лет ведения войны, потому Красная армия безнадежно опаздывала и с мобилизацией, и с развертыванием. В полосе противостояния паритет никак не складывался. Даже все принятые меры не могли изменить того, что развертывание советских сил происходило слишком медленно. Потому в передовых порядках немцы и имели большое преимущество, что отмобилизованные резервы не успевали подходить из глубины страны до того, как передовые части будут разгромлены. А, разгромив передовые части РККА, немцы немедленно обрушивались и на подходящие резервы, не давая им закрепляться на позициях и перемалывая их, тем самым, постоянно имея преимущество. На этом командование Германии и строило свой расчет молниеносной войны. Руководители Рейха прекрасно знали все логистические и транспортные проблемы СССР и, более того, через свою агентуру делали все возможное для саботажа.

В немецком передовом эшелоне, брошенном в наступление по всему фронту, имелись сто пятьдесят дивизий, тогда как РККА могла противопоставить на всех направлениях немецкого вторжения только пятьдесят шесть дивизий. С момента вторжения в приграничной полосе вермахт имел почти трехкратное преимущество. И, конечно 56 дивизий РККА не могли задержать 150 дивизий немцев, но они могли их хорошо потрепать, что и пытались делать, как умели, пока из глубины тылов подтягивались резервы. Но, и у Германии в резерве на восточном фронте имелись сорок дивизий второго эшелона. Так что совсем остановить продвижение вермахта на восток в начале июля 1941-го года Красная армия никак не могла, но она, следуя плану стратегической обороны, огрызалась, упираясь всеми силами и истекая кровью.

И одна из главных угроз на прогибающемся фронте нависла над Ригой. Контр-адмирал Ралль собирался защищать Моонзунд, Рижский залив и саму столицу Латвии. Но тут, как нарочно, вспыхнула война еще и с Финляндией. На совещании комсостава на линкоре «Марат» вечером первого июля до всех командиров соединений довели новые боевые задачи, полученные из штаба флота. Эскадра главных сил разделялась. Линкор «Октябрьская революция» и соединение эсминцев ПВО должны были немедленно выйти в Таллин навстречу эскадре легких сил, возглавляемой крейсером «Максим Горький», для того, чтобы принять участие в десантной операции против Финляндии. А линкор «Марат», вместе с крейсером «Киров» и с новыми эсминцами, оставался для прикрытия Риги и Моонзунда. Вместо эсминцев ПВО воздушное прикрытие в этом районе возлагалось на авиацию флота, базирующуюся непосредственно на островах. Такое дробление сил не одобрил никто из командиров, присутствовавших на совещании, но приказы не обсуждали. Их выполняли.

Едва вернувшись с флагманского линкора, Сергей Платонович Малевский приказал готовиться к походу. Прежде, чем уходить с Моонзунда, эсминцы на острове Сааремаа в гавани Роомассааре вблизи бывшего Аренсбурга, загружались всем необходимым, пополнив запасы пресной воды, продуктов, топлива и боеприпасов, а также приняв на борт эвакуируемых по распоряжению командира эскадры.

Помимо простых гражданских специалистов, на «Яков Свердлов» подсадили семью какого-то важного деятеля, эвакуировшуюся сначала на Моонзунд из Либавы, а теперь на попутном эсминце отправляющуюся в столицу Эстонии. Более значительные персоны эвакуировались на линкоре «Октябрьская Революция», но Малевский все же решился для размещения семейства этого партийца временно предоставить доступ в адмиральский салон эсминца. Идти предстояло ночью, а его четверо детей выглядели очень усталыми, и Малевский их просто пожалел.

Когда двери адмиральского салона открыли, убирать и готовить помещение к приему гостей почему-то прислали не вестовых, а подносчиков снарядов первого орудия Денисова и Егорова. Наверное, все остальные свободные матросы уже были задействованы для погрузки припасов на корабль. Эти двое парней, косясь на старшего лейтенанта, рассматривающего убранство флагманского салона, старательно вычищали щетками старый красный ковер, а потом чистили бра с шелковыми абажурами, укрепленные на переборках, и протирали панели из красного дерева, дополняющие отделку.

Из мебели во флагманском помещении находились два мягких дивана и большой стол посередине. А еще имелся запертый буфет, надежно закрепленный, в котором в деревянных ящиках, привинченных друг к другу, чтобы не побились во время качки, хранилась посуда для адмиральской сервировки, каким-то чудом оставшаяся на эсминце с царских времен. Именно эти сокровища и берег Малевский, не допуская никого в адмиральский салон, опасаясь, что старые реликвии, бытовавшие на эсминце с момента его принятия в эксплуатацию в 1913-м году, могут быть утрачены. Корабль много раз ремонтировался и модернизировался, но беречь корабельные реликвии каждый командир считал своим долгом. И даже сам вице-адмирал Трибуц, который командовал этим эсминцем, первым «Новиком», с 34-го по 36-й год, имея звание капитана второго ранга, берег эти реликвии.

Малевский про Трибуца и отца Александра Лебедева знал, что с февраля 1918-го они вместе служили в отряде балтийских моряков под командованием председателя революционного комитета Балтийского флота Павла Ефимовича Дыбенко. Причем, служба Евгения Лебедева на флоте началась гораздо раньше, чем служба Трибуца. В отличие от Трибуца, Евгений Лебедев лично поучаствовал в обороне Моонзунда против немцев в Империалистическую войну, потому, наверное, придавал сейчас такое большое значение обороне этих островов.

Теперь же, с появлением пассажиров, в салон вносили их багаж те же Денисов с Егоровым. Глава семейства был немолод, полноват и медлителен. Он носил какую-то литовскую фамилию и занимал должность второго секретаря горкома. При нем находились жена, две дочки и двое мальчиков. Самому младшему едва ли исполнилось пять, средний выглядел на десять, младшей дочке навскидку можно было дать лет шестнадцать, а самая старшая казалась лет восемнадцати. Жене на вид было под сорок, но она вся уже поседела. Женщина выглядела располневшей, а обе ее дочки отличались, наоборот, стройными фигурами и имели симпатичные мордашки. И теперь получалось, что во время перехода в Таллин гражданские постоянно находились рядом с каютой, которую командир выделил Александру Лебедеву. Дети, возбужденные погрузкой на военный корабль, шумели и не давали спать. А из-за большого числа пассажиров в адмиральский гальюн попасть почти не представлялось возможным.

Наконец-то с мостика раздались команды и звонки, машины заработали и загудели, передавая мощность на винты, тихонько задребезжал металл, за бортом зажурчала вода, отдали швартовы, и эсминец отвалил в темноте от причальной стенки. Погрузка прошла спокойно. За все время пребывания в гавани Роомасааре эскадру ни разу не бомбили. Александр слышал разговоры во время стоянки, что немцы два раза с начала войны и сутки назад уже пытались устроить серьезные авианалеты на Куресааре несколькими десятками бомбардировщиков, но зенитчики порта и истребители с аэродромов архипелага их всех отогнали, не давая сбрасывать бомбы на сушу, в результате чего немецкая бомбардировка пришлась по прибрежной акватории, где от разрывов утонули несколько рыболовецких шаланд.

Александр лежал без сна и думал о том, как бы организовать отряд подводных боевых пловцов-диверсантов, оснащенных аквалангами, а еще лучше, имеющих специальные средства передвижения под водой, хотя бы в виде управляемых торпед, чтобы захватить вражескую подводную лодку вместе с шифровальной машиной «Энигма». Еще им понадобится и специальное оружие, стреляющее под водой.

Лебедев знал, что, на 41-й год наиболее продвинулись в подобных разработках итальянцы, наработав немалый опыт. Еще во время Первой мировой, в 1918-м году, итальянские боевые пловцы пробрались на военно-морскую базу Австро-Венгрии и заминировали там линкор «Вирибус Унитис», который затонул от взрыва. И теперь итальянцы, действуя совместно с немцами, уже вовсю разрабатывали тему боевых пловцов и даже проводили боевые операции против сил королевского флота Великобритании.

Например, майор-инженер Тезео Тезеи, разработавший управляемые торпеды для подводных диверсантов, и командир 10-й флотилии Витторио Моккагатта с апреля готовились напасть с помощью группы боевых пловцов на британские корабли, стоящие на Мальте. Диверсанты собирались пройти на катерах в бухту Марса-Машет, взорвать мост Сант-Эльмо и подорвать англичан. Впрочем, 25-го июля атака у итальянцев сорвалась из-за преждевременного взрыва, а многие участники операции, в том числе и сами ее руководители Витторио Моккагатта и Тезео Тазеи погибли.

В Советском Союзе попытки создания экипировки для боевых пловцов тоже предпринимались в конце тридцатых. На базе водолазной службы экспедиции подводных работ особого назначения (ЭПРОН) проблемой занимался военврач 3-го ранга Николай Кривошеенко. На Тихоокеанском флоте он начал разрабатывать методики выхода подводников из торпедных аппаратов субмарин для спасения их экипажей. Вскоре подобные эксперименты начали проводить на Балтике и на Черном море. Но, в конце тридцатых ни ласт, ни акваланга, ни, тем более, управляемых торпед, в СССР не изготовили, и мину водолазам приходилось тащить пешком по дну. До «морских дьяволов» было еще очень далеко. Прогресс наметился в начале войны, когда в конце июля выборгская водолазная школа послужила базой для формирования водолазной роты особого назначения (РОН), которая, кстати, подчинялась разведотделу Балтфлота. С этого Лебедев и решил начать.

Глава 7

Александр Лебедев долго думал про подводных боевых пловцов, слушая, как орут дети высокопоставленного партийца в адмиральском салоне напротив его каюты, перекрывая все другие привычные звуки корабля и моря. Когда-то этот салон, куда сейчас Малевский разместил семью важного пассажира, был совсем другим, но, в процессе модернизаций отделку снимали, а потом монтировали заново.

Первую модернизацию на «Новике», переименованном в «Яков Свердлов», начали в конце 1926-го. Командованием флота предписывалось переделать эсминец в штабной, пригодный для руководства дивизионом кораблей. И с конца 20-х годов старый адмиральский салон упразднили, сделав флагманское помещение, флагманскую каюту и даже флагманский гальюн в специально расширенной для этих целей надстройке юта, куда и перенесли отделку из прежнего адмиральского салона. Потом эсминец пережил еще две модернизации. Последняя превратила его в корабль ПВО. Так что далеко не вся прежняя отделка, обстановка и утварь из старого адмиральского салона уцелели и сохранились. Многое оказалось утраченным безвозвратно, как безвозвратно утрачивается само время, которое с каждой прожитой секундой перемещается в категорию прошлого, оставаясь лишь в воспоминаниях.

Лебедев чувствовал себя все еще не совсем здоровым, его рана в боку ныла, и, поскольку никаких тревог пока на корабле не объявляли, он решил поскорее лечь спать, чтобы хоть немного восстановить силы после нескольких последних тяжелых ночей. Но, из-за беспокойных пассажиров уснуть Александру все не удавалось. Когда детские вопли затихали, начинали разговаривать старшие. Наконец, кое-как задремав под тихую вибрацию корабельных турбин, Саша слышал сквозь сон, как девушки смеются где-то совсем близко от его каюты. И, засыпая, он представлял себе, что это его Наташа где-то там, совсем рядом. Он скучал по своей молодой жене и хотел побыстрее прижаться к ней. Во сне он видел, что бежит за Наташей, но догнать ее никак не может. А эсминец, между тем, выбрался из проливов Моонзунда и пошел вперед курсом на восток, на Таллин. Машины работали ровно, выдавая всего 23 узла крейсерского хода, потому что линкор «Октябрьская революция», который сопровождали эсминцы ПВО, не мог идти быстрее.

К началу войны с Третьим Рейхом, Советский Союз обладал только тремя старыми линкорами дредноутного типа «Севастополь», построенными перед Первой мировой войной. Эти линкоры-дредноуты проектировали с учетом итогов русско-японской войны, весьма плачевных для отечественного флота. Имперских дредноутов на Балтике было четыре: «Севастополь», «Гангут», «Полтава» и «Петропавловск». Они находились в составе военно-морского флота, но поучаствовали в Первой мировой лишь формально, так и не побывав ни в одном серьезном сражении. Только в Гражданскую, в 1919-м, «Петропавловск» помог в отражении интервентов, придя на помощь эсминцу «Азард». И вместе они отразили нападение со стороны семи эсминцев королевского флота Великобритании.

Линкоры берегли еще и потому, что бронирование их оказалось недостаточным для полноценных кораблей этого класса. Например, если у линкоров Соединенных Штатов типа «Вайоминг» верхняя броневая палуба имела толщину 57–76 мм, то у «Севастополя» — 37 мм, а на корме и того тоньше, — всего 10 мм. Вертикальный бронепояс в 225-мм тоже утончался к кормовой оконечности. И флотоводцы принимали во внимание такой существенный недостаток брони, не бросая свои линкоры в бой, а придерживая их на самый крайний случай, тем более, что в Первую мировую немецкий флот на Балтике обладал значительным численным преимуществом, в том числе и по тяжелым кораблям.

Русские линейные корабли имели чуть больше ста восьмидесяти метров в длину при наибольшей ширине в двадцать семь. Их проектное водоизмещение в двадцать три тысячи тонн в процессе строительства увеличили еще на пару тысяч. Двадцать пять паровых котлов выдавали мощность в сорок две тысячи лошадиных сил, что позволяло держать скорость хода до двадцати трех узлов. Котлы топились углем, хотя предусматривалась техническая возможность использовать и нефть.

Главный калибр каждого из кораблей составляли двенадцать 305-мм орудий, размещенных по три в четырех башнях. Их расположение нельзя было назвать удачным, потому что для того, чтобы дать залп из всех главных орудий, линкору приходилось поворачиваться к противнику бортом. Противоминное вооружение из шестнадцати 120-ти мм пушек конструкторы тоже расположили не слишком удобно, установив их побортно в довольно низких казематах средней палубы, вследствие чего эти орудия часто заливало водой при движении. Линкоры дредноутного типа имели обводы корпуса, делающие их больше похожими на прибрежные артиллерийские мониторы, нежели на океанские корабли. Даже при небольшом шторме они на ходу зарывались носами в волны по первую башню. Мореходность этих дредноутов оставляла желать лучшего.

После революции «Севастополь» переименовали в «Парижскую коммуну», «Петропавловск» — в «Марат», «Гангут» — в «Октябрьскую революцию», а «Полтаву» — в «Михаил Фрунзе». Последний имел несчастье сильно выгореть изнутри в ноябре 1919-го года из-за пожара, возникшего в котельном отделении и распространившегося на половину корабля. Начальство долго решало, что же делать с «погорельцем». Имелся даже проект переделки в авианосец, способный нести полсотни самолетов. По другому проекту предлагалось переделать дредноут в линейный крейсер с тремя башнями. Но, в итоге, не сделали ничего и приняли решение разбирать «Михаил Фрунзе» на металл. К лету 1941-го года линкор стоял в Угольной гавани Ленинграда уже без вооружения, со снятыми механизмами и с носом, разобранным до 15-го шпангоута. А «Парижская коммуна» находилась на Черном море.

Конечно, в советское время старые дредноуты модернизировали. С 1927-го по 38-й годы переделки и дооборудования произвели на всех трех линкорах, остающихся в строю. Силуэты линкоров изменились за счет увеличения носовых оконечностей, что частично помогло решить проблему заливания первых башен. Надстройки и первая труба поменяли форму. Энергетические установки полностью перевели с угля на нефтяное питание. Установили новые командно-дальномерные посты, системы управления огнем, средства связи, а также значительно усилили ПВО. Но радиолокаторы на линкорах не предусмотрели.

Зато совсем недавно успели оснастить радиолокационной станцией эсминец «Яков Свердлов». Что и повлияло на решение командования направить соединение каперанга Малевского сопровождать "Октябрьскую революцию". Линкор «Марат», остающийся в Рижском заливе, имел возможность пользоваться целеуказаниями с РЛС крейсера «Киров», на котором тоже смонтировали радар в самые последние предвоенные дни.

На рейд Таллина они прибыли к рассвету. Их никто не бомбил и не атаковал. Столица Эстонии выглядела пока совсем мирной. Корабли по очереди швартовались к причалам и выгружали эвакуированных. Вскоре настала очередь и «Якова Свердлова» подойти к пирсу.

Александр Лебедев уже давно проснулся. Нормально поспать во время перехода ему удалось всего часа три. И виноватыми оказались не столько шумные пассажиры, размещенные во флагманском салоне, сколько все остальные эвакуируемые, которых, в отличие от важного партийца с семьей, не пустили даже внутрь корабля. Отчего они, вынужденно расположившись на палубе эсминца, всю ночь напролет не спали, а разговаривали возле двери каюты Лебедева, стоя в очередях во флагманский гальюн, который оказался для них единственным доступным туалетом.

Таллин встретил эскадру облачным небом и дождиком. Но, вскоре выглянуло утреннее солнце, в лучах которого крыши и башенки старого города заблестели, а в небе появилась радуга. Беженцы уже сошли на берег, а Лебедев все любовался пейзажем, старым городом, морем, и радугой над акваторией. День обещал быть хорошим. Внезапно Александр заметил, что по пирсу, навстречу прибывшим, к кораблю направляется знакомая фигура в морской форме. И Саша не ошибся. Его пришел встречать дядя Игорь собственной персоной. Когда он поднялся на борт, первое, что бросилось в глаза Лебедеву перед тем, как они обнялись, что дядя теперь носил форму каперанга, точно такую же, как и у Малевского. От родственных объятий рана на боку сразу заболела, и Александр непроизвольно скривился.

— Ты чего? Рана болит? — спросил Игорь Добрынин.

— Есть немного, — кивнул Саша. Он не докладывал о собственном ранении, но дядя уже откуда-то знал о нем. Возможно, Малевский предупредил дядю, а, может быть, кто-то еще на эсминце, кроме Лебедева, работал на флотскую разведку?

Впрочем, Добрынин сразу развеял сомнения:

— Малевский мне сообщил о том, что тебя ранили. Все, племяш. Пока отвоевался. Повоевал немного и хватит. Так что, с возвращением на берег!

Добрынин улыбался и не скрывал своей радости снова видеть племянника рядом с собой. Они говорили у трапа, когда к ним спустился с мостика сам командир эсминца.

— Я сразу послал шифрограмму о твоем ранении, Саша. Так что иди освобождай адмиральскую каюту. Отпуск тебе для лечения положен, — сходу сказал Сергей Платонович, поздоровавшись с Игорем.

Оказалось, что оперативное руководство флотом теперь осуществлялось именно из Таллина, и на эту базу, которую совсем недавно собирались сделать главной на Балтике, переехало много начальства, хотя самая верхушка командования пока, все же, оставалась в Ленинграде. Там же остался и отец Александра. Но, присутствие дяди радовало не меньше. Забрав свой чемоданчик из каюты, попрощавшись с кораблем и с его командиром, сопровождаемый дядей, Лебедев сошел на пирс. Уходя, он еще раз оглянулся и посмотрел туда, где на рейде стоял линкор в окружении эсминцев.

— Я все твои донесения получил. Но, о делах службы потом поговорим. А сейчас поедем в госпиталь, чтобы твою рану осмотрели хорошие врачи и назначили нормальное лечение, — сказал Игорь племяннику, пока они вдвоем шли к машине.

— Да, ничего страшного, я чувствую себя уже нормально, — попытался возражать Саша, но дядя был непреклонен и, действительно, первым делом повез племянника к врачам.

Во флотской поликлинике при госпитале Лебедеву наконец-то сделали рентген. И, точно убедившись, что ребра не сломаны, заново обработали рану и перевязали, а потом заполнили медицинские бумаги и назначили лечение. Назавтра нужно было сдать утром анализы и потом регулярно приходить на прием к врачу и к медсестре на перевязки. К счастью, амбулаторно. Все это медицинское обслуживание заняло, наверное, целый час. Хорошо еще, что не больше. В коридорах госпиталя уже выставили дополнительные койки для раненых, прибывающих с фронта, но поликлиника пока работала в обычном режиме. Дядя все это время терпеливо дожидался племянника, сидя в машине возле входа в поликлинику. Он приехал за рулем «Эмки» сам, без водителя.

— Поздравляю с повышением, — сказал Саша Добрынину, вернувшись в машину.

— Спасибо, племяш. Но, без твоих сведений никакого повышения не было бы, сам понимаешь. Так что я тебе этим обязан. Скажу больше, если бы мы с тобой не подсуетились вовремя и не придумали весь этот «Красный септет», то вообще могли наш разведывательный отдел расформировать. Разговоры уже ходили, что из Москвы какого-то назначенца на мое место готовят. Но, обошлось. Потому что твои сведения перевернули все. И даже в Москве много чего переиграли и не только на нашем уровне, а и на самом верху должности многие перетасовали. Вон, наркомов даже поснимали. Кузнецова отправили командовать флотом на Черное море, а Тимошенко понизили до Главкома фронта. Да и главного начальника разведки Голикова отстранили.

— Про Голикова я не знал, а про наркомов и другие перестановки в правительстве по радио услышал, — сказал Александр. И тут же задал давно мучивший его вопрос:

— А что там с моими родителями и с женой?

— Да, все с ними в порядке, Наташа твоя в больнице сутками дежурит в последние дни. Даже домой возвращаться перестала. Людей у них не хватает, потому что тяжелые раненые с фронта в Ленинград прибывать начали, — ответил Игорь. Потом добавил:

— А к мнению твоего отца теперь сам Жуков прислушивается, советуется с ним по поводу всех флотских дел. Получается, что теперь на Балтике флотом, фактически, не Трибуц руководит, а именно твой отец. А Трибуц с Пантелеевым только умный вид демонстрируют, да поддакивают. Боятся они отца твоего, а Жукова боятся еще больше и пикнуть против его воли даже не смеют. Конечно, Георгий Константинович флоты рассматривает только как придатки армии, предназначенные защищать приморские фланги. Но, нет худа без добра. Зато флот наш сильно активизировался. Сам видишь.

— Это, уж, точно, — согласился Александр. И добавил:

— То, что я знаю об этой войне, так это, например, что к сегодняшнему дню немцы уже должны были взять Ригу, а, тем более, Либаву. А тут получается, что к Риге они только подходят, а Либаву мы сами оставляем, причем спокойно и планомерно, почти без потерь проведя полную эвакуацию. Да и в других местах все не так плохо складывается, по сравнению с тем, как в прошлый раз было. Причем, двигаются немцы, похоже, по тем же направлениям и теми же силами. Только вот, до сих пор не понимаю, почему они в этот раз Ленинград бомбили, да и эскадру торпедоносцев на Балтику перекинули. Значит, все-таки, что-то уже пошло по-другому.

Добрынин кивнул:

— Вполне может быть, что и не так пошло. Хотя бы потому, что ты ничего в тот прошлый раз не знал, а теперь знаешь, наоборот, слишком много. Немцы, конечно, импровизируют, как могут. Но, основной свой план нападения уже изменить не могут. Военная машина уже набрала обороты, и разворачивать ее тяжело. Потому твои сведения, я считаю, еще долго будут полезны. Урановый проект, ракеты, реактивные самолеты, новое оружие и еще множество полезнейших сведений — все это в твоей голове. Так что я, как начальник разведки, обязан тебя беречь, как самый главный источник ценнейших сведений. И не позволю тебе погибнуть на фронте. Я тут, кстати, места себе не находил, когда ты с десантом пошел. Только сделать ничего не мог. Формально ты же находился на своем месте службы, как и положено. А когда я к отцу твоему кинулся, чтобы тебя немедленно отозвали, так он сказал только, что рад, что ты наконец-то стал нормальным командиром. Беспокоился, конечно, но вида не показал. Кстати, тебе за поимку шпиона дали медаль «За отвагу». В штабе базы вручат. А за участие в десанте и боевое ранение я на тебя представление к «Красной звезде» напишу. Только не лезь больше в самое пекло. Стране твои знания нужны. Тем более, что ты уже на переднем крае побывал и во врагов пострелял.

Пока они ехали, Саша слушал доводы своего дяди. Он был, конечно, согласен, что есть еще много чего полезного в тех воспоминаниях, которые он принес из будущего. Так что Игорь Добрынин, наверное, прав. Может быть, и не надо ему лезть на передовую, а вот правильно организовать тех же подводных боевых пловцов необходимо. Нужно их срочно готовить, хотя бы ради того, чтобы захватить шифровальную машинку немцев с музыкальным названием «Энигма». Одно это уже принесет родной стране облегчение, потому что расшифровка немецких сообщений резко снизит число потерь, хотя бы на море, если похитить вражескую субмарину. А можно и надводный корабль захватить. А то и штаб какой-нибудь. Там тоже используют «Энигмы». И вообще, если хорошо подготовить подводных диверсантов, то можно хоть ракету «Фау» попробовать притащить из Пенемюнде вместе с ее конструктором Вернером фон Брауном. Да и годный уран можно попытаться утащить у тех же американцев из-под носа.

Глава 8

Александру Лебедеву было странно снова увидеть Таллин без объемных спальных районов, предприятий и спортивных объектов, построенных в советское время. И без тех заметных высоких зданий из стекла и бетона, в которых размещались торговые центры и гостиницы в начале двадцать первого века. В июне 41-го панорама города имела гораздо меньший объем. В сущности, если смотреть с моря, то доминировал старый центр, расположенный на холмах и украшенный старинными башнями, древними стенами и высокими колокольнями, окруженный жиденьким поясом предместий.

Когда-то Таллин немцы называли Реваль. Но самое древнее название Калеван, родина Калева, мифологического предка всех эстов. Поселение на этом месте возникло очень давно. Когда арабский географ Ал-Идриси впервые упомянул о нем в 1154 году, город уже существовал. Таллин за многие века видел разное. Город пережил чуму и многие войны. Он побывал под властью датчан, сменившейся в 1227-м году нашествием немецких рыцарей ордена Меченосцев. Впрочем, в 1238-м датчане вернули себе эти земли Эстляндии еще на сотню лет, а потом продали их Тевтонскому ордену. До середины шестнадцатого века город входил в Ганзейский торговый союз. А в 1561-м году перешел под власть шведской короны. После победы в Северной войне Петр Первый присоединил прибалтийские территории к своей империи. Городу дали имя Ревель, а в 1719-м образовалась Ревельская губерния. Только в 1919-м город получил эстонское наименование Таллин. Эстонская Советская Социалистическая Республика вошла в состав Союза 6-го августа 40-го года.

Когда в сентябре 1939-го с нападения Германии на Польшу и последовавшего быстрого разгрома поляков началась Вторая мировая, правительство Советского Союза срочно озаботилось принятием мер для обеспечения безопасности на Западном направлении. Разумеется, сразу же вспомнили о создании буферных зон вдоль границ. А поскольку Эстония, Латвия и Литва географически располагались между Восточной Пруссией и СССР, то на них внимание обратили в первую очередь.

Даже подписав акт о ненападении с Германией, разграничивший сферы влияния, Сталин не собирался безучастно наблюдать, как немецкая военная машина подползает все ближе и ближе к границам Союза. А в Прибалтике, в том числе и в Эстонии, имелось немало политиков, которые выступали за скорейшее сближение с Третьим Рейхом, хотя формально прибалты провозглашали свои страны нейтральными. Под давлением советской стороны, осенью 39-го года правительства Эстонии и Латвии подписали с Советским Союзом пакт о взаимопомощи на десятилетие, в котором обязались поддерживать друг друга в случае военного нападения. В приложениях к этим договорам значилось, что Эстония разрешает СССР арендовать территории для военных баз на островах Моонзунда Эзель и Даго, а также в городе Палдиски, а Латвия не будет возражать против размещения баз в Лиепае, Вентспилсе, а также вдоль Ирбенского пролива для его защиты.

И дипломаты ведущих стран тогда признали эти договора. Даже Великобритания не оспаривала тогда того факта, что наличие военных баз в Прибалтике стратегически очень важно для безопасности СССР. Это только в двадцать первом веке англосаксы настолько обнаглели, что перестали признавать, что у России могут быть какие-то свои стратегические интересы и под предлогом защиты прибалтов от русских сами разместили там военные базы, а тогда в 1939-м даже Черчилль вполне признавал интересы Советского Союза, и это Александр Лебедев хорошо помнил.

Помнил он и о том, что базы на территории Эстонии и Латвии начали оборудовать именно согласно договорам осени 39-го, еще до так называемой «советской оккупации Прибалтики», начавшейся только летом 40-го. Но, где же ужасы такой оккупации, если вместо аграрных территорий в итоге создали развитые промышленные центры, а производство возросло многократно? Советские власти полностью реконструировали порты, построили многочисленные больницы и школы, вложили огромное количество народных денег в ту же Эстонию. Прибалты после войны жили намного лучше, чем другие народы Союза. Да, была депортация недовольных приходом советской власти, но в то время неблагонадежных депортировали по всему СССР, а не только из Прибалтики.

Впрочем, для воплощения всех планов глубокой модернизации старых прибалтийских баз, оставшихся еще с периода Российской Империи, уже не хватало времени. Это объяснялось тем, что базы пришли в полный упадок и, фактически, оказались заброшенными, потому что у прибалтов просто не имелось денег, чтобы их содержать. Для восстановления и реконструкции их требовался огромный объем работ и финансовых затрат. Потому перед войной с Третьим Рейхом базы в Прибалтике оказались подготовленными не полностью. В том числе, база в Таллине.

Кое-что, конечно, удалось сделать в Прибалтике за полтора года. Построили посты наблюдения, вышки радиостанций, создали службу охраны водных районов, возвели береговые батареи на Моонзунде и в Палдиски, организовали места для стоянки кораблей в Таллине в гавани Уус Кауба и Каравани, а также отвели якорный рейд недалеко от створа Екатеринентальских маяков. Построили портовые молы, новые причалы, здания служб обеспечения флота и казарм личного состава, судоремонтные мастерские, склады и железнодорожные пути к ним. Провели доноуглубительные работы на фарватерах. Разместили зенитные дивизионы, прожекторные станции, звукоулавливающее и даже радиолокационное оборудование.

Уже в октябре 39-го флотскому руководству поступил отчет главного специалиста Военно-морской комиссии, флагмана первого ранга Ставицкого о создании системы артиллерийской и противодесантной обороны побережья Прибалтики. Причем, в выводах этой комиссии особо указывалось, что основную сухопутную оборону должны взять на себя части РККА, а не флота. Отмечалась и важнейшая роль архипелага Моонзунд в обороне Прибалтики. Острова предлагалось защищать не только береговыми орудиями, но и силами морской пехоты, которые собирались удваивать в военное время.

Предлагалось построить пять новых укрепрайонов для обороны Рижского и Финского заливов. На Моонзунде планировалось разместить островной укрепленный район для защиты полуострова Сворбе и порта Куресааре, бывшего Аренсбурга. Также УРы должны были разместить в Хаапсалу, в Вентспилсе, в Палдиски и в Лиепае. И эти укрепленные районы к войне удалось построить. Только вот оборонительные сооружения, которые должны были прикрывать морские крепости с суши, оказались не готовы. Да и всю ту артиллерию, сто пятьдесят тяжелых орудий и двести легких, которой предполагалось оснастить укрепленные районы, изготовить и смонтировать не успели. Потому и оборону от немцев, наступающих по суше, хорошо организовать не смогли.

«Эмка» проехала по брусчатке городского района Кесклинни и остановилась возле одного из старых трехэтажных домов. Никакой таблички при входе не висело, но будка поста охраны и краснофлотец с СВТ, несший караульную службу у парадной, указывали на то, что в здании размещается нечто важное. Собственно, так и оказалось. Тут находился флотский разведывательный отдел.

Лебедев следом за Игорем Добрыниным поднялся на второй этаж. В просторной приемной Александр, к своему удивлению, увидел все ту же секретаршу своего дяди, молодую шатенку Любочку, которая занимала эту должность в Ленинграде. Люба, разумеется, сразу узнала Сашу. Она тут же широко улыбнулась и поздоровалась. Несмотря на начавшуюся войну, выглядела девушка вполне жизнерадостной. Получалось, что дядя потащил ее вместе с собой в командировку. Похоже, это означало, что в их отношениях вполне могла присутствовать любовная интрижка. Впрочем, какое ему дело до личной жизни своего дяди?

Здешний кабинет начальника разведки флота выглядел несколько меньшим, чем в Ленинграде. Но, зато отделка была заметно богаче. Стены украшали панели из красного дерева, на окнах висели роскошные бордовые атласные шторы с ламбрекенами, а с потолка свисала большая хрустальная люстра. Похоже, раньше в здании жил какой-то богач, который смылся подальше от советской власти в Англию или Америку. Или же размещалось какое-то важное правительственное учреждение.

— Садись, — предложил Игорь, заняв огромное кожаное коричневое кресло во главе массивного письменного стола, который переходил в длинный стол для совещаний с многочисленными старинными тяжелыми стульями по обе стороны. И Александр, поставив свой чемоданчик рядом на пол, устроился на одном из раритетов.

— Первым делом, я выпишу тебе специальный пропуск. Его нужно будет показывать вместе с удостоверением, чтобы пройти на объекты базы. А то время военное, и разные шпионы просочиться норовят. Поймали недавно здесь одного эстонца, который с поддельным удостоверением везде проходил и все вынюхивал. А качество подделки документа оказалось таким высоким, что и не распознать на глаз. Шпионом он оказался немецким. Потому теперь особые пропуска ввели. Вот, распишись за получение.

Игорь протянул Александру номерной пропуск из картона, выполненный без фотографии, а имеющий только ссылку на номер удостоверения Лебедева и печать начальника с подписью и каким-то цифровым кодом.

— Вот, это я сам придумал, и контрразведка тоже одобрила. Убедил и их. Будем менять код в пропусках комсостава каждую неделю. Шпионы о таком нововведении пока не знают. Значит, у нас есть какое-то время для спокойной службы, — сказал дядя. Потом поведал:

— Знаешь, я получил твой рапорт о десантных баржах с реактивными минометами. Леша как раз такие штуки изготовил. Их уже устанавливают на новые баржи, которые построили для десанта на Хельсинки. Отсюда десант и пойдет. Сам понимаешь, от Таллина идти через Финский залив совсем недолго. Хельсинки же прямо напротив. Потому и половину главных сил флота сюда отозвали. Скоро начнется операция «Северный песец».

Лебедев выслушал Добрынина и высказал то, что собирался:

— Меня другое смущает. Прослушивая радиоэфир на эсминце, я обнаружил, что обмен шифровками на частотах немецкого флота заметно усилился. Этого, вроде бы, не должно быть, потому что флот противника на Балтике, как я это помню, оставался в это время довольно пассивным. Тем более, сейчас немцы понесли значительные потери. Десяток потопленных минзагов и десяток катеров — это уже существенно, даже без учета потопленных подлодок и тральщиков. Значит, радиопереговоры, наоборот, должны идти гораздо менее интенсивно. А тут просто какие-то почти непрерывные потоки сообщений. Потому, есть у меня подозрение, что немцы готовят какую-нибудь военно-морскую операцию.

Дядя кивнул и проговорил:

— Мне вся эта активность тоже не нравится. Подводники сообщили, что видели на горизонте крупные немецкие военные корабли, идущие курсом на Гданьский залив. Вполне возможно, что они собирают где-то там свою эскадру.

— Так нужно послать разведывательный самолет, — предложил Саша.

— Посылал уже два. Так, оба сбили, гады, — сказал начальник РОШ.

— Значит, подлодку надо туда поближе подвести для наблюдения, — посоветовал Лебедев.

Дядя сказал ему:

— Там водный район хорошо охраняется. Вход в Гданьский залив постоянно патрулируют вражеская авиация и торпедные катера, так что подводники боятся близко лезть. Шифровки немцев прочитать невозможно. А никакой агентуры у нас там нет. Потому точно понять, что там кригсмарине готовят, пока не получается. Я только надеюсь на то, что ты рассказывал о слабости их флота на Балтике в прошлый раз.

— Так это в прошлый раз они флот на Балтике не наращивали, потому что и угрозы для них не было. Она почти исчезла, когда немцы вместе с финнами успешно наш флот минными заграждениями в Финском заливе заперли. А сейчас у них акваторию заминировать не получилось, и ситуация резко поменялась. Наш флот вышел на оперативный простор и представляет серьезную угрозу для коммуникаций, да и для их сухопутного фланга. Немцы это четко понимают, раз даже торпедоносцы с Крита перебросили сюда, — объяснил Александр.