Царская охота

— Руда истощилась, — Демидов провел рукой по подбородку. Видно было, что без бороды ему некомфортно, и сбрил он свое украшение как раз перед тем, как сюда прийти, потому что в противном случае, его бы даже не пустили во дворец. — Примесей много различных, а вот как от них избавиться, я не знаю, — ха, а вот я знаю, но Ломоносов только-только начал разбирать сваленную в сундук коллекцию минералов, когда он еще найдет нужные… — Я слышал, англичане какие-то печи особые используют, чтобы примеси убирать.

— Возможно, но они никогда секретом не поделятся, — я покачал головой.

— Ха, да кто их спрашивать будет? — Демидов осекся, а затем осторожно продолжил. — Парнишка один ко мне приехал, из поляков, что захотели в Российской империи остаться. Говорит, что лучше к нам за Урал, чем приживалкой не пойми где. Парнишка смышленый, грамотный. Вот, думаю, заслать его к англичанам, пущай беженцем прикинется, да на завод плавильный устроится, — я откинулся на спинку стула, внимательно глядя на Демидова. Промышленный шпионаж существовал всегда. Еще когда первобытные люди в обрывках шкуры мамонта бегали, они уже засылали шпионов в соседнее племя, чтобы узнать, какие дубины те используют, раз им больше в охоте везет. И то, что Демидов сейчас ко мне пришел, а не тихонько сам все организовал, говорит о его уважении ко мне и о его доверии моему мнению. А это просто огромнейший плюс в мою карму. Я же после весьма эмоционального донесения Лерхе, в котором он обвинял меня в том, что я ввел его в заблуждение и что жизни Филиппы ничто не угрожает, в чем опять же я виноват, воспрял духом, и теперь мог думать более рационально, чем даже днем.

— Вот что, — я посмотрел прямо ему в глаза. — Скажу честно, у нас практически нет людей в Англии, поэтому я практически ничем не смогу помочь. Но я смогу свести тебя Акинфий Никитич с Андреем Ивановичем Ушаковым… Да не вздрагивай ты так, я имею в виду, что именно как с человеком, который сможет в каком-то смысле помочь, хоть даже и простым советом. Оставайся пока в Москве. Надеюсь, что скоро эпидемия пройдет, и тогда я смогу наконец представить обществу свою невесту, — по скепсису в глазах Демидова я прочитал надпись большими буквами: «Какую по счету невесту?». В какой-то мере мне были понятны настроения, витающие в воздухе, но сейчас все было предельно серьезно. — По этому случаю будет устроен настоящий бал, как это принято на родине моей невесты, и Ушаков обязан будет на нем присутствовать. Дмитрий пришлет тебе приглашение, Акинфий Никитич. И на балу я тебя с Андреем Ивановичем и сведу, и вы обговорите все непонятные моменты.

— То есть, ты даешь добро, государь, — Демидов подался вперед, не сводя с меня пристального взгляда.

— Да, даю…

* * *

— Ваше высочество, вы просто обворожительны, — Амалия-Габриэла, вся сияла, ворвавшись в комнату Филиппы. Ну еще бы, после того как император, столкнувшись с ней в каком-то коридоре, долго изучал пристальным взглядом, отчего герцогиня де Виллар уже было подумала, что произвела на молодого царя куда большее впечатление, чем думала прежде, он наконец спросил, имеет ли она опыт устраивать балы, и когда Амалия ответила немного неуверенно, что да, поручил ей стать хозяйкой сегодняшнего вечера. После этого он представил ей молодого рыжего помощника, назвав его Дмитрий Кузин, и ушел, оставив посреди коридора осознавать объем предстоящей работы. Но зато с той секунды она ни разу не почувствовала больше скуки, и даже выполнение этих нелепых требований, что практиковались в этом странном дворце, вроде ежедневной ванны, не приносили ей больше неудобств.

Филиппа посмотрела на нее в зеркале, затем перевела взгляд на себя. На ней было надето платье и драгоценности, которые она привезла из Парижа, и платье плохо сочеталось с туго заплетенной косой, которую ей короной уложили на голове. После того разговора с Елизаветой, она с каким-то странным упрямством просила горничную заплетать ее темные волосы в косу каждое утро. К тому же после болезни, хоть доктор Лерхе и утверждал, что она перенесла ее очень легко, Филиппа еще похудела, и теперь не помогали даже специальные ставки в корсаже, платье болталось на ней, как на вешалке. И слова герцогини о ее обворожительности, на фоне всего этого звучали как завуалированные издевательства.

Она так боялась ехать сюда, так боялась не понравиться бабушке его величества, но опасения оказались напрасными. Евдокия приняла ее очень хорошо. Прочитав письмо внука, она словно ожила, почувствовав себя снова нужной. Филиппа многое у нее узнала об обычаях этой огромной страны, которой ей предстоит вскоре править. Узнала она и о ненависти ее будущего мужа к императрице Екатерине, и что лучше при нем не вспоминать вторую жену Петра Первого. Евдокия тогда вздохнула и сказала слушавшей ее с раскрытыми глазами девушке.

— Знаешь, в чем тебе повезло, душа моя? — Филиппа отрицательно покачала головой. — В том, что у тебя не будет свекрови. Наталья была… Мы с ней не любили друг друга, и она сумела настроить сына против меня. А я тогда была еще слишком молода, чтобы понять то, что между двумя людьми всегда может влезть кто-то третий. Анна Монс узнала это на своей шкуре, хотя была уверена, что крепко держит Петра своими бедрами, — и Евдокия жестко рассмеялась, а Филиппа вздрогнула, потому что первое, что ей пришло в голову после этого откровения — это бывшая царица сделала так, чтобы та, ради которой ее бросили в монастырь, так и не стала императрицей Российской. — Не слушай много старуху, душа моя. Петруша вовсе не похож на деда своего, хоть его и сравнивают с ним постоянно.

Тем не менее, Филиппе нравилось учиться. Она подтянула русский язык, и отказалась от встречи с императором, чтобы потом он встретил ее уже полностью готовой для того, чтобы занять место рядом с ним. Так она сама себе говорила, но на самом деле жутко боялась увидеть разочарование в его взгляде. Нет, она была уверена, что ее не бросят в монастырь, но и участь Марии Лещинской — королевы Франции, ее не устраивала. Филиппа провела подле несчастной королевы достаточно времени, чтобы понять, что ее очень огорчали многочисленные связи ее мужа Людовика с другими женщинами из которых он даже назначал себе официальных наложниц, с которыми заключал самые настоящие договора, заверенные юристами и скрепленные всеми полагающимися печатями. Но и идеи домостроя, к которому была привержена Евдокия, Филиппе не понравились.

А потом случилось несчастье, как гром среди ясного неба. Она помнила мечущуюся в бреду бабушку Петра, с которой он не мог даже попрощаться, и как она сидела подле нее, все это время держа за руку. Тот жуткий первый день, как какая-то богомолица из той группы, с которой пришла больная, пыталась вырваться за ворота, как она страшно кричала, проклиная солдата, который силой втолкнул ее обратно на территорию монастыря, после чего тяжелые двери из мореного дуба закрылись уже с той стороны. Как она кусала губы, понимая, что и ее заперли здесь, где царили теперь только страдание и смерть. Потом в тот же день двери открылись, впустив лекарей, и один из них передал ей письмо, в котором не было ничего, кроме одной фразы, написанной по-французски: «Прости меня, душа моя, но я не могу поступить иначе». Она понимала, понимала, что прощать-то нечего, что на нем лежит ответственность гораздо большая, чем она может пока себе вообразить. Они ровесники, но у Филиппы часто мелькало ощущение, что он старше ее лет на десять не меньше. А еще она понимала, как тяжело далось ему это решение, ведь здесь не только она, подумаешь, ему можно даже приданое не возвращать, если с ней что-то случится, в мире как минимум пара десятков принцесс ежегодно умирали от оспы, но здесь в монастыре еще и его бабушка находилась. В тот момент, когда доктор Лерхе сказал ей, что она не умрет, и так осуждающе посмотрел, словно она была виновата в том, что не умрет, Филиппа почувствовала такое облегчение, какого не передать словами. А вот теперь она сидела в нелепом платье и едва не рыдала, потому что сегодня точно опозорится, и мало того, опозорит своего жениха.

— Ваше высочество, государь Петр Алексеевич, велел передать вам это, — в комнату вошел рыжий Дмитрий, помощник Петра, который нес на вытянутых руках ворох какой-то светлой ткани. Очень осторожно положив весь этот ворох на кровать, он сразу же выскочил из комнаты. Герцогиня де Виллар уже давно ушла, у нее было очень много дел, и Филиппа сидела за туалетным столиком глядя на платье так, словно это была змея.

— Ой, какая прелесть, — Марго, ее горничная, которая перенесла вместе с ней все тяготы и путешествия и монастыря, и даже того аналога вариоляции, которая спасла им обоим жизнь, потому что, заметив на руке своей госпожи болячку, не могла не попробовать избавить ее от нее, заразившись при этом сама, развернула платье и встряхнула его, тут же ойкнув, потому что на пол упали бриллиантовая диадема и запечатанный конверт.

Филиппа трясущимися руками развернула письмо и прочитала: «Мне почему-то показалось, что они вам подойдут». У него было просто отвратительная привычка не подписывать такие вот короткие письма, но Филиппа уже достаточно хорошо изучила его почерк, чтобы понять, от кого это письмо.

— Раз его величество хочет, чтобы я его надела, значит, я его надену, — и Филиппа решительно дернула шнуровку на корсаже платья, которое было на ней надето сейчас.

Он ждал ее в начале большой лестницы, по которой предстояло спуститься, чтобы попасть в бальную залу. На императоре был надет, вопреки моде, военный мундир, который удивительно хорошо подчеркивал широкие плечи и узкую талию, хотя Филиппа не могла поручиться, что эта форма не была сшита специально, чтобы подчеркнуть все мужские достоинства молодого императора. Высокий жесткий воротник заставлял его держать голову прямо с вздернутым подбородком. Когда она спустилась достаточно, чтобы видеть его лицо, прочитала во взгляде, устремленном на нее восхищение и это ее немного приободрило. Спустившись, Филиппа присела в глубоком реверансе.

— Ваше императорское величество.

— Ваше высочество, — он чему-то улыбнулся и странным образом щелкнул сапогами, а затем склонил голову в поклоне, приветствуя ее. Только после этого протянул ей руку, которой она коснулась кончиками пальцев, как того требовал этикет. Он был настолько выше ее, что его подбородок как раз мог коснуться ее макушки. Но вместе они, тем не менее, смотрелись удивительно органично.

Тяжелые двери распахнулись перед ними.

— Его императорское величество Божиею поспешествующею милостию, Петр Второй Алексеевич, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский, Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Сибирский, Государь Псковский и Великий Князь Смоленский, Князь Эстляндский, Лифляндский. Корельский, Тверский, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных, Государь и Великий Князь Новагорода Низовския земли, Черниговский. Рязанский. Ростовский, Ярославский, Белоозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский и всея Северныя страны повелитель и Государь Иверския земли, Черкасских и Горских Князей и иных наследный Государь и Обладатель.

— Ее королевское высочество де Бурбон де Блуа, Божиею милостию Елизавета Александровна.

И они вошли в огромный зал, заполненный людьми, как показалось Филиппе сотнями людей, устремивших все, как один, взгляды на нее.

Глава 5

— Ушакова сюда, быстро! — прошипел я, врываясь в кабинет, а за мной, причитая бежал Бидлоо, которому я все еще не давался в руки, после возвращения со своей феерической охоты. Упав в кресло, я повернулся к лекарю, который не отставал от меня с той самой секунды, когда примчался срочно вызванный переполошившимся Митькой. — Николай Ламбертович, что тебе от меня надобно? — рыкнул я, потому что в своем настроение, которое было ниже плинтуса, мог только кричать и срываться на близких людях, которых сразу же по возвращению во дворец Христом Богом просил держаться от меня подальше.

— Мне осмотреть тебя необходимо, государь, — ого, а Бидлоо на провокации не ведется и шипеть научился не хуже меня. — У меня нет пациента, жизнь и здоровье которого ценнее твоей, государь, но у меня нет больше и такого ужасного пациента. Позволь осмотреть тебя и перевязать раны, и я уйду, коль ты не желаешь меня видеть.

С минуту мы пободались взглядами, а затем я протянул руку к пуговицам своего сюртука и начал раздеваться. Оставшись обнаженным по пояс, вышел из-за стола, и встал так, чтобы лекарю было удобнее меня осматривать. Бидлоо внимательно оглядел меня, обходя по кругу, затем принялся очень аккуратно дотрагиваться. Когда он дошел в своих исследованиях до ребер с правой стороны, то я резко выдохнул сквозь стиснутые зубы, но этот садист только покивал и начал смотреть дальше. На запястьях он остановился и попросил сесть, чтобы он мог их перевязать. Сделав перевязку, Бидлоо заявил, что у меня ушиблены ребра, но перелома нет. Хотя тугую повязку он все-таки бы наложил, просто на всякий случай. Ссадину на лице просто осмотрел, покачал головой и заявил, что ничего страшного нет и теперь он спокоен. Но ушел только тогда, когда замотал мне торс как той мумии. Хотя, дышать и вправду стало легче, не так больно.

И почему почти все значимые и не слишком приятные для меня вещи происходят на зимней охоте? Меня волки прокляли, что ли? И самые серьезные травмы я получал тоже на охоте, запретить ее надо от греха подальше. А ведь день вроде бы довольно неплохо начался, кто бы знал, что он может так паршиво закончиться.

* * *

Когда я вышел на крыльцо, натягивая на ходу теплые перчатки, то ко мне сразу же подвели каурого жеребца по имени Самсон. Я выезжал на нем время от времени, но сейчас его точно не должно было здесь быть.

— Где Цезарь? — конюший замялся, а затем осторожно ответил.

— Колючку вчерась поймал в подкову. Поутру седлать пришел, а он на ногу припадает, сердешный. Подкову сняли, копыто вычистили, но забил он колючку глубоко себе, занозищу сделал, счас стало быть не хромый, но пожалеть животинку надо бы. Коль просто выезд был, по городу проехать с ветерком, то ладно бы, а ведь охота. Скакать долго надобно, как бы всерьез не захромал Цезарь-то наш.

Вот нет чтобы послушать тревожный звоночек, зазвеневший в голове и отменить охоту. Но мы все крепки задним умом. К тому же я еще не до конца отошел от вчерашнего бала, который закончился далеко за полночь, поэтому соображал немного туговато. А когда к крыльцу подъехала на своей белоснежной кобылке Филиппа, такая хорошенькая, улыбающаяся, с раскрасневшимися на легком морозе щеками, но я плюнул на предчувствия и вскочил в седло.

— Доброе утро, — я кивнул ей, и она улыбнулась еще шире.

— Доброе утро, ваше величество.

— По-моему, мы еще в Польше перешли к менее формальному общению…

— Это было в Польше, ваше величество, — перебила меня Филиппа. — Тогда нас окружала опасность и можно было позволить себе многое, но сейчас мы в самом центре внимания, поэтому не стоит ускорять события.

— М-да, так изящно меня на место еще не ставили. Как вы думаете, вам понравится такая охота? Во Франции вы вряд ли сталкивались с чем-то подобным.

— Я никогда не узнаю, пока не попробую, — Филиппа улыбнулась и на щеке заиграла ямочка. Я же поднял руку.

— Ну, тогда вперед. Тронули! — последний возглас прозвучал на русском и быстро продублировался доезжачими. Ворота распахнулись, и кавалькада царской охоты тронулась из дворца.

Дальше все шло как обычно, но ровно до того момента, пока наперерез охоте не выскочил еще один волк. До этого мы момента я искренне наслаждался охотой, а Филиппа даже самостоятельно загнала лису. Но потом, как говорил классик: «Смешались в кучу кони, люди…»

Идущая по следу свора растерялась на долю секунды, а затем рванула за зверем, который находился в зоне ее видимости. Разгоряченные погоней охотники свернули на полном ходу за сворой и очень быстро скрылись из виду, а вот мне, Филиппе и нескольким гвардейцам охраны, во главе с Михайловым, пришлось останавливаться, чтобы развернуться, потому что мы-то как раз летели по полю первыми, едва ли не вместе со сворой.

Я даже не понял сразу, что произошло. Михайлов вдруг заорал:

— Засада! Государя и государыню в кольцо! — и нас с Филиппой окружили гвардейцы, но тут со всех сторон из кустов раздались выстрелы.

Все происходило очень быстро. Вдалеке зазвучали крики, и, судя по топоту, сюда возвращалось много народу, поэтому нападавшие не могли ждать. Они выверили эту засаду до мелочей, даже волка поймали и выпустили в нужный момент. На все про все у них было меньше двух минут, и за эти минуты Михайлов умудрился так нас прикрыть, что мы остались живы только благодаря ему. Вот только я понял, что происходит ровно в тот момент, когда вокруг меня начали падать с лошадей гвардейцы. Упал Михайлов и закричала Филиппа, под которой пристрелили лошадь. Я успел выхватить ружье и выстрелить, и даже в кого-то попал, когда Самсон тонко заржал и начал падать. Если бы я был на Цезаре, то смог бы уйти, мы отрабатывали такой уход с Михайловым, когда гвардейцы не брали меня в кольцо, а выстраивали стену. Ну, а чтобы догнать Цезаря… Но его не было сегодня со мной, вот в чем дело. Чтобы перезарядить оружие времени у нападавших уже не было, они выскочили из кустов и последнее, что я помню, это удар прикладом, после чего отключился.

Сознание возвращалось медленно. Сначала пришли звуки. Два мужских голоса, спорящих на повышенных тонах. Говорили они по-английски.

— Зачем ты притащил их сюда? — зло проговорил один.

— Да там уже кусты трещали, и этот злобный кобель Гром ломился к нам. Я не хочу даже представлять, что бы со мной сделали, найдя у тела убитого царя. Я бы очень долго завидовал мертвым, потому что умереть бы мне не давали очень долго! Я не боюсь сдохнуть, но не хочу мучиться перед этим! — ай, молодец Петька. Понимая, что не успевает сам, спустил свое чудище лохматое. И тут до меня дошло: Михайлов! Гвардейцы охраны. И что эти твари сделали с Филиппой?!

— Да, но притащить их сюда? Ты в своем уме? — снова прошипел первый голос.

— А куда еще? И вообще, раз тебе надо, ты их и убивай. Только деньги отдай тому русскому, который все устроил. Лично я ухожу как можно дальше. Хватит с меня приключений в этой варварской стране.

Пока они говорили, я благоразумно притворялся мертвым. Расчет был на то, что, они не увидят опасности, если будут думать, что я без сознания. Судя по ощущениям, я сидел на жестком стуле, а руки были связаны за спиной жесткой веревкой. Сильно болело лицо и правая сторона грудной клетки. «Только бы ребра не переломались», — промелькнуло в голове. Если все-таки перелом — то это плохо, я не смогу даже попытаться действовать, потому что элементарно выпаду в осадок от болевого шока.

— Как вы смеете задерживать нас? — чуть в стороне зазвенел голос Филиппы. Жива, слава Богу, жива, и судя по голосу не слишком пострадала. — Вы хоть понимаете, что с вами сделают, когда поймают? Вас сварят живьем в кипящем масле, а то, что останется четвертуют! — я не очень хорошо представляю, как можно четвертовать то, что останется от человека после кипящего масла, но ее полет фантазии впечатлял. Не думал, что моя принцесса настолько кровожадная. Практичная — это я заметил, когда она обнесла де Сада и выяснила, что именно она у него забрала, но вот кровожадная… Какие еще черты Филиппы я смогу открыть совершенно случайно? Стараясь не привлекать внимание, я пошевелил руками. Бесполезно, нужно время, чтобы выбраться из этих веревок, а я подозреваю, что его у меня нет.

— Заткнись, — процедил первый, раздались шаги, а затем громкий звук пощечины. Филиппа даже не ойкнула, зато мне пришлось приложить все усилия, что продолжить изображать из себя труп. — Забирай деньги на каминной полке и убирайся. С русским расплатишься сам. Да, оставь мне пистолет. Я сейчас завершу сам твою работу, раз у тебя кишка тонка, и тоже уйду. Пора уже покинуть эту страну и возвратиться в мой благословенный Йоркшир.

Послышалась какая-то возня, хлопнула дверь и стало на мгновение тихо, а потом тот, который остался, принялся, судя по доносившимся до меня звукам, заряжать пистолет. Вот тут-то я задергался, открыв глаза. Мы были в этом проклятом лесном домике Долгоруких, который вот уже в который раз играет главную роль в моей пьесе, под названием «жизнь». Возле камина стоял невысокий полноватый господин и торопливо пытался зарядить пистолет. Получалось у него плохо, видимо господин не привык к подобным делам, но принцип знал, а значит скоро нас с Филиппой без всяких сантиментов и длинных речей напоследок просто пристрелят. Господин увидел, что я «очнулся» и криво усмехнулся.

— Ну вот что вам стоило, ваше величество, еще немного времени побыть в забытьи? Вы бы даже и не поняли, что произошло, — пробормотал он, не собираясь останавливаться, в процессе своего нелегкого дела. Руки у него дрожали, и пуля упала на пол. — Проклятье, не мог оставить заряженные пистолеты, плебей, что с него возьмешь.

Я молчал, глядя на лорда Ронда ненавидящим взглядом. Всегда знал, что от этого недопосла в итоге нужно будет ждать неприятностей. Филиппа тоже молчала, и со своего места я ее не видел. Наконец, когда пистолет был уже практически заряжен, я открыл рот и глухо произнес.

— Хотите войти в историю, как убийца российского императора?

— Я бы с удовольствием не входил ни в какую историю, если бы вы, ваше величество, были хорошим мальчиком и пошли на некоторые уступки для моей страны, которая в следствие ваших опрометчивых действий оказалась в довольно невыгодном положение. И я с еще большим удовольствием остался бы в стороне, если бы вы, как и полагается императору ехали в карете, когда ваши гвардейцы перестреляли многих славных английских ребят, — вот, значит, как. То покушение было все-таки на меня. Погиб Миних, но на его месте должен был быть я.

— И что, в ваших действиях большую роль играет патриотизм и совсем ничего не значит тот факт, что ваша жена изменила вам со мной? — я откинулся на спинку стула и развязно улыбнулся. Если мне и суждено умереть сейчас, то, хотя бы этого козла доведу до белого каления, поиздеваясь напоследок.

— Сильные мира сего всегда берут то, что хотят: будь то какая-то вещь или женщина, даже если она принадлежит другому, — на его лбу налилась вена, значит, я попал в цель. Он знал о шалостях женушки и проглотил это унижение, но не забыл, как видно.

— Ну, мне-то все виделось совсем в другом свете, — я слегка наклонил голову набок. — Она так сильно тосковала по мужской ласке, что буквально сама залезла мне в штаны, как только мы остались наедине. Я всего лишь пожалел несчастную женщину, которой так сильно пренебрегают.

— Заткнись, — прошипел он и подошел к мне, приставляя ко лбу дуло пистолета. Его руки дрожали, и он никак не мог взвести курок. — Я знаю, как это бывает, когда взгляд короля или царя падает на понравившуюся ему женщину.

— Ну да, помечтай. К слову, ей понравилось. Она так страстно стонала, даже проходящий по коридору Юдин услышал. А ты думаешь, кто та дама, о которой он так красочно писал?

— Я сказал заткнись! — он отвел пистолет от моего лба и ударил другой рукой наотмашь. Надо же, а я думал, что не решится. Лорд Рондо, выместив злость внезапно успокоился. Руки дрожать перестали, а на лице появилась решительность. Ну, и чего ты добился, идиот, провоцируя мужика, который столько времени сдерживался, потому что просто не мог ничего сказать против? Вспомни Трубецкого. Сколько тот терпел Ваньку Долгорукого, который при нем же его жены домогался, пока не понял, что Иван уже не в фаворе и за то, что он его слегка покалечит, ему ничего плохого не сделают. Вот и лорд Рондо понял, что его план наконец-то принес успех и успокоился. Пистолет снова поднялся и уперся мне в лоб, но на этот раз рука, держащая его, не дрожала. Очень сильно захотелось закрыть глаза, но я не доставлю этому англичашке такого удовольствия. Секунды растянулись на века. Палец очень медленно опустился на курок и только начал тянуть его, чтобы взвести… Бам!

Закатив глаза лорд Рондо упал прямо у моих ног, так и не взведя пистолет до конца. Над ним стояла растрепанная Филиппа на щеке которой уже наливался цветом огромный синяк, и держала в руках кочергу. Я перевел взгляд с упавшего англичанина на свою принцессу и начал интенсивно дергаться, чтобы освободиться, чуть не свалившись вместе со стулом. Кочерга выпала из внезапно ослабевших рук и Филиппа на мгновение побледнела, поднеся руку ко рту, но быстро пришла в себя и бросилась прямиком к лежавшему на полу лорду Рондо. Дрожащими руками она вытащила нож из ножен, прикрепленных к перевязи рядом со шпагой, и подбежала ко мне, тут же принявшись пилить веревки, которыми были стянуты мои руки. Чтобы ей помочь, я напряг мышцы и максимально развел руки в стороны, не обращая внимания на то, что жесткие волокна разрывали кожу на запястьях до крови.

— Они меня тоже связали, прямо как вас, — быстро-быстро говорила Филиппа. Не переставая пилить веревку. — Но у меня руки тоньше, а веревка широкая и плотно связать их не получилось. Когда он подошел к вам, я сумела вытащить одну руку, потом вторую…

В это время веревка поддалась и я, напрягая мышцы до предела, разорвал остатки. Кисти сразу же заболели от возвращающегося к ним кровообращения, но думать об этом было пока нельзя. Стряхнув остатки веревки, я обхватил лицо Филиппы, стараясь не причинить ей боли, и поцеловал, чтобы прервать этот бессвязный поток слов, у пребывающей в полушоковом состоянии девушки. Но шок или не шок, а сегодня она фактически нас спасла. Филиппа закрыла глаза и тихонько вздохнула мне в губы. Целоваться она не умела, и это почему-то привело меня в восторг, придав недостающих сил. Отстранив ее от себя так, чтобы она всегда находилась за моей спиной, я выхватил пистолет из руки Рондо и не отказал себе в удовольствии пнуть его по голове, потому что лорд в это время начал проявлять признаки жизни. Тратить на него единственную пулю не было никакого желания, тем более, что нет гарантии того, что я успею снова зарядить пистолет.

Как в воду глядел. Где-то вдалеке послышался собачий лай, крики и отдаленные звуки выстрелов. В комнате было светло, значит не так уж много времени прошло, после нападения. Дверь резко распахнулась.

— Долго вы еще будете возиться? — на пороге стоял английский офицер, кажется, я видел его как-то в сопровождении лорда Рондо. Но разглядывать долго я его не стал, потом разберемся, а без лишних разговоров нажал на спуск.

Грохот, искры, дым, который быстро расползся по комнате, и офицер упал на пол без признаков жизни. Наверняка у него есть заряженное оружие, мелькнуло у меня в голове, и я уже было метнулся к телу, но тут в дверном проеме появился второй. Все-таки реакция у этих парней что надо. Сориентировался он очень быстро. Я не успел сделать и шагу, а он уже выхватывал свой пистолет, но тут за его спиной послышался страшный рык и через мгновение англичанин упал под весом прыгнувшего ему на плечи огромного пса, а страшные челюсти сомкнулись у него на шее. Громкий крик забившегося под собакой англичанина на мгновение оглушил. А крики с улицы раздавались уже совсем близко.

— Гром, фу! Оставь! — Петька с рваной раной через всю щеку ввалился в комнату и схватил своего пса за загривок, оттаскивая от его уже даже не шевелящейся жертвы. Выгнав из комнаты Грома, он шагнул ко мне. — Живой! — и, как-то совсем по-детски всхлипнув, крепко обнял.

— Ай, у меня ребра дай Бог не переломаны, — взвыл я, подозревая в тот момент, что Петька захотел исправить ту досадную оплошность, допущенную нападавшими, оставившими меня в живых.

Но этот друг так называемый, только рассмеялся, отпуская меня.

— Михайлов? — тут же спросил я, проложив руку к ноющей груди.

— Жив. Но четверых наглухо, — Петька сразу посерьезнел. — В седле удержишься?

— Постараюсь. Филиппу к себе в седло возьмешь, я не смогу, — и я повернулся к принцессе, которая все еще стояла за моей спиной прикусив нижнюю губу и пристально смотрела на меня. — Что случилось? Вам плохо? — тут же задал я вопрос, подозревая, что пропустил ее ранение или еще чего похуже.

— А это правда, что вы и жена этого господина… — она кивнула на лорда Рондо, а я открыл рот и тут же снова его закрыл.

— Э-э-э, ну-у-у… — и обернулся к Шереметьеву. — Домой, живо.

— Домой, так домой, — кивнул Петька, переводя сияющие глаза с меня на Филиппу и обратно, протягивая мне мою дубленку и шапку, которые нападающие сняли, перед тем как к стулу привязывать.

* * *

— Андрей Иванович, государь, — дверь была приоткрыта, Митька не хотел, видимо, рисковать и пропустить момент, когда мне станет плохо, чтобы успеть оказать помощь.

Ушаков вошел в кабинет и тут же в свое любимое кресло. Был он мрачнее тучи.

— Что-то уже удалось выяснить? — хмуро спросил я, скрестив руки на груди.

Вместо ответа он бросил на стол увесистую пачку бумаг. Открыв их, я пробежался глазами по первой странице и стиснул зубы. «Кондиции», мать их.

— И кого прочат на мое место? Анну? — я швырнул бумаги на стол.

— Ее в первую очередь. Елизавета — отрезанный ломоть. И, государь, предварительно мне удалось узнать, что в Англии действуют две противоборствующие группы, при этом одна выступает за открытые боевые действия, вторая предпочитает действовать по старинке, — и Ушаков кивнул на «Кондиции».

— Да что же я им такого сделал, чтобы на меня так сильно разозлились? — я потер перевязанные запястья, которые уже начали зудеть.

— Хм, — глубокомысленно произнес Ушаков. — Одно только выведение из английских банков золота Александра Данилыча покойного, да с золотом Соловьевых чего стоит. К тому же те Соловьевы всей торговлей льна, пенькой, смолой и древесиной были назначены еще дедом твоим, государь, заведовать, а они почитай весь товар в Англию гнали, да еще и на дюже выгодных для англичан условиях. Ты ж им воздух перекрыл и в Баку отправил из Архангельска, а тут еще и бунт мастеровых в Голландии случился. Да потеря части флота под Кронштадтом… Мне дальше перечислять, али на этом остановимся?

— Где Анна? — хмуро спросил я, разглядывая «Кондиции».

— В Петербурге, под домашним арестом, — Ушаков вздохнул. — Ее причастность во всем не выявилась, просто она единственная, из Романовых, кто ближе всех к трону остался, остальных за уши притягивать надобно, вот ее и пытаются использовать.

— Привезти ее сюда, я побеседовать с ней хочу. И леди Рондо допроси, Андрей Иванович, она знает даже поболее, чем ее муженек. Он кстати живой?

— Живой, что ему сделается, — хмыкнул Ушаков. — Их было двенадцать. Все из охраны посольства. А вот засаду устраивали какие-то наемники. Их мы пока что ищем, но не беспокойся, государь, найдем. План Рондо сорвался, потому что наемники в последний момент струхнули малость. Убить императора в его же стране, это нужно недюжую смелость иметь. Видимо, этой смелости им и не хватило. Поэтому вы с ее высочеством, хвала Богу, живы, — он замолчал, а через полминуты добавил. — Я в храме был, свечку поставил, когда вы вернулись, а мне подробности сообщили, — своим внезапным заявлением, сказанным странно дрогнувшим голосом, Ушаков выбил меня из колеи. А он тем временем вздохнул и уже своим обычным чуть издевающимся тоном продолжил. — Сейчас начнем дознание проводить лорда Рондо, как он до жизни такой докатился. И жену его допросим и слуг, не сомневайся, государь Пётр Алексеевич, — он встал и направился к двери, потому что на дворе уже была почти ночь, а ему еще предстояло столько сделать.

— Кто из наших им помогал? — я повернулся к нему, когда он уже подходил к двери.

— Конюший, что Цезаря сегодня оставил в стойле. Он же и про маршрут, на котором Миних погиб, передал. Слуги многое знают, а мы про это периодически забываем. Но теперь всем нам наука будет. Да, ежели кого с утра не дозовешься, не волнуйся, государь, это мы прямо сейчас каждого проверять начали.

Он ушел, а я остался стоять, глядя в окно. Ладно, нечего тут делать, надо отдыхать идти.

Уже лежа в постели, я долго смотрел в потолок, заложив руки за голову. Так они почему-то меньше болели. С англичан мои мысли перекинулись на Филиппу. То, как она себя вела… А ведь мы могли погибнуть. Как же хорошо, что пока не придумали автоматов.

Да какого черта! Я вскочил с кровати и подошел к окну. Думал недолго. Открыв раму, вылез на широкий карниз. Прикрыв окно, очень осторожно пошел по карнизу, который тянулся вдоль всего здания. Где-то не слишком далеко должно быть окно в ее комнату.