Гостья

«Бедный малыш Жербер, как ему хотелось спать», – подумала она, поправила немного одеяло и застыла с открытыми глазами. Ее тоже одолевал сон, но спать она пока не хотела. Она смотрела на свежие веки Жербера и его длинные девичьи ресницы; он спал, отрешенный, безучастный. На шее она почувствовала ласку его мягких черных волос.

«Это все, что я когда-либо получу от него», – подумалось ей.

Были женщины, которые гладили эти прекрасные волосы, прижимали губы к его детским векам, сжимали в своих объятиях это длинное худощавое тело. Однажды одной из них он скажет:

– Я люблю тебя.

У Франсуазы сжалось сердце. Еще было время. Она могла прислониться щекой к этой щеке и сказать вслух слова, готовые сорваться с ее губ.

Она закрыла глаза. Она не могла сказать: «Я тебя люблю». Она не могла даже думать этого. Она любила Пьера. Для другой любви в ее жизни не было места.

«Однако будут радости, подобные этим», – подумала она с некоторой тревогой. Голова Жербера тяжело давила на ее плечо. Однако драгоценной была не эта давящая тяжесть: то были нежность Жербера, его доверие, его отрешенность, любовь, которой она его одаривала. Только Жербер спал, а любовь и нежность были лишь предметом грез. Возможно, если бы он обнял ее, она еще смогла бы поддаться грезам; но как согласиться грезить о любви, которую не хочешь прожить наяву!

Она посмотрела на Жербера. Она была свободна в своих словах и поступках, Пьер предоставлял ей свободу. Но поступки и слова будут всего лишь обманом, как уже была обманом тяжесть этой головы на ее плече. Жербер не любил ее, и она не могла желать, чтобы он любил ее.

За окном розовело небо. Сердце Франсуазы полнилось печалью, розовой, как рассвет. Однако она ни о чем не жалела; у нее даже не было права на эту грусть, которая сковывала ее сонное тело. Это было отречение, окончательное и безвозмездное.

Глава II

Сидя в глубине мавританского кафе на подушках из жесткой шерсти, Франсуаза и Ксавьер смотрели на арабскую танцовщицу.

– Мне хотелось бы уметь так танцевать, – сказала Ксавьер. Ее плечи вздрогнули, легкое волнообразное движение пробежало по телу. Франсуаза улыбнулась ей, она сожалела, что день подошел к концу. Ксавьер была очаровательна.

– В Фесе, в особом квартале, мы с Лабрусом видели таких, они танцевали обнаженными, – сказала Франсуаза. – Но это, пожалуй, слишком походило на анатомический показ.

– Сколько вы всего видели! – с оттенком обиды заметила Ксавьер.

– Вы тоже увидите, – ответила Франсуаза.

– Увы, – отозвалась Ксавьер.

– Не останетесь же вы в Руане на всю жизнь, – сказала Франсуаза.

– Что я могу поделать? – с грустью ответила Ксавьер. Она задумчиво взглянула на свои пальцы; это были красные пальцы крестьянки, которые контрастировали с тонкими запястьями. – Возможно, я могла бы попытаться стать шлюхой, но пока я еще недостаточно закаленная.

– Знаете, это суровое ремесло, – со смехом заметила Франсуаза.

– Главное, нужно не бояться людей, – серьезным тоном сказала Ксавьер; она покачала головой. – Я делаю успехи: когда какой-нибудь тип заденет меня на улице, я больше не вскрикиваю.

– И вы совсем одна входите в кафе, это уже очень хорошо, – сказала Франсуаза.

Ксавьер смущенно взглянула на нее:

– Да, но я не все вам рассказала: в том маленьком дансинге, где я вчера была, один моряк пригласил меня танцевать, а я отказалась. Я быстро допила свой кальвадос и трусливо убежала. – Она поморщилась. – Кальвадос – это ужасно.

– Должно быть, то была какая-то сивуха, – заметила Франсуаза. – Я думаю, что вы могли бы потанцевать с вашим моряком. В молодости я много чего такого проделывала, и никогда плохо это не оборачивалось.

– В следующий раз я соглашусь, – сказала Ксавьер.

– А вы не боитесь, что ваша тетя проснется как-нибудь ночью? Представляю, что тогда будет.

– Она не осмелится войти ко мне, – с вызовом возразила Ксавьер. Улыбнувшись, она порылась в своей сумке. – Я сделала для вас маленький рисунок.

Женщина, слегка похожая на Франсуазу, стояла, облокотившись на стойку, ее щеки были выкрашены зеленым, а платье – желтым. Под рисунком Ксавьер большими фиолетовыми буквами написала: «Путь порока».

– Надо надписать его для меня, – сказала Франсуаза.

Ксавьер посмотрела на Франсуазу, посмотрела на рисунок и оттолкнула его.

– Это очень трудно, – призналась она.

Танцовщица вышла на середину зала; ее бедра колыхались, живот вздрагивал в ритме тамбурина.

– Можно подумать, будто дьявол стремится выскользнуть из ее тела, – заметила Ксавьер. Зачарованная, она наклонилась вперед. Франсуаза правильно сделала, приведя ее сюда; никогда Ксавьер не говорила так много о себе, у нее была прелестная манера рассказывать истории. Франсуаза откинулась на подушки; она тоже была тронута этой дешевой мишурой, но более всего ее радовало то, что она присоединила к своей жизни это юное печальное существование, ибо теперь Ксавьер, подобно Жерберу, Инес и Канзетти, принадлежала ей; ничто никогда не доставляло Франсуазе столь ярких радостей, как такого рода обладание. Ксавьер внимательно смотрела на танцовщицу; она не видела собственного своего лица, которое страстная увлеченность украшала, рука ее ощущала контуры чашки, которую она сжимала, но лишь одна Франсуаза была чувствительна к контурам этой руки: движения Ксавьер, ее лицо, сама жизнь ее, чтобы существовать, нуждались во Франсуазе. Для нее самой Ксавьер в это мгновение была олицетворением вкуса кофе, назойливой музыки, танца, некоего благополучия; но детство Ксавьер, ее монотонные дни, ее разочарования представляли для Франсуазы некую романтическую историю, такую же реальную, как нежный рисунок ее щек; и эта история приводила именно сюда, в круг пестрых драпировок, к этой самой минуте в жизни Франсуазы, когда она, повернувшись, смотрела на Ксавьер.

– Уже семь часов, – сказала Франсуаза. Провести вечер с Элизабет – для нее это было убийственно, но неизбежно. – Вы собираетесь куда-нибудь с Инес этим вечером?

– Собираюсь, – унылым голосом отвечала Ксавьер.

– Сколько времени вы еще останетесь в Париже?

– Я уезжаю завтра. – В глазах Ксавьер вспыхнула ярость. – Завтра все это еще будет здесь, а я уже буду в Руане.

– Почему вы не поступаете на курсы стенографисток, как я вам советовала? – спросила Франсуаза. – Я могла бы найти вам место.

Ксавьер безнадежно пожала плечами.

– Я не смогу.

– Конечно, сможете, это не трудно.

– Моя тетя попыталась научить меня вязать, – возразила Ксавьер, – и мой последний носок стал катастрофой. – Она взглянула на Франсуазу с унылым и отчасти вызывающим видом. – Тетя права: из меня никогда ничего не получится.

– Хорошей хозяйки – безусловно, – весело согласилась Франсуаза. – Но без этого можно жить.

– Это не из-за носка, – обреченно отозвалась Ксавьер. – Но это знак.

– Вы слишком быстро отчаиваетесь, – сказала Франсуаза. – Вам ведь, однако, хочется покинуть Руан? Вы там ни к кому и ни к чему не привязаны?

– Я все ненавижу, – ответила Ксавьер. – Я ненавижу этот грязный город и людей на улицах, с их взглядами, как у слизняков.

– Так не может продолжаться, – заметила Франсуаза.

– Это будет продолжаться, – сказала Ксавьер. Она вдруг встала. – Я пойду.

– Подождите, я вас провожу.

– Нет, не беспокойтесь. Я и так уже отняла у вас всю вторую половину дня.

– Ничего вы не отняли, – возразила Франсуаза. – Какая вы смешная!

Она с некоторым недоумением посмотрела на насупившееся лицо Ксавьер; эта маленькая особа приводила в замешательство; в берете, скрывавшем ее светлые волосы, она выглядела чуть ли не мальчуганом; однако это было лицо девушки, которая полугодом раньше очаровала Франсуазу. Воцарилось молчание.

– Извините меня, – сказала Ксавьер. – У меня ужасно болит голова. – Она с болезненным видом коснулась висков. – Наверное, это от дыма: болит здесь и здесь.

Под глазами у нее образовались мешки, лицо поблекло; действительно, из-за густого запаха ладана и табака дышать было почти нечем. Франсуаза позвала официанта.

– Жаль, если бы вы не так устали, вечером я повела бы вас в дансинг, – сказала она.

– Я думала, вы должны были встретиться с подругой, – сказала Ксавьер.

– Она пойдет с нами, это сестра Лабруса, рыжая девушка с короткой стрижкой, которую вы видели на сотом представлении «Филоктета».

– Я не помню, – отвечала Ксавьер. Взгляд ее оживился. – Я помню только вас: на вас была очень узкая длинная черная юбка, блузка с блестками и на голове серебряная сетка для волос; как вы были красивы!

Франсуаза улыбнулась: красивой она не была, однако ей вполне нравилось собственное лицо, и, встречая в зеркале свое отражение, она всегда испытывала приятное удивление.

– А на вас было прелестное синее платье с плиссировкой, и вы были пьяны.

– Я привезла это платье и вечером его надену, – сказала Ксавьер.

– Разумно ли это, если у вас болит голова?

– Голова больше не болит, – сказала Ксавьер, – было легкое головокружение. – Глаза ее блестели, она вновь обрела свой прекрасный перламутровый цвет лица.

– Тогда все в порядке, – сказала Франсуаза. Она открыла дверь. – Только Инес рассердится, ведь она рассчитывает на вас.

– Ну и что же! Пускай сердится, – с высокомерным видом ответила Ксавьер.

Франсуаза остановила такси.

– Я отвезу вас к ней, а в половине десятого встречу вас в «Доме». Вам нужно будет идти прямо по бульвару Монпарнас.

– Я знаю, – отозвалась Ксавьер.

Франсуаза села в такси рядом с ней и взяла ее под руку.

– Я рада, что у нас впереди еще несколько долгих часов.

– Я тоже рада, – тихо сказала Ксавьер.

Такси остановилось на углу улицы Ренн. Ксавьер вышла, а Франсуаза поехала в театр. Пьер был в своем кабинете в домашнем халате и ел сэндвич с ветчиной.

– Как прошла репетиция? – спросила Франсуаза.

– Мы отлично поработали, – ответил Пьер. Он показал на рукопись, лежавшую у него на столе. – Все хорошо. Все очень хорошо.

– Правда? Как я рада! Мне было немного жаль вырезать смерть Луцилия, но думаю, это было необходимо.

– Совершенно необходимо, – согласился Пьер. – Все развитие действия акта от этого изменилось. – Он откусил сэндвич. – Ты не обедала? Хочешь сэндвич?

– Очень хочу. – Она взяла один, с упреком посмотрев на Пьера. – Ты плохо питаешься, ты такой бледный.

– Я не хочу полнеть, – ответил Пьер.

– Цезарь не какой-нибудь худышка, – улыбнулась Франсуаза. – А что, если позвонить консьержке, чтобы она сходила для нас за бутылкой шато-марго?

– Неплохая идея. – Он снял трубку, а Франсуаза устроилась на диване; это здесь спал Пьер, когда не проводил ночь у нее; она любила эту комнатку.

– Ну вот, сейчас получишь то, что хотела, – сказал Пьер.

– Я довольна, – призналась Франсуаза. – Я думала, что никогда не дойду до конца третьего акта.

– Ты проделала замечательную работу, – сказал Пьер. Наклонившись, он поцеловал ее.

Франсуаза обвила его шею руками.

– Ты помнишь, что говорил мне на Делосе? Что хочешь привнести в театр нечто совершенно новое? Так вот! На этот раз получилось.

– Ты действительно так думаешь? – спросил Пьер.

– А ты так не думаешь?

– Отчасти думаю.

Франсуаза рассмеялась.

– Ты в этом просто уверен, у тебя такой довольный вид. Пьер, если не будет больших денежных затруднений, какой прекрасный год нас ожидает!

– Как только немного разбогатеем, купим тебе новое пальто, – сказал Пьер.

– Я вполне свыклась с этим.

– Это слишком уж заметно, – возразил Пьер, усаживаясь в кресло рядом с Франсуазой. – Ты хорошо повеселилась с твоей подружкой?

– Она милая. Жаль, что ей придется гнить в Руане.

– Она рассказывала тебе истории?

– Кучу историй, когда-нибудь я тебе все расскажу.

– Значит, ты довольна, ты не зря провела свой день?

– Я очень люблю истории, – призналась Франсуаза.

В дверь постучали, и она открылась. Консьержка с торжественным видом несла поднос с двумя стаканами и бутылкой вина.

– Большое спасибо, – сказала Франсуаза и наполнила стаканы.