Царская охота

— Это совершенно невозможно… — виконт протер лоб надушенным платком. Ну да, здесь жарковато.

— Как хотите, — и Митька вернулся к своему прерванному ненадолго занятию. Я же смотрел на него и думал, что при желании можно добиться чего угодно. Ведь кто-нибудь мог представить, что обычный холоп может свободно говорить на нескольких языках и вообще стать большой умницей? Главное — это правильная мотивация.

Француз тем временем сел рядом со мной и вздохнул.

— Никогда бы не подумал, что попасть на аудиенцию к императору будет настолько сложно, — внезапно пожаловался он мне.

— Можно подумать, что к вашему королю можно войти в любое время, — я хмуро посмотрел на него. И так настроение не очень, так еще и вот этот пытается права качать.

— Ну так ведь… — начал было француз и осекся, понимая, что может сейчас наговорить лишнего. Еще раз вздохнув, он подошел к Митьке. — Вы меня уведомите, когда мне назначат?

— Разумеется, даже не сомневайтесь, — и Митька снова быстро взглянул в мою сторону.

Когда француз убрался, я потянулся и спросил.

— Это кто?

— Да какой-то виконт де Пуирье. Говорит, что у него послание от короля Людовика к тебе, государь Петр Алексеевич. Мы его проверили, и письмо вскрыли, не читали, правда, никакой ловушки, обычное письмо, поэтому-то он сюда каждый день повадился бегать. Не сомневайся, когда решишь принять, еще раз все перепроверится.

— Я и не сомневаюсь. Давай на завтра его поставь в расписание. И Демидова позови, хватит уже без дела сидеть, так и с ума сойти можно, — я встал и вместо того, чтобы пойти в кабинет, решительно направился к выходу из приемной, чтобы пойти в свою спальню и попытаться уже уснуть. В дверях я столкнулся с поручиком Безгиновым, который ежедневно приносил мне сведения из монастыря. Уж не знаю, как они передаются, но предполагаю, что кто-то из медикусов делает доклад, который записывается дежурным офицером оцепления и потом уже передается мне.

Развернув лист, я пробежал по нему глазами. После чего молча подошел к Митькиному столу, схватил стоящую на нем фарфоровую вазу и запустил ее в стену. После чего, тяжело дыша посмотрел на своего секретаря.

— Встречи не отменяются, — процедил я сквозь зубы. — Но сегодня меня не беспокоить никому.

И я стремительно вышел, сжимая кулаки.

* * *

Дмитрий Кузин — доверенный секретарь государя императора Российской империи Петра Алексеевича развернул брошенную государем на стол бумагу-донесение и углубился в чтение. Прочитав ее, покачал головой.

— Господи, не погуби душу безгрешную, — прошептал он и перекрестился, потому что в бумаге было сказано, что ее высочество Филиппа-Елизавета слегла днем с лихорадкой. Возле нее сейчас Лерхе, но никто не может гарантировать, что все обойдется.

Глава 3

Иоганн Лерхе, которого здесь в России называли Иван Яковлевич, довольно необычно, но к этому вполне можно привыкнуть, вышел из кельи сестры Марии, которая вот уже второй день как впала в забытье, и решительно направился к выходу, чтобы глотнуть свежего холодного воздуха, приправленного крепким табаком, потому что в тесной душной келье, пропитанной тяжелым запахом болезни и приближающейся смерти, у него закружилась голова, а во рту появился неприятный горьковатый привкус. Он никак не мог справиться с проклятой болезнью, которая уносила одну жизнь за другой, и ей было наплевать на то, что происходит это в монастыре, фактически на святой земле. От этой болезни не было лекарства, или оно было еще не открыто, как не было лекарства от чумы. Он читал труды Фракасторо и Левенгука, которые утверждали, что болезни — есть суть жизни мельчайших организмов, не видимых глазом, и Левенгук даже продемонстрировал, с помощью своего увеличительного прибора, как их много в обычной капле воды, и хоть труды этих мужей выставили на посмешище, Лерхе глубоко внутри был с ними согласен — болезни вызывают мельчайшие живые существа. Еще бы узнать, как эти существа побеждать.

Единственное, с чем он пока справлялся — это не давал черной смерти вырваться за пределы монастырских стен, да еще записи вел, наблюдая за течением болезни, за тем, как она распространяется, и что помогает не заразиться… Вот последних наблюдений ощущалась явная нехватка, потому что, согласно его наблюдениям, не заразился лишь он, да еще один медик, Николай Шверц, прибывший в Россию в то же время, что и он сам из Пруссии, хоть и заболел, но перенес болезнь как обычную простуду, а страшные пустулы сошли у него на пятый день, не оставив следов. И сам он и Шверц прошли в свое время вариоляцию, использовав корочку с пустулы больного оспой. Но вариоляция, как ни крути, очень опасна, и после нее многие заболевают оспой и умирают, поэтому Лерхе не думал, что ее можно внедрить повсеместно. Сам-то он прошел эту процедуру, потому что в силу своей профессии имел гораздо больше шансов заразиться и умереть, а так, в случае благоприятного исхода, он получал защиту как минимум от одной смертельной болезни.

— Доктор Лерхе, — к нему подошел молодой ученик Бидлоо Евгений Самойлов. Переведя дух, словно только что долго бежал, этот двадцатипятилетний мужчина смог сказать то, ради чего подошел к присланному самим императором лекарю. — Хочу сообщить, у сестры Феофании жар пошел на убыль, и она уже не пытается силой прорваться за ворота.

— Это не очень хорошо на самом деле, болезнь еще не побеждена. Я вообще заметил, что, когда жар спадает, состояние резко ухудшается, — он внимательно смотрел на Самойлова, который первым заболел из присланных императором Петром медикусов и, благодаря своему могучему организму, сумел выжить. Правда теперь лицо его носило признаки перенесенной болезни, но не такие страшные, как это могло быть — всего-то пара-тройка оспин и почти все они на лбу. Так что лицо молодого мужчины почти не пострадало и не сделалось уродливым. Вот только слабость никак не покидала его, да одышка мучила, стоило пройтись по территории монастыря. Но сам Самойлов был уверен в том, что вскоре это пройдет, и Лерхе поддерживал молодого коллегу в его уверенности. — Что ее высочество? — вообще-то Филиппу-Елизавету лечил он сам, вот только сегодня еще не успел навестить свою высокопоставленную больную, но это не значило, что принцесса была предоставлена сама себе, за ней круглосуточно наблюдали.

— У нее начали появляться пустулы… — Самойлов замялся, затем продолжил. — Только не с головы как это часто бывает. Несколько на руках, два на лбу, и… жар усилился.

— Что? — Лерхе удивленно посмотрел на него. — Этого быть не может, — на что Самойлов развел руками. Лерхе задумался, затем высыпал табак из только что набитой трубки, которую он так и не прикурил, и решительным шагом направился в отдельно стоящее здание, предназначенное как раз для пребывания особо знатных особ, чтобы лично все проверить самому.

* * *

Сегодня утро было просто адовое. Я не мог заставить себя встать с постели. Голова трещала, во рту засуха, мышь где-то за плинтусом топает как слон, в общем, все признаки глубочайшего похмелья налицо, или, скорее, на лице.

— Государь Пётр Алексеевич, пора вставать, — приоткрыв один глаз, я обнаружил Митьку, стоящего надо мной, скрестив руки на груди и поджав губы. Надо же, не одобряет. Да пошел он, что бы понимал, свинья рыжая.

— Пошел вон, — проговорить получилось довольно внятно, и меня это как ни странно порадовало.

— Вот уж вряд ли, — это что, он мне это? Императору Российскому? Вот как счас встану! — Потом, как в себя придешь, можешь хоть казнить, а сейчас я никуда не пойду.

Дверь приоткрылась с жутким скрипом, вот же сволочи, смазать петли не могут, что ли? Я накрыл голову подушкой, чтобы никого не видеть и не слышать.

— Ну что тут? — какой же у Петьки голос может быть противный, прямо по нервам полоснул. И чего так орет с утра пораньше?

— Да не шибко хорошо, вот, сам посмотри, Петр Борисович, — вот Митька, сукин сын. Пригрел змею на груди, называется. Я поглубже залез под подушку, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — А сказать не могу, дабы честь государеву не уронить.

— Ух ты, один, два, три, четыре… семь! Силен, государь, неча говорить, — в Петькином голосе звучала задумчивость. — И нет бы кого позвать в компанию, меня, например, так сам все употребить изволил. Тебе не кажется, что плохо государю? — надо же, заметили. Я вытащил голову из-под подушки и подполз к краю кровати. — Тазик подставь, пожалей труд холопов при опочивальне, — спокойненько так говорит, прямо философ, мать его. Но как же мне плохо, кто бы знал.

В тот момент, когда я дополз по края, на полу, прямо перед мордой появился серебряный таз, куда меня благополучно вырвало. Когда спазмы прекратились, у лица тут же появился бокал с прекрасной, такой вкусной водой, а само лицо заботливые руки протерли холодным полотенцем. Немного полегчало. Приподнявшись на локтях, я сумел поднять голову и посмотреть на этих помощничков мутным взглядом.

— Выпорю на конюшне, лично шкуру спущу, — сообщил я прямо в их отвратительно здоровые морды.

— А то, конечно выпорешь, как же иначе, но сначала мы, пожалуй, счет свой увеличим, — и Петька решительно шагнул к кровати. — Давай, Митька, с другой стороны хватай государя, баня готова?

— Готова, с раннего утра топится. Как узнал, что шестую бутылку в покои понесли да все без закуски, так и распорядился сразу, — меня в четыре руки выдернули из кровати, закинули мои безвольные руки на плечи подпирающим меня с двух сторон здоровым лбам, и куда-то потащили. И вот же в чем дело, Михайлов, сука, даже не почесался, чтобы государя своего спасти от такого произвола. Еще и дверцы перед этими иродами открывал, впереди нас пробегаючи. Твари они все, нет, чтобы посочувствовать…

Ну а дальше была баня. Меня раздели, втащили в парилку, даже срам прикрыть ничем не дали, долго парили аж в четыре руки… в общем, после двух часов издевательств я сидел в кабинете чистый, выбритый, воняющий каким-то модным бабским мылом — это с меня сивушные миазмы смывали, как они потом объяснили, держащий в чуть подрагивающих руках чашку крепчайшего кофе, и до омерзения трезвый. Только чуть помятая рожа выдавала мою вчерашнюю слабость. Только вспомнил вкус выпитого вина, как почувствовал тошноту. Нет, похоже, что данный способ ухода от реальности не для меня. Слишком уж я тяжело болею. Хотя вроде бы и выпил не слишком много, в перерасчете на чистый спирт. Решено, если в следующий раз возникнет такая потребность, пойду синхрофазотрон сооружать, благо места в парке хватает, есть, где развернуться.

— Государь, виконт де Пуирье, — Митька как ни в чем не бывало пропустил перед собой виконта, и скрылся за дверью.

— Ваше императорское величество, я так счастлив, что мне наконец-то удалось с вами встретить… — и тут он разглядел меня и замер на полуслове. Хорошо еще все положенные антраша дворцового поклона успел совершить, а то неудобно бы получилось. Я сделал последний глоток кофе и отставил пустую чашку, кивнув на кресло напротив меня. Вообще, я не обязан был приглашать его садиться, но мне самому вставать было лень, после бани меня, конечно, протрезвило, но и расслабило знатно.

— Ну вот, виконт, не так уж и сложно поговорить с императором, — я с минуту полюбовался на его порозовевшее лицо. — Вы присаживайтесь, не стойте. Знаете, у нас принято говорить, что в ногах правды нет, — Пуирьи захлопнул рот и осторожно присел на краешек стула. — Так зачем вы хотели меня так срочно видеть?

— У меня срочное донесение для вашего императорского величества, — виконт быстро пришел в себя и продолжил уже более уверенно. — Оно касается некоего происшествия и реакции на него моего короля, его величества Людовика, — и он протянул мне вскрытый пакет. Ну да, никто не проверенных на яды писем мне ни за что не передаст.

Я развернул письмо и углубился в чтение. После того как прочитал, перечитал заново, затем отложил письмо и посмотрел на виконта.

— Станислав Лещинский умер, мои соболезнования. Это ужасная, просто ужасная потеря. Полагаю, королева Мария безутешна. Я прикажу подготовить небольшой презент ее величеству в знак того, что я скорблю вместе с ней, — надо же, никто не понял, что Лещинский отравлен? Да, давненько Медичи вами не правили. Хотя да, что-то такое припоминаю. Вроде и герцогиня Анжуйская была отравлена, но дальше слухов дело никуда не пошло. Да что там далеко ходить, у нашего любвеобильного монарха, который как лиса вокруг вороны возле Лизки кругами ходит, поговаривают такая конкуренция за место фаворитки идет, что нередко они умирали, опять-таки по слухам не совсем своей смертью. Так что то, что уже пожилой мужчина отбросил тапки, сильно никого не взволновало. Что ж, надо бы действительно какую-нибудь безделушку приготовить, не забыть только черной траурной ленточкой перевязать. Но вернемся к нашим баранам, точнее к виконту, который ждет, что я скажу еще. — Я так понимаю, что его величество Людовик, в связи с этой утратой уже не заинтересован в Польше? Но он заинтересован в Тихом океане, очень интересно, — я задумчиво смотрел на виконта. — Насколько мне известно, этот выдающийся во всех отношениях океан активно исследует Испания, разве не так?

— Так, ваше императорское величество, — виконт склонил голову. — Но океан большой, и Испания не в состоянии его освоить в полной мере. Его величество велел передать вам, ваше императорское величество, что предлагает вам заключить соглашение. Те корабли, что отобраны вам в качестве приданого Филиппы-Елизаветы, войдут в состав флота, отправленного его величеством для исследования океана, с установлением контроля над открытыми островами. Совместная экспедиция, ваши корабли под российскими флагами, разумеется с командой, сформированной вами лично, ваше императорское величество. Взаимопомощь двух великих держав, это ли не то, чему учит нас сама основа христианства?

— Гуртом и батьку бить сподручнее, — проговорил я по-русски и усмехнулся. Людовик слишком ветренен и слишком… ну, скажем, он многое недопонимает. А вот Елизавета дурой могла прикидываться, но таковой не являлась, и подобная идея вполне могла прийти в ее белокурую голову. Людовик же слишком зависим от мнения своих фавориток, слишком. Знаменитая мадам Помпадур, с чьей подачи он творил какую-то дичь несусветную, классический тому пример. Кардиналу Флери — вообще плевать на какой-то там океан, а вот мне нет. Я встал и подошел к висящей на стене карте, которая была неполной, но суть отображала правильно. Взяв грифельный карандаш, их немцы вовсю делали, но я пока не давал команду для копирования и распространения, потому что у них не было слишком широкого использования, а для личных нужд я вполне мог позволить себе их купить, я очертил линию, которая включала в себя так называемую Полинезию. Филиппины пока за испанцами, и биться за них я, если честно не собираюсь, во всяком случае пока. Но при случае буду, особенно, если Филиппок не успокоится. Про то, что может случиться самое страшное, я старался не думать. Это будет весьма символично: Филиппины — Филиппа. А вот все остальное, пока бесхозно, и я не борзею, заявляя права на Полинезию, Франции и так много чего остается: Меланезия, Микронезия и Австралия. — Если мы придем к соглашению, то вот это, — я указал на острова, включенные в Полинезию, — мое, все остальное — его величества короля Людовика.

— И еще одно условие, ваше императорское величество, — виконт вскочил и подошел чуть ближе ко мне, но выдерживая расстояние, положенное по протоколу. — Это соглашение должно оставаться тайным.

— Разумеется, — я согласно кивнул, думая про себя, каким образом Людовик собирается сохранить в тайне оснащение флотилии из более чем двадцати вымпелов? — Жду вас с подготовленным вариантом соглашения ровно через неделю, к этому времени небольшой презент для вашей королевы будет должным образом приготовлен, — виконт раскланялся, и поскакал к двери. Я так и думал, что он уполномочен заключать подобные договора. Правда, я думал о другом применении этих кораблей, но так даже лучше, меньше возни с перевозкой, потому что их все равно до Каспия перевозить, разобрав на части бы пришлось. К тому же мне на Каспии даже не они сами нужны, а их пушки. Ну ничего, что-нибудь придумаю, времени немного есть, чтобы придумками заниматься.

— Митька! — заорал я, когда дверь за виконтом закрылась. Надо какой-нибудь звонок придумать, а то надоело уже вот так орать.

— Да, государь Пётр Алексеевич, — Митька — сама невозмутимость. Словно и не хлестал недавно государя своего веником по спине.

— Демидова когда позвал?

— Вечером, в пять часов пополудни, — Митька отвечал ровно, четко, преданно глядя в глаза. Вот зараза же такая, знает, шельма, что рука не поднимется, вот и творит произвол. Хотя, конечно, спасибо им с Петькой, что не бросили и, не боясь на опалу нарваться, в норму привели.

— Где Шереметьев?

— В приемной дожидается, — Митька улыбнулся краешками губ.

— Тащи его сюда, да вели завтрак нам подать, а то я что-то жрать хочу. И когда вести из Новодевичьего придут, сразу ко мне, — отдав распоряжения, я сел за стол, гипнотизируя карту. Синод взвоет, когда я его прессовать начну. Но ничего, у меня на них есть управа — вон с экспедицией отправятся, аборигенов Гавайев в православие наставлять. Очень почетно в наше нелегкое время быть миссионером, так что пущай стараются. Одни уже уехали, так долгополые притихли, даже что-то хорошее и полезное делать начали, школы начальные до ума довели. Вот, ежели пасть откроют, когда я предложу проект реформы монастырей, так следующая партия очень почетных миссионеров гораздо большая, чем с Долгоруким отбыла, в путь отправится. Со всем почтением и целованием крестов мною лично.

Вошел Петька, таща огромный поднос, заполненный снедью. Я едва успел чернильницу убрать, когда поднос с грохотом был поставлен на стол.

— Что у тебя с почтой голубиной? — задал я вопрос, пока Митька, зашедший следом, расставлял приборы.

— Ничего. Голубей нет, — Петька развел руками. — Чтобы их подготовить время надобно, а у меня его почитай, что и не было. Но я успел ажно до Петербурга доехать, чтобы все разузнать. А вот ежели твой шар Эйлер до ума доведет и заставит его летать куда нам надобно, тогда и никаких голубей не понадобится.

— Не доведет, — я протер лицо, пытаясь прогнать остатки похмелья. Голова варила не на полную катушку, хорошо еще, что при разговоре с французом удалось сосредоточиться. — Бакунин где?

— Так едет. У него ни крыльев, ни шара нет, чтобы так быстро долететь, — Петька бухнул себе на тарелку каши, видать, возясь со мной тоже не позавтракал. — А почему не полетит?

— Там газ нужен, пара не хватит. И газ особенный, — я зевнул, даже не слишком понимая, что говорю, и лишь потом наткнулся на пристальный Петькин взгляд. — Что ты на меня так смотришь, словно я девка красная.

— Ничего, — Петька быстро отвел взгляд. — На встрече с Демидовым позволь присутствовать.

— Присутствуй, ежели желание такое появилось, — я махнул рукой и принялся за завтрак.

* * *

Лерхе стремительно вошел, буквально ворвался в комнату своей высокопоставленной пациентки. Вообще-то, это была как бы келья, но очень сильно похожая на королевские покои. Покосившись на приоткрытое окно, лекарь подошел к кровати больной и сел на стоящий рядом стул. После чего потер руки одну об другую и, когда они стали теплыми, дотронулся до лба испуганно глядящей на него Филиппы. Жар был, но Лерхе не сказал бы, что слишком сильный. Вот только, после того как появляются пустулы, жар обычно уходит, а здесь не ушел, да и пустулы какие-то не такие, ну совсем на оспенные не похожи. Он внимательно разглядел одну на сгибе обнаженной руки, которую девушка вытащила из-под одеяла.

— Жарко, — пролепетала она. — Я окно приказала приоткрыть, потому что сильно жарко.

Лерхе кивнул и в который раз покосился на окно. Свежий морозный воздух наполнял комнату, и в ней вовсе не пахло болезнью. Обычная комната молодой особы. А вот то, что жар немного спал именно благодаря открытому окну, он почему-то был уверен. А уверенность эту ему придавали наблюдения, которые он делал, пользуя раненных солдат: они лучше переносили и болезни, и ранения, когда все еще находились в полевых условиях, на воздухе, и гангрен у них развивалось меньше, чем тогда, когда их увозили в душные не проветриваемые госпиталя. Обо всем этом Лерхе думал, считая пульс Филиппы. Пульс как пульс, немного ускорен, да и только.

Что-то в болезни принцессы было не так, вот только что? И тут ему вспомнился Николай Швец. Он практически и не болел вовсе и уж тем более не ходил, задыхаясь через три шага, и не падал от усталости через час работы.

— Ваше высочество, почему вы мне не сказали, что прошли процедуру вариоляции? — Лерхе внимательно осматривал руку, которую держал в руках. Что-то привлекло его внимание, но он не мог понять что именно. И тут до него дошло: шрам за запястье, весьма деликатный и практически не портящий белую кожу, но все же с небольшим углублением как от выболевшей язвы. Значит, вот сюда… Он на мгновение прикрыл глаза и выдохнул сквозь стиснутые зубы. Глупая курица! Что ей стоило сказать? — Мы так сильно не волновались бы, если бы знали, что вы фактически вне опасности.

— Но, я не проходила этой процедуры, — Филиппа выглядела настолько удивленной, что Лерхе ей сразу же поверил. Так и есть, она говорит правду. Но тогда откуда это? И он снова провел пальцем по шраму на запястье.

— Вы болеете очень легко, и я с радостью могу вам сказать, ваше высочество, что пустулы, которые все же прокрались на вашу кожу, не оставят следов, когда сойдут. Только есть одно условие — они должны пройти самостоятельно. Не чешите их, даже если от зуда будет сводить скулы, — Филиппа неуверенно кивнула. И Лерхе, глубоко вздохнув, ткнул пальцем в шрам. — Откуда у вас вот это?

— Это? — она задумалась, а потом вспыхнула, и Лерхе показалось даже, что он ошибся, и снова начинается лихорадка. Но принцесса вырвала руку из его и села, опираясь на подушки. — Его величество Петр… мы однажды были на конюшне, там лошадей было много, вместе с жеребятами, — она явно не знала, как преподнести эту историю, но Лерхе на любовные игры монархов было наплевать, его интересовал только шрам. Филиппа, внимательно наблюдавшая за ним, это поняла, она умела читать по лицам людей о намерениях. Дворцовая жизнь учит этому в первую очередь. Тогда она распрямила спину, насколько смогла и быстро проговорила: — Его величество снял болячку с мордочки жеребенка и подсадил ее мне на ранку, я немного поцарапалась перед этим. Он попросил довериться ему, и я доверилась.

— И это было самым лучшим, что вы сделали в своей жизни, — Лерхе больше не интересовала эта пациентка, и так понятно, что она не умрет. Но лошадиная оспа? Внезапно он вспомнил про драгун и гусаров. А ведь они практически никогда не болеют оспой. И лошади тоже иной раз на себе эту заразу приносят. И доярки. В его практике были почти все слои населения, кроме доярок и пастухов. Лерхе почувствовал, как сильно забилось его сердце. Он был близок к какой-то разгадке, и его переполняло предчувствие чего-то грандиозного. А ведь из драгун ни один не умер, заразившись лошадиной оспой. Да они даже внимания на это не обратили. Ну почесалась болячка на руках, ну отвалилась корочка, оставив ямку после себя, и что? Зато, в отличие от вариоляции, никто не заболел и не умер. А государь тоже хорош. Почему он не сказал об этом своем опыте, когда посылал его сюда? Ну ничего, он сейчас такой доклад напишет, и пусть его после схватят и в тюрьму бросят, он все выскажет, что думает.

Глава 4

— Дмитрий, пропусти меня к государу, — я оторвался от составления речи, которую должен буду произнести послезавтра в Священном Синоде. В этой речи я довожу до сведения допущенных на собрание священнослужителей, что не собираюсь больше терпеть невежество, процветающее в русской православной церкви, когда служители приходов едва могут сами буквы Святого Писания в слова складывать. И что больше не допущу, чтобы повторилась трагедия в Новодевичьем монастыре, в котором погибло от оспы тридцать четыре сестры, восемнадцать послушниц, мать-игуменья, моя бабушка Евдокия Федоровна, и только по воле Божьей не погибла моя невеста, будущая императрица Российской империи, Елизавета Александровна.

Филиппа последовала совету моей бабки и взяла имя Елизавета, вместо Филиппия, как планировала раньше. Крестным отцом она попросила быть Румянцева и его имя использовала в качестве отчества. Все таинства прошли очень скромно, из-за траура, который был объявлен дополнительно, а Юдин такую статью накатал, что Москва, а за ней и остальные города слезами умылись, читая, как находящиеся в карантине сестры и послушницы, да и гостившая в это время в монастыре государева невеста, вынуждены были, едва поправившись, сами ухаживать за теми, кому не так повезло. Откуда только узнал подробности, скотина. Наверняка кто-то из медикусов проболтался, они же никаких клятв хранить тайну ухода за больными не давали и давать не будут. Но все, кто там был, получили награды, и еще большую работу: под руководством немного успокоившегося Лерхе, была создана первая санитарная бригада, которой было поручено разработать свод правил, который мог бы помочь предотвратить эпидемии. Не только оспы, а вообще любых заболеваний. Эти несчастные лекари получили в монастыре просто неоценимый опыт и уже примерно знали, что нужно включить в правила. Опыт был уникален тем, что проводился в замкнутом изолированном социуме, в котором они пытались путем проб и ошибок хоть что-то сделать. И монахини волей-неволей сделались этакими подопытными мышками, на которых некоторые из этих правил уже были опробованы. И одним из таких правил была изоляция в карантинном доме не только иноземцев, которые уже даже не жаловались, привыкли, но и вот таких непонятно откуда припершихся богомольцев. Потому что монастыри — это замкнутая сама в себе организация, которая, если полыхнет, то пожар не остановится, пока не выжжет всех до последнего сторожа. И Новодевичий был тому прекрасным примером.

А еще Лерхе выпросил у меня дозволения на прививку коровьей оспой армейских подразделений. Я даже удивился, что он выбрал именно военных. Но Иван Яковлевич терпеливо мне объяснил, что солдаты — люди подневольные, подчиняющиеся приказам. К тому же он сказал, что тех же драгун прививать не надо, они уже сами привились от своих лошадей, и их он планировал приводить в качестве примера. Также Лерхе попросил позволения приводить в пример будущую императрицу. Я разрешил, только без подробностей — сама случайно заразилась от жеребенка, а он увидел след от оспины, вот и весь сказ. Также я разрешил приводить в пример меня самого, рассказав душещипательную историю о том, что сам пережил нечто подобное, но заразился в коровнике от теленка, и что перенес болезнь даже лучше, чем моя невеста.

Вдобавок ко всему я разрешил Лерхе использовать Юдина в процессе популяризации вакцинации, если он получит хороший результат на своих подопытных для распространения вакцины в массы.

Юдин же уже неделю огребал от меня за то, что свою слезовыжимательную статью не согласовал предварительно ни со мной, мне действительно было некогда им заниматься, ни с моей канцелярией. Потому что статья эта получила последствия: люди начали коситься на идущих по святым местам богомольцев, и дважды уже я получал сообщения о том, что было применено насилие в виде закидывания пилигримов камнями. А все потому, что мой карманный журналист сумел так демонизировать их облик, что, когда я читал статью, которую мне принес Репнин и молча положил на стол, а сам бежал со всех ног, чтобы не попасть под раздачу, то сначала едва с кресла не упал, а потом за голову схватился, представив себе, что сейчас может начаться.

— Дмитрий, пропусти меня к государу! — да что там опять творится? Я поднял голову от бумаг и посмотрел на дверь кабинета.

— Не могу я никак пропустить, Леонард Паулевич, — Митька говорил устало, похоже, что этот спор длился уже давно. — Я могу вставить в расписание государя аудиенцию через два дня. Как раз есть свободный час как раз в полдень.

— А почему не завтра? — Эйлер, а это был именно он, начал выказывать нетерпение. Для него это было не слишком характерно, все-таки он был более сдержанный, чем тот же Бильфенгор.

— Потому что на завтра запланирована охота, — Митька вздохнул. — В честь окончания траура и полной победы над болезнью, поразившей монастырь.

— А почему только час послезавтра? — мне даже интересно стало, что же такого он хочет от меня, если так настаивает на встрече. Обычно ученые сами не стремились привлечь мое внимание. Это я частенько любил нагрянуть к ним без предварительного предупреждения.

— Потому что в час пополудни состоится большое собрание Священного Синода и неизвестно, когда оно закончится, — голос Митькин зазвенел, видимо терпению всякому есть предел. — Но, ежели не хочешь на то время, можно перенести на следующую неделю, или ждать, кого государь Петр Алексеевич сам к вам пожалует. Вот тогда можешь запросто поговорить, как это обычно и происходит, — последнюю фразу он пробурчал, видимо, вот такие общения «запросто» вызывали у Митьки раздражение и чуть не оскорбляло его представление об облике государя.

— Хорошо, я приду послезавтра, — раздраженно бросил Эйлер, после чего в приемной воцарилась тишина.

Почти минуту я прислушивался, но, так ничего и не услышав, поднял список монастырей и церквей, расположенных на территории Кремля. М-да, вою будет послезавтра… А с другой стороны, если уж у Екатерины, той, что в жены дофина сосватана, почти получилось в этом вертепе порядок навести, то и у меня получится, в конце концов, я мужчина. Отложив план Кремля, я еще раз перечитал письмо застрявшего в Галиции Феофана Прокоповича в котором он полностью меня поддерживал и даже сам лично выдвинул несколько тезисов, которые я использую в своей речи.

В который раз пробежавшись взглядом по письму, я отложил его в сторону и потянулся. Хватит на сегодня. Пора проверить, как обстоят дела с приготовлениями первого на моей памяти бала, который скоро должен состояться здесь, в Лефортовом дворце. К счастью я не являлся хозяином вечера, поэтому мне совершенно не нужно было торчать там все время, встречая гостей. Бал был посвящен победе над эпидемией и представлению народу моей невесты, а также само обручение, которое формально состоялось в Париже, но я-то на нем не присутствовал. Так как здесь в Лефортово уже месяц болтался брат Филиппы, я так и не смог назвать мою принцессу Елизаветой, и его, хм, подруга, то и саму принцессу можно было привести сюда, предоставив ей апартаменты в том крыле, которое было отдано французам. Таким образом все правила приличия были соблюдены, а я мог хотя бы ее видеть, разговаривать, в общем, мы могли, наконец-то, познакомиться поближе, и не быть друг для друга незнакомцами, стоя возле алтаря.

Действительно, хватит уже сидеть здесь, перед смертью все равно не надышишься, нужно уже направляться в свои комнаты, чтобы начать готовиться к балу, хозяйкой которого я назначил откровенно скучающую герцогиню де Виллар. Да-да, подруга Орлеанского шевалье была замужней женщиной, но с мужем, герцогом де Виллар предпочитала не встречаться. Жили они раздельно, ребенок у нее был не от него, в общем, обычная аристократическая семья нынешней Франции. Но, граф Румянцев по секрету мне сообщил, что, возможно, Амалия-Габриэла не наставила бы муженьку рога в такой весьма циничной форме, если бы он ею интересовался, и, хотя бы, подарил наследника. Проблема заключалась в том, что герцог да Виллар вообще не интересовался женщинами. Всю свою сознательную жизнь герцог интересовался высокими, физически крепкими светловолосыми молодыми мужчинами, и вот я-то как раз пришелся ему по вкусу, когда он увидел русского офицера, скучающего на балу у герцогини Орлеанской. Ну а так как я практически не танцевал, и ни одна охотница за скальпами не смогла похвастаться тем, что сумела узнать меня поближе, то это повысило градус симпатии, потому что вызывало определенные вопросы. Я в это время ел. Я, черт его подери, в это время ел! В общем, Александра Ивановича чуть не обвинили в покушении на убийство государя императора, потому что подавился я тогда серьезно. Понимаю, это он мне отомстил за то, что я приставил его к французам, которые в тот момент въехали в Смоленск, уже ставший моим, и в котором вовсю обживались как солдаты, так и клерки, и подоспевшее духовенство. Тем не менее осадочек остался, хотя я, хоть убей, не помню герцога, даже как он выглядит.

В кабинет заглянул Петька.

— Государь Петр Алексеевич, пора уже, — намекнул он мне на стремительно приближающееся время бала. — Да, ее высочество уже здесь в выделенных ей комнатах, — как бы невзначай добавил он. Я же только моргнул, почувствовав, что сердце сделало в груди кульбит. А ведь я волнуюсь, еще как волнуюсь. Тем более, что я ее не видел ни разу с того времени, как мы разговаривали на конюшне в Польше. Запланированная ассамблея не состоялась по понятным причинам, а когда Лерхе разрешил всем выходить, потому что новых случаев заболевания в течении десяти дней не наблюдал, то Филиппа осталась в монастыре, помогая выжившим сестрам хоть немного привести обитель в порядок, и для того, чтобы принять православие.

— Иду, — я поднялся из-за стола, и мой взгляд упал на чугунную пластинку, лежащую на столе, которую я не спешил убирать. Это напомнило мне о визите Демидова, на котором, кроме нас присутствовал также и Петька.

Демидов вошел в кабинет решительно без робости. Отвесив земной поклон, он сел, повинуясь моему приглашению и тут же без разговоров бросил на стол эту пластинку.

— Что это, Акинфий Никитич? — я поднял пластину и удивленно повертел ее в руках, затем передал Петьке.

— Это чугун, который льют на моих заводах, государь Пётр Алексеевич, — ответил он, не сводя взгляда с пластины.

— И зачем ты мне его принес, проделав такой огромный путь, Акинфий Никитич? — я все еще удивленно смотрел на чугун в руках в Петьки, который тоже не мог понять, в чем тут дело.

— Я привез его, государь Петр Алексеевич, чтобы показать, — вздохнул Демидов и, видя полное непонимание на моем лице, пояснил. — Чугун дрянной, государь. Качество падает. Скоро пушка из него изготовленная хорошо еще пару раз пальнет, а то и на пару раз ее не хватит прежде чем развалиться.

— И тому есть причина? — я протянул руку, в которую Петька сразу же вложил пластину. Металл да металл, вот в чем я никогда не разбирался особо, так это в металлах и их сплавах, которые стояли на границе физики, химии, и бог его знает, чего еще.