Сто императорских карабинов

— Попытаюсь установить, как часто Лагунов встречался с Муллом. После их совместного вояжа до Борщан мне их знакомство не кажется шапочным. И очень прошу, Григорий Александрович, давайте сделаем запрос о Лагунове. Все о нем: была ли больна мать, если он так «торопился» к ней. И у матери ли он пропадал эту неделю?

— Ладно, — кивнул майор, — но раз уже возникло подозрение, будто Лагунов кому-то нотацию читал, нужно всех изучить, кто что из себя представляет. Займись этим. А Акаченок пусть пока поизучает связи Мулла с Лагуновым. Нет возражений?

5.

Установить поименно всех подошедших посмотреть, как милиция вытаскивает из-за шпал краденые «вихри», труда не составило. Во-первых, велся табельный учет рабочих, и Юров утром передал Шатохину список первой смены. Значилось в ней пятьдесят два человека, но половину сразу можно было исключить: бригада Басова работала в западном крыле территории, а это три с лишним километра, трое находились на бюллетене. Впрочем, Юров и без табеля мог перечислить всех. Память на фамилии и лица у него была отличной.

— Давайте вычеркну тех, кто ни за что и ни при каких обстоятельствах заниматься этим не будет. Красть то есть, — сказал начальник цеха. — Если, конечно, моему мнению доверяете.

— Сделайте одолжение.

Прямо в документе, составленном и подписанном табельщицей, Юров перьевой ручкой принялся быстро, с сильным нажимом, разбрызгивая чернила, зачеркивать одну фамилию за другой. Тут же пояснял свои мотивы:

— Эти у меня кадровые, честнейшие трудяги, с такими Магнитку строить... Этот ржавого гвоздя чужого не возьмет. У Суманеева своих моторов, как у нумизмата монет. Жена ругает, все в исправности, на ходу, а он все равно в год по одному, по два покупает. Тяга какая-то. Ну, нам до этого какое дело, пусть хоть в кадушку под гнет...

После того, как добровольный помощник оперуполномоченного прошелся по списку, кроме фамилии Лагунову, незачеркнутыми остались всего двое.

— Этих почему оставили? — спросил Шатохин.

— Видите ли, Дударев работник хороший, пилоправ он. Про себя я горой за то, что не он. А вот вам не сказать права не имею. Срок имел он за кражу мотоциклов и легковых машин. Наказание здесь отбывал. Да так и остался, женился на местной вдовой женщине. А вот Полукеев — этот с вашим ведомством вроде и в ладах, но скользкий какой-то. Так и зыркает, точнее слова не подберу. Чего зыркает — не пойму. Голова у него даже не плавно, а как на шарнирах, мелкими рывочками двигается. Нет-нет, не с медициной связано, озирается так характерно.

Начальник цеха хотел еще что-то добавить, но в тесный его кабинет-бытовку ввалилась делегация рабочих. Один из них, пожилой, с обветренным красным лицом, с порога голосом полным обиды выпалил:

— Александр Иванович, мы насчет дополнительных ста кубометров договаривались? Почему их бухгалтерия не оплачивает?

Разговор с  начальником цеха был закончен. Юрову пора было заниматься производственными вопросами. Шатохину тоже засиживаться недосуг. Зна́ком он показал, что забирает табельный лист. Юров кивком разрешил, и Шатохин пошел из кабинета, слыша спокойный негромкий ответ своего недавнего собеседника:

— Не горячитесь, разберемся. Возможно, они отдельным нарядом пошли...

Около бытовки, пока Шатохин вел разговор, его, оказывается, поджидали. Не успел он отойти на десяток шагов, как к нему шагнул рослый мрачного вида мужчина средних лет с бросающейся в глаза татуировкой на тыльной части ладони правой руки.

— Я знаю, — не представившись, не поздоровавшись, сказал он, — ты на меня думаешь. Будто я эти чертовы моторы грабанул и в шпалу запрятал.

— То есть? — Шатохин удивился.

— Что то́ есть? Не нужно прикидываться. По всем статьям подходящ. Моторы брали наверняка из будок на берегу. Будки взламывали, да? А у меня прошлая судимость за угоны со взломом.

Шатохин догадался, кто перед ним.

— Вы Дударев? — уточнил.

— Видите, уже обо мне наслышаны, — перейдя на «вы», криво и угрюмо усмехнулся Дударев.

— Наслышан, — ответил Шатохин. Спросил: — Вас за угоны в свое время справедливо осудили, как считаете?

— Насчет этого претензий нет.

— Тогда какие причины сомневаться в справедливости?

Дударев постоял, обдумывая, махнул рукой. С той же угловатостью, с какой подошел, повернулся и зашагал прочь.

Шатохин долго глядел ему вслед. Затем направился к «уазику», возле которого медлительно, будто на уроке лечебной физкультуры, прохаживался сержант Гнездилов.

6.

Акаченок в райотделе появился после обеда. Ничего о прежних связях капитана «Костромича» с Лагуновым ему пока установить не удалось, зато он выяснил, что вчера Мулл одалживал лошадь у пасечника Курослепова. Старухи, жены пасечника, не было дома, проводила вечер за разговором да чаем у сватьи. Возвращалась в сумерках и видела Мулла едущим на их подводе. Она не удивилась, что старик дал лошадь, он добряк, всем, кто ни попросит, — бери, а Григорию тем более не откажет — сено с острова везти, к кому побежишь просить-уговаривать помочь. Но главное-то речь не о том; старуха видела на подводе вместе с капитаном парня, но описанию очень похожего на Лагунова. Бородка по крайней мере была, и, хоть и темненько уж было, глаза у старухи острые, рассмотрела — молод и ни на кого из местных не похож. Нежемских она, слава богу, в лицо всех знает.

Акаченок хотел преподнести добытые сведения весомо, а вышло путано. Он смутился, умолк, сожалея, очевидно, что не ограничился одной фразой: Мулл взял лошадь у пасечника и с парнем, похожим на Лагунова, поехал на ней.

— Часто он обращался к пасечнику? — спросил Шатохин.

— Да никогда. Зачем кобылка ему? Сено он на островах косит, катером перевозит и на машину перегружает. Дрова тоже на грузовике возит. А для хозяйственных мелких нужд — грибы, ягоды брать — у него тяжелый мотоцикл есть.

— Не объяснял пасечнику зачем?

— Плохо ты знаешь Григория. Станет он объясняться: нужна — и все. Даешь — давай, нет — прощай. Я его со школы еще помню, в одном классе учились, он всегда категоричностью отличался.

— Так, значит, брал он лошадь под ночь, а вернул?..

— На рассвете. В шесть, в семь. Не позднее.

— Сватья Курослеповой где живет?

— Понимаю, к чему подкрадываешься. Хочешь знать, в каком направлении отправились?

— Именно! Может, самое важное установить, куда они ездили.

— Не спорю. Сватья живет недалеко от Мулла, и Григорий мог к своему дому править. Я думал уже, куда могли ехать.

— Выкладывай, что надумал.

— Пользовались лошадью часов девять. Откидываем час: пока из райцентра выезжали, потом въезжали. Восемь на круг туда-обратно остается. Лошадь пасечника на ипподромных скачках призов бы не взяла. Кляча. Так что ездили они куда-то километров за пятнадцать-семнадцать, никак не дальше. Ну, а куда, имея мотоцикл, отправляются на заемной кобыле? — спросил Акаченок. Ответных слов не ждал, сам заключил: — Туда, где нет дороги, где не пробраться на моторе. — Акаченок чувствовал себя в ударе. — А таких мест поблизости два — Тимофеев круг и Сухой лог. Мне, во всяком случае, так кажется. Посмотреть там и там стоит.

Тимофеевым кругом в Нежме называли всхолмленную возвышенность, поросшую сосняком и березой. Находилось это местечко километрах в десяти-двенадцати от окраины райцентра. Исстари там велась заготовка древесного угля для кузниц. В просторной землянке жили углежоги, целая династия по фамилии Селищевы. От постоянной работы с углем и дегтем углежоги известны были среди местных больше по кличке — Грязные. Люди не вкладывали в это прозвище брезгливого смысла. Просто кожа углежогов так прокоптилась — никакой баней не отпаришь. Нрава Селищевы-Грязные были веселого, общительного, их любили и, несмотря на то, что находились они в сторонке от дорог, таежный люд даже без нужды частенько наведывался в землянку углежогов. Так продолжалось примерно до гражданской войны. К тому времени занимался потомственным делом уже внук или правнук первого из Селищевых — Тимофей. И вот однажды поздней осенью приехавшие на трех подводах за углем и дегтем сельчане обнаружили Тимофея мертвым. С землисто-угольным лицом и такими же руками он лежал в черной своей рабочей одежде, как головешка, между двух сваленных, кинутых одно на одно комлями, ослепительно белых берез. Именно этот контраст — аспидно черный Тимофей меж по-невестиному белых берез — сразу сделал смерть его в глазах нежемцев загадочной, таинственной, страшной, поползли слухи, что не обошлось без колдовства. Позднее кто-то кому-то рассказал, что ходил в тайгу искать пропавшую корову, остановился у землянки углежогов и голоса зачудились; кто-то подтвердил с довеском — не одни голоса, но и виденье было: Тимофей с кружкой воды подходил, попить предлагал. Кто верил в эти слухи, кто посмеивался, но сторонку, где некогда располагались углежоги, предпочитали обходить.

Лучший нежемский охотник Галактионов ни в какие россказни не верил. Демонстрируя презрение к слухам, ходил в те места стрелять белку. Но вот однажды единственная его красавица-дочь вместе с подружкой пошла по грибы, заблудилась в лесу у Нежмы. Девочек нашли на другое утро у прежнего обиталища Селищевых. Все  кончилось вроде благополучно. Только некоторое время спустя родители стали подмечать, что с дочкой творится неладное. Всегда подвижная, веселая, говорливая, она вдруг вздумала уединяться, на вопросы отвечала невпопад, после и вовсе стала заговариваться. Сколько ни возил отец любимую дочь к врачам, ни шкурок, ни денег не жалел, — все бесполезно. «В Тимофеевом кругу побывала», — говорили приглушенными голосами старухи. На путях к углежоге было множество мостков через ручьи и хляби. От горя и отчаяния Галактионов сокрушил их все топором, чтобы уж, по крайней мере, другие не могли впредь в проклятое колдовское место попасть...

Вот это и имел в виду Акаченок, упоминая о недоступных для мотоциклиста дорогах в окрестностях райцентра.

А в Сухоложье был кочкарник. На лошади, запряженной в телегу, маневрируя, еще можно было пробраться, но на мотоцикле — нет.

— Пойдем сейчас? — предложил Шатохин.

— А что, можно, — поглядев на часы, согласился Акаченок. — В одно место успеем сгонять, до темноты.

На машине Акаченка заехали сначала к нему домой: он был в ботинках и переобулся, заодно захватил карманный фонарик.

— Куда сперва? — спросил Акаченок.

— Безразлично, — отозвался Шатохин.

— Тогда к Тимофееву кругу, — сказал Акаченок. Лихо развернул машину на крохотном пятачке, с удовольствием демонстрируя свое мастерство. Водил он и впрямь классно. В СПТУ этому учился, в армии два года водил грузовики по горным дорогам, через обледенелые перевалы.

На выезде из райцентра Акаченок остановился около пятистенка, крытого тесом, поросшим от старости мхом. «На минуту», — бросил на ходу Шатохину.

Минута обернулась четвертью часа. Наконец показался на крыльце в обществе старика со старухой. Что-то покивал согласно, помахал рукой и торопливо устремился к «Москвичу».

— Деда моего сродная сестра, — пояснил, садясь в кабину.

— Сродная? — переспросил Шатохин с легкой иронией.

— Двоюродная, двоюродная, — поправился Акаченок.

Он был довольно грамотный парень, заочно учился на четвертом курсе филфака в университете, но от некоторых местных словечек избавиться не мог и просил Шатохина сразу поправлять, если какое вырвется ненароком.

Сразу за околицей последовала развилка. Акаченок свернул вправо, на дорогу поразбитей.

— Вечером они картошку копали, — говорил он о стариках, дальних родичах, — не слышали. Да и попробуй. Огород у них на полкилометра тянется. А ночью, дед говорит, вроде как проезжали на телеге, скрип слышал. А может, и почудилось, говорит.

Акаченок пристально вглядывался в накатывавшую перед капотом «Москвича» сухую, в неровностях, серую дорогу.

— Сырость была бы, отпечатки следов заметить можно. Да еще как назло Курослепов ободовые колеса поменял на шинные, мотоциклетные. Вот и ищи тележный след.

Райцентр скрылся из виду, дорога вошла в хвойный сумрачный лес. Чем дальше, тем все ухабистей делался путь — леспромхозовские трактора постарались. «Москвич» с черепашьей скоростью, но без остановок полз по лесу. Легковая машина явно была не рассчитана на такие ухабы. От напряжения капельки пота выступили на лбу водителя.

Новая развилка обозначилась, опять справа. Акаченок вышел, походил в полунаклоне, скрылся за густыми лапами ельника. Шатохин не знал, оставаться ли ему на месте или нагонять товарища.

— Иди сюда, Алексей, — послышалось вскоре.

Акаченка он застал склоненным над крохотной лужицей. Она сохранилась от давней непогоды: закрытая тенью деревьев, высыхала медленно. По краям ее, словно след затягивающейся, заживающей раны, влажновато блестела глина. На ней, на этой глине, четко проступал след сильно стертой шины.

— Вот-т она! — сказал Акаченок, выпрямляясь.

— Чья только?— сказал Шатохин.

— Курослеповская, — убежденно сказал Акаченок. — Кто на мотоцикле катать будет на такой лысине. А других телег с шинами я во всей Нежме не знаю.

По мрачному, не располагающему к разговору ельнику они неторопливо прошли с километр и обнаружили чуть в стороне от дороги поломанную молодую елочку.

— Ну вот, теперь легче, — с веселинкой и уловимым азартом в голосе сказал Акаченок. — Напрямую ехали, подлесок мяли. Если прямить так, — он махнул рукой вперед, — четко на смолокурню наткнешься. Сейчас уклон пойдет, ручей будет, а потом опять на повышение. За ручьем сосна и береза начинаются. Мы часто на смолокурню в детстве наведывались. Родители запрещали, а все равно ходили. Мать, помню, однажды выстегала за это.

Шатохин молчал. Рад был бы поддержать разговор, да идти по гущине кустарника трудно. Жалел, что не переоделся в старое. О колючие заросли пошедшего в низине шиповника, о торчащие там и сям коряги не мудрено порвать одежду.

Ручей дал знать о себе гортанным шумом. Берег его был чист в том месте, где подошли. Темная вода стремительно катила опавшие багряные и желтые листья. Ручей шириною сажени в полторы — почти речушка. На родине Шатохина таким названия дают. Может, и у этого было.

— А вот здесь распрягли лошадку, телегу оставили, — Акаченок указал пальцем.

В нетвердой зыбковатой почве вблизи от берега виднелись четыре серпообразных вмятины от колес, частые следы конских копыт.

— Глубоко тут? — спросил Шатохин, кивая на ручей.

— Хм, — усмехнулся Акаченок, — не выйдет вброд, воды по пояс. Бревна поваленные, чуть пройти, должны быть, если не сгнили.

Мосток сохранился. Оба перебрались благополучно.

— Вот мы и в Тимофеевом кругу, — сказал Акаченок. — Как оно, страшно?

— А ты знаешь, как-то неприятно.

Следы подков мелькали кое-где, тронутая жухлостью трава примята. Оперуполномоченные точь-в-точь повторяли чужой путь.

— Ты хоть знаешь, как древесный уголь делали? — спросил Акаченок.

— Понятия не имею.

— Выкапывали яму, и не одну — метра по три или побольше, глубиной в рост человека. Закладывали туда березовые бревна во всю длину ямы в несколько рядов. Поджигали, а потом закидывали землей, следили, чтобы дым шел, а огонь не пробивался. За недельку все лишнее из бревен вытекало. Тогда еще один слой земли насыпали, наращивали насыпку, чтоб совсем воздух не попадал. Три-четыре дня — и готово, можно откапывать, мельчить горелые бревна.

— Да, толково. Попробовать хорошо бы. Может, углежог из меня выйдет, — с улыбкой посмотрел Шатохин на друга.

— Не так все просто, — сказал, тоже улыбнувшись, Акаченок. — Тонкостей хватает. У тебя бы скорее куча золы вместо угля вышла... А еще расскажу, как деготь гнали. Углежоги тоже этим занимались. В казан высушенную бересту клали, огонь разводили и закрывали плотно крышкой. Огня не допускали. Шаенье шло, другого слова, извини, нет. Тлением можно назвать, но чуточку  неточно будет. В днище казана отверстие, через него деготь струйкой стекал. Это паровой способ. А существовал еще корчажный. На кромке обрыва выкапывали яму...

Акаченок оборвал рассказ, вгляделся вперед.

— После доскажу... Вон, видишь, береза высохшая. Там углежоги жили. Землянка их там. Интересно, какая нужда Мулла тащила сюда? Или дальше еще ездил? Нет, — опроверг себя, — дальше бы он по другой дороге двинулся.

Шатохина занимал тот же вопрос. Он хоть и слушал рассказ Акаченка о древесном угле и дегте, но продолжения особо не жаждал.

— Коня, главное, зачем брали? Груз?

Шатохин молчал. Гадать, строить предположения не хотелось.

Два полуразрушенных сарая среди высоких и сочных, еще не привянувших чернобыльника и дудника напоминали, что некогда здесь жили люди. Землянка с прогнившей провалившейся крышей тоже заросла разнотравьем, выделялась двухгорбым холмиком. Ямы — одна, другая, третья — заплыли от времени, из некогда квадратных превратились в воронкообразные.

Видно было по мятой траве, что унылое это место, давным-давно окончательно заброшенное, посещали, и совсем-совсем недавно. Проходов в траве было несколько, и там, где вели лошадь, — пошире.

Шатохин направился к сараям, Акаченок — к землянке.

Побывавшие здесь люди к сараям не подходили. Следы в траве обрывались в трех шагах от ближнего сарая. Все-таки Шатохин до него добрался, заглянул внутрь через широкую щель в бурых досках. Пусто. Чурбак, горбыль, прислоненный к стене, гнутая длинная железка непонятного назначения. Из сарая веяло неприятным застойным запахом.

— Я же говорил, готов спорить, что смолокурня  их цель, — услышал он громкий голос Акаченка. — Иди сюда скорее.

По тону Шатохин угадал: есть какая-то находка; заспешил, раздвигая траву руками и спотыкаясь.

Акаченок стоял около глубокой, метра полтора, ямы. Земля, раскиданная вокруг нее, была свежей, не успела подсохнуть. Отпечатки подошв резиновых сапог во множестве покрывали землю. Акаченок держал обгнившую с обоих краев досочку и всматривался в следы.

Шатохин осторожно прошел по свежей земле, где отпечатков подошв не было, заглянул в глубь ямы. Об аккуратности, копая, не заботились. Следы штыковой лопатой неровными врезами сохранились на стенках. Да, рыли, лишь бы быстрее добраться до содержимого. Но каково оно, содержимое?

— Что за доска у тебя? — спросил Шатохин.