Гостья

– Будьте любезны, – обратился к консьержке Пьер, – меня ни для кого нет.

– Хорошо, месье Лабрус.

Она вышла. Франсуаза взяла свой стакан и надкусила второй сэндвич.

– Сегодня вечером я возьму с собой Ксавьер, – сказала она. – Мы пойдем в дансинг. Меня это забавляет. Надеюсь, она уравновесит Элизабет.

– Она, верно, на седьмом небе, – заметил Пьер.

– Бедная девочка, она меня тронула до глубины души. Ей омерзительно возвращаться в Руан.

– Нет никакой возможности вытащить ее оттуда? – спросил Пьер.

– Почти никакой, – ответила Франсуаза. – Она такая слабая и беспомощная; у нее никогда не достанет смелости научиться какому-нибудь ремеслу, а ее дядя не предполагает для нее иного будущего, кроме как набожного мужа и множества детишек.

– Ты должна взять ее в руки, – сказал Пьер.

– Каким образом? Я вижу ее раз в месяц.

– Почему бы тебе не вызвать ее в Париж? Ты присмотришь за ней, заставишь ее работать; пусть научится стенографии, и мы наверняка сумеем ее куда-нибудь пристроить.

– Ее семья никогда этого не разрешит, – возразила Франсуаза.

– Ну что ж! Пусть обойдется без разрешения. Она несовершеннолетняя?

– Нет, – ответила Франсуаза. – Но вопрос не в том. Я не думаю, что за ней вдогонку пошлют жандармов.

Пьер улыбнулся.

– Так в чем же вопрос?

Франсуаза заколебалась; по правде говоря, она никогда не подозревала, что возникнет какой-либо вопрос.

– Словом, ты предлагаешь поселить ее в Париже за наш счет в ожидании, пока она разбогатеет?

– А почему бы и нет? Представь ей это как ссуду.

– О! Разумеется, – согласилась Франсуаза. Ее всегда удивляла эта его манера в четырех словах выразить тысячу неожиданных возможностей; там, где другие люди видели непроходимые заросли, Пьер открывал нетронутое будущее, которое ему предстояло создавать по собственному усмотрению. В этом и заключался секрет его силы.

– Нам в жизни выпадало столько удач, – сказал Пьер. – Надо же и другим дать возможность этим воспользоваться, когда можем.

Франсуаза в задумчивости изучала дно своего стакана.

– В каком-то смысле меня это очень соблазняет, – призналась она. – Но мне придется всерьез заняться ею. А у меня нет времени.

– Муравьишка, – с нежностью промолвил Пьер.

Франсуаза слегка покраснела.

– Знаешь, у меня не так много свободного времени, – заметила она.

– Прекрасно знаю, – сказал Пьер. – Но это смешно, такого рода отступление вспять, как только тебе предлагается некая новая возможность.

– Единственное новшество, которое меня интересует, – это наше общее будущее, – возразила Франсуаза. – А что ты хочешь, я и так счастлива! Тебе не на кого пенять, кроме как на самого себя.

– О! Я тебя не укоряю. Напротив, считаю тебя неизмеримо безупречной по сравнению со мной. В твоей жизни нет ни малейшей фальши.

– Дело в том, что ты не придаешь большого значения своей жизни самой по себе. В счет идет лишь твоя работа, – сказала Франсуаза.

– Это правда, – согласился Пьер; в задумчивости он вонзился зубами в свой ноготь. – Кроме моих отношений с тобой, у меня все несерьезно и расточительно.

Он продолжал терзать руку – пока не выступит кровь, он не успокоится.

– Как только я разделаюсь с Канзетти, с этим будет покончено.

– Ты так говоришь, – заметила Франсуаза.

– Я докажу это, – сказал Пьер.

– Тебе везет, все твои истории всегда кончаются хорошо.

– А все потому, что, по сути, ни одна из этих дамочек никогда по-настоящему не дорожила мной, – сказал Пьер.

– Я не думаю, что Канзетти корыстная девушка, – заметила Франсуаза.

– Нет, это не столько ради получения ролей; вот только она принимает меня за великого человека, и ей кажется, что через секс гений проникнет к ней в мозг.

– Есть такое, – засмеялась Франсуаза.

– Все эти истории меня больше не занимают, – сказал Пьер. – Если бы я, по крайней мере, был большим сладострастником, но у меня даже этого оправдания нет. – Он смущенно посмотрел на Франсуазу. – Дело в том, что мне нравятся начала. Тебе это не понятно?

– Может быть, – сказала Франсуаза, – но меня лично приключения без будущего не интересуют.

– Нет? – спросил Пьер.

– Нет, – ответила она. – Это сильнее меня: я верная женщина.

– Между нами не может быть речи о верности или неверности, – сказал Пьер, прижав к себе Франсуазу. – Ты и я, мы одно целое; знаешь, это правда, нас нельзя воспринимать одного без другого.

– А все благодаря тебе, – сказала Франсуаза. Она обхватила лицо Пьера руками и принялась покрывать поцелуями его щеки, на которых запах трубки смешался с неожиданно детским запахом кондитерской. «Мы одно целое», – повторила она про себя. Ни одно событие не казалось ей действительно настоящим: неясное, оно парило, застыв неподвижно где-то в неопределенных просторах, пока она не рассказывала о нем Пьеру. Прежде, когда Пьер внушал ей робость, было немало разных вещей, которые она оставляла как бы в стороне: темные мысли, необдуманные действия; если об этом не говорить, то этого словно бы и не было; под настоящим существованием это образовывало некое пространство с тайнами и постыдными зарослями, где оказываешься в одиночестве и задыхаешься; но потом, постепенно, она выложила все; она не знала больше одиночества, очистившись от этого смутного кишения. Все мгновения своей жизни, которые она ему поверяла, он возвращал ей ясными, отшлифованными, законченными, и они становились моментами их жизни. Она знала, что такую же роль играет при нем: у него не было ни затаенности, ни стыдливости; он казался замкнутым, лишь когда бывал плохо выбрит либо если рубашка была грязной. Тогда он притворялся простуженным и упорно заматывал вокруг шеи шарф, что делало его похожим на преждевременного старика.

– Мне пора уходить, – с сожалением сказала Франсуаза. – Останешься спать здесь или придешь ко мне?

– Приду к тебе, – сказал Пьер. – Я хочу снова увидеть тебя как можно скорее.

Элизабет уже расположилась в «Доме», она курила, пристально глядя в пустоту. «Что-то не так», – подумала Франсуаза. Элизабет была старательно подкрашена, но лицо выглядело отекшим и усталым. Она заметила Франсуазу, и внезапная улыбка, казалось, освободила ее от мыслей.

– Добрый день, я очень рада тебя видеть, – порывисто сказала она.

– Я тоже, – ответила Франсуаза. – Скажи, тебя не огорчит, если я возьму с нами малышку Пажес? Она умирает от желания пойти в дансинг; пока она танцует, мы сможем поговорить, она не обременительна.

– Я целую вечность не слышала джаза, – сказала Элизабет, – это меня развлечет.

– Ее еще нет? – поинтересовалась Франсуаза. – Это странно. – Она повернулась к Элизабет. – Так что с путешествием? – весело спросила она. – Ты в самом деле едешь завтра?

– Ты думаешь, все так просто, – сказала Элизабет; она с досадой усмехнулась. – Похоже, это может огорчить Сюзанну, а Сюзанна так настрадалась из-за сентябрьских событий.

Так вот оно что… Франсуаза с негодующей жалостью взглянула на Элизабет. Клод действительно отвратительно ведет себя с ней.

– Как будто ты тоже не настрадалась.

– Но я-то, я человек здравомыслящий и сильный, – с насмешкой сказала Элизабет. – Я – женщина, которая никогда не устраивает сцен.

– Однако Клод ведь не дорожит больше Сюзанной, – заметила Франсуаза. – Она старая и некрасивая.

– Больше не дорожит, – подтвердила Элизабет. – Только Сюзанна – это суеверие. Он уверен, что без нее ничего не сможет добиться. – Наступило молчание. Элизабет старательно следила за дымом от своей сигареты. Она умела держаться, но как черно, верно, было в ее сердце! Она столько всего ожидала от этого путешествия: быть может, это длительное тет-а-тет заставит наконец Клода решиться на разрыв с женой. Франсуаза стала в этом сомневаться; вот уже два года Элизабет ждала решающего часа. Но при виде разочарования Элизабет у нее сжалось сердце, что походило на угрызения.

– Надо сказать, что Сюзанна сильна, спора нет, – заметила Элизабет, взглянув на Франсуазу. – Она пытается пристроить пьесу Клода у Нантёя. Это тоже одна из причин, удерживающих его в Париже.

– Нантёй, – вяло произнесла Франсуаза. – Странная идея. – Она с беспокойством посмотрела на дверь. Почему не пришла Ксавьер?

– Это глупо. – Голос Элизабет окреп. – Впрочем, все просто, я не вижу никого, кроме Пьера, кто сможет поставить «Раздел». В роли Ашаба он был бы потрясающим.

– Роль прекрасная, – согласилась Франсуаза.

– Думаешь, это могло бы его увлечь? – спросила Элизабет. В голосе ее звучал тоскливый призыв.

– «Раздел» очень интересная пьеса, – сказала Франсуаза, – только она совсем не в духе поисков Пьера. Послушай, – поспешно добавила она. – Почему Клод не отнесет свою пьесу к Берже? Хочешь, чтобы Пьер написал Берже?

Элизабет с трудом перевела дух.

– Ты не представляешь себе, как это важно для Клода, если Пьер возьмет его пьесу. Он до такой степени в себе сомневается. Только Пьер мог бы его спасти.

Франсуаза отвела глаза; пьеса Батье была отвратительна. И речи не было, чтобы принять ее. Однако она знала, какие надежды возлагает Элизабет на этот последний шанс; глядя на ее искаженное лицо, она не могла не испытывать сожалений. Ей было известно, насколько ее собственное существование и ее пример давят на судьбу Элизабет.

– Откровенно говоря, это не пройдет, – сказала она.

– Между тем «Люс и Арманда» была неплохим успехом.

– После «Юлия Цезаря» Пьер хочет попытаться запустить кого-то неизвестного.

Франсуаза умолкла. Она с облегчением увидела приближающуюся Ксавьер. Та была тщательно причесана, легкий макияж сглаживал ее скулы, облагораживал ее большой чувственный нос.

– Вы знакомы, – сказала Франсуаза. Она улыбнулась Ксавьер. – Вы припозднились. Я уверена, что вы не ужинали. Вам надо немного поесть.

– Нет, спасибо, я совсем не голодна, – ответила Ксавьер. Она села, опустив голову. Казалось, ей не по себе. – Я немного заблудилась, – призналась она.

Элизабет мерила ее тяжелым взглядом; она ее оценивала.

– Вы заблудились? Вы пришли издалека?

Ксавьер повернула к Франсуазе огорченное лицо.

– Не знаю, что со мной случилось, я шла по бульвару, он все никак не кончался, и я очутилась на совсем темной авеню. Должно быть, я прошла мимо «Дома», не заметив его.

Элизабет рассмеялась.

– Для этого надо было постараться, – заметила она.

Ксавьер бросила на нее мрачный взгляд.

– Наконец вы здесь, и это главное, – сказала Франсуаза. – Что ты скажешь, если нам пойти в «Прери»? Это не то, что в нашей молодости, но совсем неплохо.

– Как хочешь, – ответила Элизабет.

Они вышли из кафе; на бульваре Монпарнас сильный ветер мел листья платанов; Франсуаза с удовольствием заставляла их скрипеть под ногами, это пахло сушеным орехом и недорогим вином.

– Вот уже почти год, как я не заглядывала в «Прери», – сказала она.

Ответа не последовало. Ксавьер зябко стягивала воротник своего пальто; Элизабет держала свой шарф в руке; она, казалось, не чувствовала холода и ничего не видела.

– Сколько народа, – сказала Франсуаза. Все табуреты у стойки бара были уже заняты; она выбрала столик немного в стороне.

– Я выпью виски, – сказала Элизабет.

– Два виски, – сказала Франсуаза. – А вы?

– То же, что вы, – сказала Ксавьер.

– Три раза виски, – сказала Франсуаза.

Запах спиртного и дыма напоминал ей молодость; ей всегда нравились ритмы джаза, желтые огни и кишение ночных кафе. Как легко быть довольной, живя в мире, заключавшем одновременно руины Дельф, лысые горы Прованса и это человеческое изобилие! Она улыбнулась Ксавьер.

– Посмотрите на блондинку со вздернутым носом в баре: она живет в моем отеле; часами она бродит по коридорам в небесно-голубой ночной рубашке; я думаю, это чтобы завлечь негра, который живет надо мной.

– Она некрасивая, – заметила Ксавьер; глаза ее расширились. – А вот темноволосая женщина рядом с ней действительно красивая. Как она красива!

– Знаете, ее возлюбленный – чемпион по американской борьбе; они прогуливаются по кварталу, держась за мизинцы.

– О! – с упреком воскликнула Ксавьер.

– Я не виновата, – заметила Франсуаза.

Ксавьер поднялась: с многообещающей улыбкой подошли двое молодых людей.

– Нет, я не танцую, – сказала Франсуаза.