Продолжая использовать наш сайт, вы даете согласие на обработку файлов cookie, которые обеспечивают правильную работу сайта. Благодаря им мы улучшаем сайт!
Принять и закрыть

Читать, слущать книги онлайн бесплатно!

Электронная Литература.

Бесплатная онлайн библиотека.

Читать: Царская охота - Олеся Шеллина на бесплатной онлайн библиотеке Э-Лит


Помоги проекту - поделись книгой:

Shellina

Царская охота

Глава 1

Жан-Филипп-Франсуа Орлеанский, больше известный как шевалье Орлеанский, маршал галерного флота Франции, выглянул в окошко кареты и поморщился. Вот уже который день они едут по России, а за окном практически ничего не меняется. Все те же огромные просторы, заваленные снегом, редкие деревни, в которых они почему-то не останавливались, кажущиеся безжизненными, и он вероятно принял бы их за вымершие, если бы не густой дым, валивший из печных труб каждого дома. В ясную морозную погоду появлялось ощущение, что это и не дым вовсе, а белые столбы, подпирающие небо.

— Это совершенно невыносимо, — Амалия-Габриэла де Ноай поднесла к носику надушенный платок. — Я мерзну. Я постоянно мерзну и никак не могу согреться. Это ужасная страна, просто ужасная, везде снег. Один снег и больше ничего. Сейчас, когда мы проехали этот город… как же он… — она замахала ручкой, пытаясь вспомнить, как же назывался город, из которого они не так давно выехали, если сравнивать с тем расстоянием, которое им уже пришлось преодолеть.

— Великий Новгород, мадам, — граф Румянцев оторвался от любования видами из своего окна и подсказал дочери герцога Ноайя, как называется город, название которого вылетело из хорошенькой головки Амалии-Габриэлы практически сразу, после того, как она его услышала. Александра Ивановича сильно не устраивало то, что он был вынужден ехать в одной карете с Жаном-Филиппом и его любовницей, которая изводила его своими постоянными капризами и претензиями вот уже неделю, и он уже даже не мог полноценно скрывать своего недовольства. И, тем не менее, он понимал, что это наказание ему от государя императора Петра Алексеевича за то, что он привез Филиппу-Елизавету практически на поле боя, хотя она и передала очень нужную информацию государю, что позволило ему выиграть войну в Польше. Да еще и поучать государя вздумал, старый идиот, ругал Румянцев сам себя, разглядывая в окне великолепные зимние просторы. Эх, вот бы на лошади да вскачь, за сворой, поднявшей волка, поскакать. Чтобы снег в лицо, и мороз щипал за уши, но всего этого не замечаешь в азарте погони. Но вместо этого ему нужно терпеть французов, а от обилия различных благовоний, которые Амалия-Габриэла выливала на себя целыми бутылками, болит голова и трудно сосредоточиться, чтобы не послать уже и герцогиню, и Жана-Филиппа да по дедушке.

— Вот, именно так, — похоже, что Амалия-Габриэла снова забыла название города, или даже не собиралась его вспоминать. — Только после того как нас приютил на пару ночей этот ужасный генерал Бутурлин…

— Александр Борисович не какой-то простой генерал, он имеет титул графа, мадам, — снова оторвался от созерцания пейзажа за окном Румянцев, перебивая Амалию-Габриэлу, которая уже начала раздражаться, что привело к еще большей жестикуляции.

— Граф он или не граф, это не делает его более приятным человеком. К тому же, похоже, что звание генерала для этого… графа Бутурлина гораздо более предпочтительно, чем титул, — Румянцев лишь демонстративно закатил глаза, но ничего не ответив, снова повернулся к окну. — Так вот, он принял совсем нелюбезно. В нашу честь не было даже устроено ни единого приема, — похоже Амалию-Габриэлу больше всего задело именно то, что граф Бутурлин не захотел слишком уж ублажать своих гостей.

— В защиту графа, я хочу напомнить тебе, дорогая, что мы чудом застали его дома, ведь он буквально за день до нашего визита вернулся из Польши, где все еще продолжается военная кампания, — миролюбиво проговорил Жан-Филипп, похлопывая любовницу по руке. Румянцев лишь неодобрительно покачал головой. И ведь не стесняются никого. Во грехе живут, хотя причин для того, чтобы не сочетаться браком, лично Румянцев в этом союзе не видел. А ведь он был представлен всем членам этого странного семейства, которое предпочло жить без обязательств перед Господом и друг другом. И их дочь Анжелика произвела на него приятное впечатление. Очень милый и любознательный ребенок. Узаконенный, что самое главное и признанный отцом, хоть и рождена была девочка вне брака, как, собственно и ее отец. — Так что, это вполне естественно, что он хотел отдохнуть и даже наше прибытие было графу в тягость. Но, ты хотела что-то сказать про дорогу от Великого Новгорода, — он мастерски сменил тему, чем заслужил уважительный взгляд от Румянцева.

— Ах, да, дороги стали шире и более проходимые, а эти… — она снова помахала кистью, — почтовые станции очень скрашивают наше путешествие. Можно размять ноги, погреться, в конце концов. Только я не поняла, а что это за столбы по всей дороге наставлены? — у Румянцева язык зачесался сказать, что это виселицы, чтобы лихих людишек вешать, далеко не отходя от того места, где поймали татей, но быстро передумал, а то еще примут на веру, да пойдет такая вот байка гулять по Европам. Не слишком она повысит престиж государя Петра Алексеевича, которого и так многие недолюбливают.

— Не знаю, мадам, — Александр Иванович развел руками, но не учел размеров кареты и едва не опустил руку прямо за корсаж Амалии-Габриэле. За что получил злобный взгляд на это раз от Жана-Филиппа, словно он сам просил их потесниться, чтобы всю дорогу терпеть это нытье. — Это задумка Брюса Якова Вилимовича, которую поддержал государь. Но что сие будет означать, мы узнаем не ранее, чем старый чернокнижник нам покажет задумку в работе.

— Как интересно, — равнодушно отреагировала Амалия-Габриэла на ответ графа Румянцева. — Но как же холодно!

— Я вам предлагал надеть меховую накидку и муфту, которые весьма любезно презентовала вам ее высочество Филиппа-Елизавета. Вы сами отказались, мадам, и теперь никто не виноват в вашем бедственном положении, — Александр Иванович уже столбы начал считать, чтобы таким нехитрым способом ускорить их поездку, хотя бы для собственного восприятия.

— Но я не думала, что будет так холодно, — она всплеснула руками и укуталась в свой плащ, подбитый мехом, который, однако, не слишком согревал. Ноги стояли на грелках, которые меняли на каждой почтовой станции, и были накрыты меховой попоной, но все равно Амалия-Габриэла чувствовала, что начинает хлюпать носом. Предстать перед молодым императором с красным от простуды носом — это было самое ужасное из того, что с ней вообще могло произойти. Да еще и герцогиня Орлеанская подлила масла в огонь, мимоходом заметив, что русский двор очень скучное место, однако, император Петр не запрещает своим подданным веселиться и ассамблеи в Москве проходят практически каждый вечер, так что вряд ли молодая французская герцогиня будет страдать от скуки без приглашений на эти праздники жизни. Особенно сейчас, потому что именно зимой начинается все самое интересное: мужчины не заняты этой гадкой войной и другими делами, и светская жизнь кипит и бьет ключом. Хотя сама Амалия-Габриэла уже не была уверена в том, что поступила правильно, решив сопровождать своего возлюбленного в эту северную варварскую страну. С другой стороны, у нее не было выбора. Она умудрилась навлечь на себя гнев его величества, когда так глупо высказалась про Диану де Майи-Нель. Почему-то ей показалось, что король охладел уже к этой корове, слишком уж часто он начал проводить свободное время в Пале-Рояле, но, как оказалось, это далеко не так, и ее попросили пока воздержаться от посещения Версаля. И что ей оставалось делать? Сидеть в поместье отца или возлюбленного Жана-Филиппа вместе с дочерью Анжеликой, в то время, как сам Жан-Филипп и не собирался возвращаться из Парижа в Орлеан. Вполне естественно, что, когда он прислал ей приглашение сопровождать его в далекую Россию, для того, чтобы составить компанию его сводной сестре Филиппе-Елизавете Орлеанской до свадьбы с русским императором, она немедленно согласилась. И теперь оставалось надеяться, что эта огромная неприветливая страна не убьет ее до того, как она попробует все увеселения русской знати на вкус, чтобы было, о чем поболтать в то время, как ей позволят вернуться в Версаль.

Тем временем граф Румянцев встрепенулся, увидев очертания знакомых башен, и выдохнул с явным облегчением.

— Приехали. Мсье, мадам, мы въезжаем в Москву.

* * *

Я ждал прибытия родственника Филиппы, чтобы все условности были наконец-то соблюдены, в Лефортово. Кремль, отданный на растерзание двум неплохим архитекторам, был еще не готов к приему гостей, но кое-какие подвижки уже имелись. Так, например, на его территории появились новые здания, такие как Дом министров, небольшое двухэтажное строение, позволяющее разместить мою начинающуюся расширяться канцелярию, а также проводить различного рода заседания с представителями министерств, и других слоев населения, например, с представителями купеческого сословия, с которыми у меня запланирована встреча через две недели. Пройти эта встреча должна была совместно с представителями нового появившегося стихийно, но быстро набирающего обороты класса промышленников, которые появились вследствие моей льготной программе кредитования. Я сам не ожидал увидеть такой список новых предприятий, развернувшихся на территории России вплоть до Урала. И теперь нужно было решить много накопившихся вопросов. На встречу также обещался приехать Демидов, и он же попросил пригласить парочку ученых, которые сделали ему первую машину на пару. И встреча была назначена с учетом того, чтобы на нее смогли прибыть все причастные.

Сейчас же я занимался тем, что кромсал «Табель о рангах». Пока что только то, что касалось части, посвященной армии.

— Проще надо было быть, Петр Алексеевич, — вполголоса обратился я к покойному деду. Глядишь и не метались бы потомки, перекраивая и переделывая каждый все на свой лад.

За основу я, долго думая над этим вопросом, а потом плюнув на раздумья, взял знакомую мне систему званий Советской, последних годов существования этой империи, а затем и Российской армии. Ну а что, простенько и со вкусом, и самое главное, избавляет от огромного количества промежуточных званий с непонятной системой подчинения. Если раньше это были лишь наброски, сделанные на настоящей Табели о рангах, то сейчас все оформлялось в форму приказа, который должен будет внедрен в армию до весны следующего года, что наступит уже очень скоро. Что касается знаков отличия, а чем плохи погоны и звезды на них? Вот и я думаю, что ничем они не плохи, а очень даже ничего. Вот только под погоны форма нужна другая, а то глупо будет смотреться погон на фоне эполетов. Но тут я уже имел кое-какие наработки, и некоторые из них уже внедрила в жизнь сама природа — зима была в этом году на редкость колючей. Так что шившиеся почти год тулупы, заказанные мною еще до того момента, как я слег в горячке, искренне веря, что это мои последние дни, быстро нашли применение. И никто особо не возражал, натягивая валенки, которые валять начали почти в то же время, как и шить тулупы. А все потому, что сам я был весьма мерзлявым созданием, который прекрасно знал одну истину: сибиряк — это не тот, кто не мерзнет, а тот, кто тепло одевается. Но это зима. А с остальными временами года что делать? И вот тут-то пришлось попотеть, привлекая к процессу создания нормальной формы, чтобы и комфортно было и не слишком страшно, внезапно вылезших в фавор семеновцев, которые скромненько стояли в сторонке и не лезли на рожон в отличие от преображенцев, которые нынче перестали быть, и тем самым тихим сапом остались едва ли не единственным гвардейским полком в столице, не считая императорский под началом Михайлова. Остальные ушли воевать, или укреплять то, что может подвергнуться нападению. Так что они-то и стали моими советниками и заодно моделями, да и группой испытуемых, на которых я надевал наскоро сшитые модели, чтобы понять, что нужно убрать, а что прибавить. В итоге получалось нечто, совершенно не похожее ни на одну военную форму, из тех, что я когда-либо видел, и, как говорится «стрижка только начата».

Все остальное время я проводил за попыткой изменить жутко неудобную и неповоротливую налоговую систему. Пока только оформляя свои задумки в виде тезисов, и ожидая, когда же уже явятся Черкасский с Ушаковым, уехавшие в Петербург, ловить казнокрадов.

Внезапно мое внимание привлек какой-то шум, раздавшийся с улицы, который начал плавно перемещаться по дворцу. Мне даже интересно стало, кто это может так шуметь, и кому позволено совершать это же кощунственное действо уже непосредственно во дворце, да еще и приближаясь к кабинету в то время, когда я работаю? Я уже хотел было выйти, но тут прямо от двери послышался голос Митьки.

— Не пущу, и даже не уговаривай, Александр Иванович. Работает государь Петр Алексеевич, о благе империи думает, а ты его таким вопросом хочешь отвлечь. Что тебе, сложно энтих иноземцев в свой дворец утащить, да отмыть хорошенько? — что там происходит? Я закусил костяшку на указательном пальце, заставляя себя оставаться на месте, но чувствуя, что любопытство скоро перевесит благоразумие, и я сам выйду в приемную, где со всем комфортом обосновался Митька, устроив там нечто невообразимое. Этакую дикую смесь современной мне приемной со столом секретаря и зоны ожидания для посетителей с отделением библиотеки, со всеми этими шкафами, заставленными книгами и рукописями, и приличного кабака, со всем необходимым для приготовления сбитня, чая и кофе — на выбор, что пожелаю. Благо размеры приемной позволяли ему все установить и даже ширму японскую поставить, из подарков цинцев, чтобы отгородить свою кухоньку от остального вполне официального пространства. А еще, у него на кухоньке всегда стоит ружье и пара заряженных пистолетов. В общем, приготовился на все случаи жизни, молодец. — А ты куда прешь, морда?!

— Обоз из Польши прибыл, куда его девать? — прозвучал незнакомый голос.

— Ты в своем уме? Ну и что, что обоз доставлен? По-твоему, государь должен решать, на какой склад всю рухлядь свозить?

— А кто должен решать, я что ли? Мое дело было доставить все в целостности и сохранности под опись, а куды все это потом сгружать, мне неведомо! Мне еще татей надобно куда-то пристроить!

— Каких таких татей? — Митька уже начал голос повышать. Стоит, похоже, спиной к дверям, чтобы никто проскользнуть мимо него не сумел. — Да подожди, Александр Иванович, со своими иноземцами? Я, что ли, виноват, что ты государев указ о нюхачах до этого шевалье не донес, теперь сам решай, как выпутываться будешь. — Ага, похоже, что Александр Иванович — это Румянцев, отправленный Жана-Филиппа Орлеанского встречать который на дверях во дворец не сумел пройти нюхательный контроль. Ну, это решаемо, комнаты для Орлеанского шевалье уже приготовлены, так же, как и для сопровождающей его дамы, которая не являлась, судя по докладам его женой. Просто мы не ожидали, что они именно сегодня появятся, почему-то я ожидал прибытия гостей только завтра к вечеру, о чем и было объявлено. И Митька, вот бес рыжий, прекрасно знает, что там за иноземцы, нет же, решил почему-то Румянцева довести до удара.

— Так куды телеги загонять?

— Что ты под руку лезешь, не видишь что ли, занят я, дай мне с графом закончить! — похоже, что сразу с двумя посетителями, каждый из которых считает свое дело наиглавнейшим, Митька справиться не может. Вздохнув, я начал подниматься из-за стола, чтобы избавить его хотя бы от одного. — Александр Иванович, ну что ты как маленький? Французам твоим крыло северное выделено. Ждут их там, вот туды и веди шевалье с его… хм… дамой. Да не забудь предупредить об омовениях, ежели не хотят в своем крыле до весны просидеть!

Так, с Румянцевым разобрался, я снова сел в кресло и сложил руки домиком, соединив кончики пальцев. Вытянув под столом ноги, продолжил наслаждаться таким внезапным акустическим концертом. Хоть какое-то развлечение. Не по ассамблеям же каждый день мотаться с Петькой, который, похоже, во вкус вошел. Как бы в неприятности не влип, со своими лямурами.

— Все, разобрался с графом? Видишь, ушел граф, теперь давай со мной разбираться, — и кого это такого наглого с обозом извинений от польских магнатов пустили? Даже интересно посмотреть на этого человека.

— Так, теперь ты, — Митька уже не орал и мне пришлось прислушиваться, потому что толщина дверей не позволяла слышать, что в большинстве своем происходит в приемной, только вот такие эмоциональные вещи и проникают в тишину моего любимого кабинета. — Обозы на Монетный двор свезешь, туда уже распоряжение поступило, там сдашь под опись, а они уже распределят, что в хранилища, что в казну, что в сокровищницу. Энто уже не наше дело. Приказ специальный от канцелярии государя еще три дня как получили, так что ждут с распростертыми объятьями и со счетными принадлежностями.

Ух ты, молодцы. Я, собственно, и возложил на отдельную канцелярию такие вот заботы, для того и создал ее, отдав под подчинение Репнину. Он-то точно злоупотреблений не допустит. Потому что начал понимать, что все. Не могу уже вывозить, что сам же вот этими вот ручками на себя взвалил. Теперь вижу, не зря расстарался. Ну, сам себя не похвалишь, никто и не почешется.

— А что там за тати у тебя? — да-да-да, что там за кретины такие, что решили на вооруженный до зубов обоз напасть, у которого наверняка и лошади выучены кусаться и людей топтать?

— Да какие-то скорбные на всю голову решили пощипать, — голос стал задумчивым. — Не нашенские. Наши бы не полезли, видно же сколько солдат в охране. То ли венгры, то ли румыны, хрен их разберешь. Даже убивать жалко было. Так повязали. Всю дорогу откармливали, видно же, что с голодухи полезли. Что? Откуда по дороге из Польши взялись венгры, ну, или румыны?

— Откуда там такое чудо? — вот, даже Митька удивился.

— Да откель я знаю? Так куды их?

— В Разбойный приказ вези, там разбираться будем, — наконец, после минутной паузы решил Митька, обдумавший все ближайшие перспективы. Все-таки хорошего помощника Ушаков себе приготовил. Только вот сдается мне, что просить меня скоро будет отдать ему Митьку. Хрен ему во все рыло, отдам, и сам что делать буду? А решение правильное. Были бы нашими, то к Радищеву на правеж и дознание, а с этими то ли венграми, то ли болгарами, черт его знает, что делать? Самому придется в Разбойный, который свои последние дни доживает, самоликвидируясь под напором наглых птенцов Ушакова, идти. Ну, да поди не переломлюсь.

— Как все выполнишь, так сюда вернешься, к государю на доклад, — а вот это правильно, я хоть посмотрю, кто ты такой будешь, мил человек.

— Дык это ж, дня через три только все под опись посчитают, — пробурчал неизвестный мне офицер, а никого другого Михайлов бы на порог не пустил.

— Так ведь государь-то никуда вроде тебя не торопит, — вполне резонно ответил Митька, а по тому, что его голос отдалился и слова стали уже почти неразличимы, можно было судить, что они отошли от двери.

Ну вот и ладушки. Я негромко рассмеялся и придвинул к себе отодвинутую чернильницу. Пора к Табели о рангах возвращаться. Но только я обмакнул перо в чернильницу, как дверь распахнулась.

На этот раз никаких концертов не было и в помине. Прямо от порога, бухнувшись на колени, в мою сторону пополз какой-то незнакомый мне дьяк. Он комкал в руке шапку, время от времени вытирая ею не то пот с лица, не то слезы.

— Государь, — взвыл он, когда до моего стола осталось ползти не больше половины. Остановившись, он уткнулся головой в ковер, а когда поднялся снова вытер лицо шапкой. Я бросил взгляд на двери, в проеме стоял бледный Митька и кусал губы.

— Что случилось? — сердце сжалось от дурного предчувствия.

— Беда, государь Петр Алексеевич, — и дьяк снова бухнулся лбом об ковер.

— Да говори прямо, что произошло? — я привстал и бросил перо, только сейчас заметив, что выпачкал чернилами руку.

— Беда пришла в монастырь Новодевичий, государь. Евдокия Федоровна и мать-игуменья при смерти лежат, еще десяток сестер в лихорадке горят. Оспу черную принесли в святое место, государь, — я почувствовал, как сердце ухнуло куда-то в пустоту, и словно со стороны услышал свой голос, хотя был уверен, что не смогу вымолвить ни слова.

— Когда это произошло? — снова этот чужой холодный голос, словно со стороны.

— Седьмицу как пришли богомольцы, и одна из них в этот же вечер слегла.

— Почему мне сразу не сообщили?

— Никто не знал, язв на лике у нее не было, лишь когда лихорадкой мучимая мать Олимпиада слегла, переполошились, на спине гадюка заразу принесла. Да поздно уже было, — и дьяк снова ударился лбом об ковер. Я же снова услышал чей-то голос, в котором с трудом узнал свой собственный.

— Закрыть монастырь. Никому не входить и не выходить. Бидлоо приказ: отрядить медикусов, и предупредить, что пока зараза не уйдет, никто оттуда не выйдет. Это какая-то другая оспа, мы с такой заразной еще не встречались, — мне было все равно, что я говорил то, чего никто из присутствующих понять не мог. — Взвод семеновцев на охрану. Выбрать тех, кто переболел, ежели такие найдутся, — я упал на стул бездумно глядя на испачканную чернилами руку. Господи, Филиппа, прости меня, но я не могу поступить иначе.

Глава 2

— Запускай! — я махнулся рукой, и в углу запыхтела паровая машина, начали движения валки, а из волочильной доски показался конец проволоки, вполне товарной на вид. — Пошла! Продолжай! — Егор Степной кивнул, показав, что понял и подбросил в печь машины пару поленьев. Надо бы уголь вводить в эксплуатацию, а то на дровах мы далеко не уедем, хмуро подумал я, и снова сосредоточил внимание на волочильном станке.

Все то время с тех пор, как был закрыт Новодевичий монастырь, уже в течение семнадцати дней, я не мог заниматься делами. Мысли скакали, как белки в колесе, я не мог ни на чем сосредоточиться. Все визиты были отменены, аудиенции свернуты до того момента, когда я смогу думать рационально. На канцелярию свалилось просто небывалое количество дел, в которых я практически не принимал участия, принимая только короткие сообщения о делах в монастыре. А дела были плохи. Медикусы делали, что могли, и, черт возьми, могли они действительно много, вот только бороться с вирусами пока не получалось. Три дня назад пришло сообщение о смерти Евдокии Федоровны, двумя днями раньше преставились мать-игуменья, та коза, что заразу привезла, и три послушницы. Практически восемьдесят процентов монахинь, послушниц и все те богомольцы, что притащились с заразной, слегли, мучимые лихорадкой и обсыпанные оспенными язвами. Также заболели двое медикусов. Получив сообщение о заболевших лекарях, я загнал в монастырь Лерхе. Если он в той другой истории с чумой справится, то вот ему поле деятельности, пускай пробует оспу усмирить. Загнал я его не сразу, а только после того, как поговорил почти по душам.

— Иоганн Яковлевич, — глядя в мои красные от недосыпа глаза, Лерхе только кивал головой, похоже, плохо понимая смысл сказанных слов. — Ты прошел вариоляцию черной смертью? — от такого прямого вопроса, заданного в лоб, он быстро-быстро заморгал, а затем вскочил со стула, на который я его едва ли не силой усадил, и принялся под моим удивленным взглядом снимать камзол, а после этого закатал рукав кружевной рубашки, демонстрируя весьма некрасивый шрам, словно язва выболела, оставив глубокую ямку на коже, и зажившую рвано и далеко не быстро. — Отлично, — я кивнул, а он принялся одеваться. — Мне понравились правила, введенные тобой в войсках. Количество солдат, мучившихся животами и не только, сильно снизилось с тех пор, как эти правила начали соблюдаться, что усилило боеспособность нашей армии. Теперь же тебе предстоит куда более важное дело, — он побледнел, поняв с полуслова, куда я клоню. — Новодевичий монастырь, вот твое новое поля боя.

— Государь, это большая ответственность, — от волнения он говорил по-немецки, но мне было все равно.

— А я верю, что ты оправдаешь мое доверие, — и я повернулся к столу, всем своим видом показывая, что аудиенция окончена. Возле совершенно охреневшего Лерхе тут же материализовался Митька, который мягко, но настойчиво вывел лекаря из кабинета. А я же решил вернуться к тому, чем был занят все это время, к тому, что умел и знал лучше всего остального, я вернулся к физике и ее практическому применению.

Монотонная работа всегда меня успокаивала в любое время и, как оказалось, в любом мире. Вот только в данном случае мне нужны были помощники, потому что я решил собрать волочильный станок, работающий с помощью паровой машины, для волочения проволоки. Мой выбор пал на кузнецов-волочильщиков братьев Степных, чья маленькая мастерская при кузне расположилась недалеко от Елизаветинских мыловарен, которые в мое отсутствие перешли на новый уровень и вовсю делали и распространяли дезодоранты, в секрете коих разобрались нанятые ими же химики, потому что я, если честно, забыл про свое обещание предоставить этих умельцев управляющим. А управляющие оказались умными и хваткими, недаром их Черкасский посоветовал поставить над мыловарней. Как они смекнули, что может пользоваться успехом, в связи с моим указом об запахах, которые некоторые личности не могли вытравить с себя никакими банями и ваннами, так сразу же развили бурную деятельность в расширении производства. Вообще производство пошло в гору, и дешевые мыла уже робко, с оглядкой начали приобретать женщины более низких социальных слоев, нежели дворянки и быстро примкнувшие к ним купеческие дочки и жены.

Вот рядом с мыловарнями и располагались кузня с мастерской по производству проволоки. В последнее время медной, по заказу Брюса. Братья Степные получили этот заказ, потому что умели виртуозно делать волочильные доски, изготовление которых было своего рода искусством. И вот я, находясь в худшем настроении из всех, что у меня были за все время, которое я здесь уже провел, вытащил их из кузни и притащил в специально оборудованную мастерскую, которую в быстром темпе установили в Лефортовском парке, переоборудовав под нее одну из конюшен, которая почему-то не использовалась.

В общем, с машиной на паровой тяге все у нас получилось, вот только те самые волочильные доски, чтоб их, быстро приходили в негодность. Волок не выдерживал большего количества проходящего через него металла, и доски приходилось постоянно заменять на новые.

Тогда я попробовал метод Брокедона и использовал в качестве волока алмаз. Метод помог, но лишь частично: во-первых, диаметр получаемой проволоки ограничивался размером камня, и из этого плавно вытекало, во-вторых, это было очень дорого, не говоря уже о сложности элементарно просверлить в алмазе дырку. И все вместе это привело меня к проблеме стали, в данном случае легированной, которой еще в мире не существовало. Только вот, чем ее легировать, если большинство элементов еще не открыто, а крокоит, из которого можно извлечь хром, опишет только Ломоносов да и то… Вот тут я немного подзавис. Ну конечно же, Ломоносов. За каким чертом отправлять его учиться куда-то за границу, если многие знаменитые ученые уже сейчас ничем не занимаются, а делают вид, что заняты разработкой и созданием университета. Какой-то незамутненной извилиной, единственной, что еще осталась нетронутой царящим в голове хаосом, я понимал, что сейчас несколько несправедлив к ученым мужам, но меня уже было не остановить. Какой смысл создавать этот гребаный университет, если мы даже какой-то паршивый марганец и хром из пород добыть не умеем?

— Продолжайте, — хмуро сообщил я кузнецам, которые, в отличие от меня были очень даже довольны получающимися результатами, и вышел из мастерской.

По Москве был объявлен десятидневный траур по Евдокии Федоровне, поэтому гости из Франции откровенно скучали в Лефортово, но мне было на них наплевать. Я приказал седлать Цезаря и, не обращая внимания на пытающуюся что-то мне сказать любовницу Орлеанского шевалье, умчался из дворца в сопровождении только трех гвардейцев.

По дороге к бывшему дворцу Долгоруких, который облюбовал Бильфингер в качестве основы будущего университета, я заехал в Славяно-греко-латинскую академию и приказал заикающемуся от неожиданного визита архиепископу Герману, возглавляющему академию, привезти в искомый дворец учащихся посмышленей, да чтобы все первого году обучения были, не более пяти рыл. Сам же, развернувшись, вылетел из монастыря, в котором располагалась академия, отмечая про себя, что он никуда не годится, и нужно кому-то приказать заняться переносом этого учебного заведения в более приличное место.

В будущем Московском университете, высочайший приказ о создании которого уже лежал в канцелярии, и дожидался только моей указки, чтобы пустить его в ход, царило оживление. По холлу постоянно пробегали какие-то люди, которые что-то переносили из стоящих во дворе подвод. Возле дверей стояли оба Бернулли и отец, и сын, отец, похоже, захваченный суетой, царящей вокруг, уезжать домой не собирался, что меня в общем-то устраивало. Бильфенгор носился вокруг таскающих здоровенные сундуки мужиков и причитал.

— Осторожнее. Да, осторожнее же, медведь косолапый, — орал он, на мой взгляд больше отвлекая носильщика, чем наставляя оного.

— Государь! Слава Господу! — ко мне подлетел Шумахер, каким-то волшебным образом материализовавшийся здесь в Москве. Я, моргая, уставился на это скандальное чучело, предполагая, что от различных дум и переживаний слегка разумом ослабел и ко мне пришли такие красочные галлюцинации. Потому что кого-кого, а Шумахера здесь быть не должно было и точка. Да и Бернулли, к которым присоединился взъерошенный Эйлер, определенно его не видели, потому как внимания никакого не обращали. Эйлер же больше кокетничал, отказываясь от награды, а сам орден Святого Александра Невского похоже не снимал, даже, когда мыться ходил. А все мои иноземцы вынуждены были мыться, потому что нюхачи, заскучав дежурить на ассамблеях, где все меньше и меньше нарушителей находили, отправились «в народ» учредив обходы, размахивая моим указом.

Остальные коллеги-ученые на орден поглядывали с плохо скрываемой завистью, что заставляло Эйлера еще больше выпячивать грудь и просто лучиться самодовольством. Что ни говори, а ученые — люди, очень зависимые от признания. И на этом можно играть, тем более, что орден имел слишком малое денежное содержание, чтобы всерьез обеспокоиться о последствиях. Но, так получилось, что Эйлер был пока единственным, кого я вообще наградил хоть каким орденом, так что ни о каких злоупотреблениях и речи быть не могло.

— Государь Пётр Алексеевич, ты же прибыл сюда, чтобы этих разбойников, татей с большой дороги покарать?! — я снова повернулся к Шумахеру и решил осторожно уточнить.

— Иван Данилович, а ты какими судьбами здесь в Москве оказался?

— Так ведь все, все, что нажито непосильным трудом, умыкнуть захотели, ироды проклятые! — и он погрозил кулаком стоящему и делающему вид, что его не существует Бернулли-младшему. А я, прищурившись, посмотрел на сундуки. Кажется, я начинаю понимать, в чем дело.

— Если в сундуках экспонаты кунцкамеры, и книги библиотеки, то это я приказал их сюда перевезти. Все эти вещи, Иван Данилович, должны в учебный процесс быть вовлечены, а не стоять на потеху людям, которые ничего в них не смыслят.

— А что тогда с Академией наук будет? — Шумахер перестал истерить и уставился на меня не мигая.

— А что с ней будет? Так и останется почетной синекурой, которая будь чесать по загривку наших ученых мужей, льстя их самолюбию. Звание академика всегда звучало гордо. А вот книги и экспонаты кунцкамеры должны приносить пользу.

— Но, мне-то что делать, государь? — на Шумахера было жалко смотреть. Столько боли в глазах стоящего напротив меня человека я не видел ни разу в жизни.

— Не переживай, Иван Данилович, что-нибудь придумаем. У меня талантливые люди без дела не остаются, — я внимательно посмотрел на главного скандалиста Академии наук, на которого в свое время упало столько власти, что, похоже, он не справлялся с ее тяжестью.

В холле было холодно из-за распахнутой двери. Один из вносимых сундуков привлек мое внимание, кажется, я знаю, что в нем находится. Когда носильщики поравнялись со мной, я крикнул:

— Эй, сюда это тащите, — мужики остановились, посмотрели в мою сторону, и до них только что дошло, что Шумахер надрывался не просто так, взывая к государю. Подтащив ящик, они очень осторожно опустили его передо мной и остались стоять, комкая в руках снятые шапки. Я же протянул руку, требуя ключ, который мне тут же вручил подскочивший Бильфингер, до которого тоже, похоже, только что дошло, кто это тут стоит такой тихонечко в сторонке. Опустившись на корточки перед сундуком, я откинул крышку. Да, я не ошибся, это именно то, что мне и надо было. Вытащив два камня, черный и ярко-красный, и повернулся к Бильфингеру, потрясая находкой и зарычал. — Это что такое, Георг Бернгардович? Что это я тебя спрашиваю?

— Это минералы, государ, — он явно не понимал причины моего жуткого настроения.

— Да что ты говоришь, минералы, значит, — я сунул ему под нос черный камень. — И что это за минерал такой? Я вот не знаю, что это. Может быть, Иван Данилович знает? — и я развернулся к злорадно усмехающемуся Шумахеру. — Так что это, Иван Данилович?

— Я не… я не знаю, государь, — промямлил побледневший Шумахер.

— Ах, ты не знаешь, а ведь именно тебе было поручено следить за экспонатами. И если раньше, минуту назад, я еще думал про то, что, возможно, совершил ошибку, приказав перевезти все в Москву, то теперь я вижу, что не ошибся! И это первый же попавшийся мне на глаза сундук, и я даже представить не могу, что может быть в остальных. Почему экспонаты не подписаны? Почему просто валяются все вместе как попало? — Эйлер переглянулся с Бернулли и отступил в тень, чтобы монарший гнев его не коснулся, а будущий ректор стоял покрасневший от злости, не зная, как реагировать.

— Это пиролюзит, государ, Петр Алексеевич, — ответил Бернулли-младший, присмотревшийся к черному куску.

— Ну, хорошо, — неохотно ответил я, словно признавая, что в дороге все может случиться, и что эти камни скоро будут расставлены и разложены как полагается. — А это что? — и я протянул ему красный минерал, думая про себя, что перегибаю палку. Потому что вот этот минерал Бернулли никак не смог бы опознать, ведь его должен будет описать Михайло Васильевич лет этак через десять.

— Эм, — вокруг меня столпились теперь все и с удивлением разглядывали этот непонятный минерал. — Я не знаю, — Бернулли протянул руку, и, дождавшись моего разрешительного кивка, взял камень. — Какое интересное строение, он словно состоит из множества малюсеньких кристалликов, которые имеют удивительно правильную форму. Как интересно, — ну все, они заинтересовались, значит, полдела сделано. А вокруг Бернулли начало собираться все больше народу, и каждый пытался понять, с чем имеет дело. Вот этом они напрочь забыли и про мой разгон, и про несправедливые обвинения, заполучив в свои руки новую загадку.

В распахнутую дверь вошел невысокий мужчина с военной выправкой, а следом за ним пятеро молодых людей, нервно оглядывающихся по сторонам. Среди них выделялся высокий, могучего телосложения парень, в старом потрепанном тулупе.

— Отставной прапорщик Попов привел студиозусов, как приказал государь, — он коротко поклонился и отступил в сторону, пропуская вперед молодых людей.

— Отлично, — я привлек внимание ученых мужей, и указал им на парней. — Вот, познакомьтесь, это учащиеся Славяно-греко-латинской академии. Я специально пригласил их сюда, дабы молодые люди посмотрели, какие прекрасные ученые прибыли к нам, чтобы основать самую что ни на есть альма-матер в нашей, богатой на таланты стране. А вместо этого, что они видят? Полнейшую неорганизованность? — я повернулся к мнущимся парням, которые не могли понять, как же их угораздило попасть в самый разгар набирающей обороты взбучки, которую получали от непонятного юноши, моложе их самих на вид, уважаемые ученые. — Вот ты, как тебя зовут? — и я ткнул пальцем прямиком в Ломоносова.

— Михайло Ломоносов, — он смотрел прямо, не опуская глаз. Ну понятно, в двадцать лет, он был гораздо старше, чем его сокурсники, и уже устал слушать насмешки. Прости, Михайло Васильевич, но мне ты гораздо больше нужен как физик-химик, чем как философ. Философов, их много, а после рюмки-другой так вообще не сосчитать, а вот таких кто обладал бы настолько гибким умом, чтобы быть способным постигнуть любое направление и добиться в нем успеха, только ты и есть.

— Вот, Михайло Ломоносов, например, точно не понимает, что здесь творится, — я полюбовался покрасневшим лицом Бильфингера. Этого господина я уже изучил и прекрасно понимаю, что работать он будет, закусив удила, только в одном случае, если его натыкают носом в его мнимую несостоятельность, при этом пообещав в случае успеха много вкусного. Но делать это часто нельзя, необходимо в промежутках между тыканьем гладить его по шерстке, говоря, какой он гениальный, и как я без него по миру пойду. Ну, мне не сложно, лишь бы дело делалось. Например, как в мануфактуре, которая разрослась уже до неприличных размеров и выпускала много важного для нас денима, используя какой-то новый челнок того англичанина. Самое смешное заключалось в том, что никакого навязывания нового производства не было, более того, этот летающий челнок так сильно захотели держать в тайне, что им волей-неволей заинтересовались конкуренты проклятые. До меня дошли слухи о том, что Джона Кейна в складчину напоили в каком-то кабаке до изумления, чтобы тот секретом поделился. А я всегда знал, что производственная тайна, в совокупности со шпионажем и рекламой — вот самые главные двигатели прогресса. И не надо ничего навязывать, чтобы избежать всяких неприятностей типа забастовок. Люди-то никогда не меняются, и запретный плод, он слишком сладок, чтобы мимо пройти. Кое-что, конечно, нужно будет навязать, и очень скоро, но это проблема недалекого будущего, сейчас же у меня другие проблемы.

— В общем так, вы, господа мои хорошие, берете этого молодого человека, Михайла Ломоносова со товарищи, и начинаете их обучение, вот прямо с сегодняшнего дня. Потому что я хочу убедиться в том, что учителя из вас все же более умелые, чем хранители редкостей. У вас есть год до того момента как университет начнет принимать студиозусов. Если через год он не покажет ничего значимого, я много раз подумаю над тем, продолжать ли вкладывать деньги из казны в это предприятие, которое мне кажется все более сомнительным. Да, пошлите кого-нибудь на Монетный двор, там весьма обширная библиотека привезена из Речи Посполитой, как раз под нужды университета, — и, оставив выпучивших глаза студиозусов и скептически оглядывающих их с ног до головы ученых знакомиться, сам же подошел к Попову, таща на фарватере Шумахера.

— Иван Данилович, ты так страстно просил у меня работу, что я решил тебя осчастливить. Вот прапорщик в отставке Попов проводит тебя к архиепископу Герману, и вы вдвоем подумаете и приготовите мне проект на тему: куда можно перенести Славяно-греко-латинскую академию, чтобы крыша не свалилась отрокам на головы. Проект должен быть вменяемый, мне его в Священном Синоде еще утверждать надобно будет. Так что расстарайся, будь другом. Потому как тебе еще и переносить академию на новое место придется и обустраивать. Надеюсь, что такого же фиаско, как с камнями, сваленными где придется в Кунцкамере, не возникнет? — Шумахер отрицательно помотал головой, и я его оставил рядом с Поповым, а сам отошел в направлении двери. Вот и ладушки, все при деле. Что же я забыл? Ах, да, — Даниил Иоганнович, я все же хочу узнать, что это за красный камень и какие у него свойства, да и вообще опись каждого из этих камней хочу увидеть, — Бернулли рассеянно кивнул, продолжая рассматривать крокоит, из которого при определенных усилиях можно выделить хром, весьма и весьма полезный металл, который где только не применяется.

Вернувшись в Лефортово, я пошел в приемную перед моим кабинетом и сел в кресло для посетителей, вытянув гудящие ноги. Митька посмотрел на меня, и в его взгляде промелькнуло сочувствие.

— Я хочу знать, когда его величество император примет меня? — высокий француз ворвался в приемную и подлетел прямо к столу, за которым сидел невозмутимый Митька, который в это время точил перья небольшим, но очень острым ножиком.

— А я еще раз вам говорю, виконт, что ваше прошение передано в императорскую канцелярию на рассмотрение, — ответил Митька. — И вообще, у вас получилось бы быстрее попасть на аудиенцию, если бы вы действовали через своего посла или через Иноземный приказ.

— Но у меня важное сообщение для его величества, — виконт стиснул кулаки, а Митька покосился на меня и пожал плечами.

— Вы можете передать его мне, а я уже постараюсь сделать так, чтобы его величество непременно прочел его.



Поделиться книгой:

На главную
Назад