Портретная галерея: Фридрих Горенштейн

25.3.93

Berlin

Дорогой Лазарь,

Жанна передает Вам это письмо. Она была в Берлине с конца декабря и мы с ней успешно работали. Она мне очень помогла. Виза у нее до середины июня, но, к сожалению, по ряду причин она вынуждена была уехать в конце марта. Это связано и с ее учебой в аспирантуре и прочим. Она хочет писать работу о библейских корнях в моих книгах (это ее идея). Помогите ей чем можете. Кстати, отдайте ей, если у Вас есть, мой трехтомник. У меня самого нету третьего тома. Если нету свободных книг, то помогите ей купить за мой счет. Так же хотела бы она временно взять «Ступени» и «Бабья сторона». Кстати, если пайщики[83] из «Знамени» не публикуют, то я найду, где опубликоваться. Но должен это знать. Так же, как и об однотомнике в «Тексте».

Я понимаю, время сейчас сложное. Горный орел № 2 Хасбулатов[84] хочет отрастить усы. Будем надеяться, это удастся преодолеть. Найдется парикмахер. Мне тоже приходится преодолевать личные проблемы. Пока еще не было развода (надеюсь на август) и, главное, разъезда. С квартирами тяжело! Но все-таки (надеюсь опять же) это осуществится.

Получили ли Вы мое эссе о «Михеле». «Фишер» уже опубликовал книгу эссе, в котором и мое.

«Чок-Чок» в «Ауфбау»[85] выходит в августе... Но «Франкфуртер альгемайне цайтунг» собирается публиковать книгу отрывками из номера в номер. Это случается редко, а для не немецкого автора вообще исключение. Во Франции перевод тоже в разгаре, чего доброго, меня ждет репутация автора «Лолиты», ждут ли его деньги, не знаю. Однако все-таки...

В кино «Шагал» пробивается... Написал расширенную заявку или сокращенный сценарий по «Унгерну»[86]. Жанна в Москве напечатает и отдаст переводить на английский.

Всего доброго. Привет всем Вашим. Будьте здоровы.

Фридрих.

6.12.94

Дорогой Лазарь,

представилась оказия и передаю выправленный вариант «Шагала». Собственно, выправлен в основном финал, несколько сокращен и кое-что добавлено. И появилось предисловие.

Рукопись не очень хороша, но выправленные места читать можно.

Максим Максимов[87] звонил мне и взял Ваш телефон, он хотел с Вами переговорить по поводу «Шагала». Конечно, мне было бы выгодно, если б «Шагал» был и в однотомнике, и в отдельной книге со «Скрябиным». Но важнее мне однотомник. Если они действительно хотят его издать. А в «Юности» «Скрябина» пусть публикуют, если это не препятствует книге.

Я работаю все над тем же «Грозным». Надеюсь в первые месяцы нового года окончить, хотя может затянуться и до лета. В мае я надеюсь получить стипендию от сената на новую книгу. Ту самую, о Германии, которую давно задумал, еще в России.

Будьте здоровы. Привет всем Вашим. Сообщите, как движутся дела.

Ф. Г.

26.3.96

Дорогой Лазарь,

может быть я приеду в Москву в конце апреля или в мае с французским телевидением. Но это еще не точно. Поездки мои, в основном, по Германии с чтением из моих книг. От других приглашений, в Америку, например, я отказываюсь. Это далеко и материально не выгодно. Но в Москву я бы приехал. Может, в последний раз, если изберут черносотенного большевика Зюганова. Тогда все возможно: и цензура и прочее. Пока же делают двухтомник в Петербурге, и меня немного беспокоит, как бы они «Скрябина» ошибочно не использовали по безобразно искаженному тексту «Юности». Надеюсь, это не так. Я все не могу вылезти из Грозного. (А. К. Толстой тоже возился с Трилогией семь лет.) Впрочем, уже в этом году надеюсь вылезти хотя бы вчерне. Вылез бы, если б не сценарная работа, и ранее. Но без сценариев жить нельзя. При этом тут на Западе тоже попадаю на мошенников. Ленинградская киностудия предложила мне интересную работу о Фане Каплан для режиссера Арановича[88]. Но до сих пор не могут получить деньги из банка. Тянется уже полгода. Придется взяться за другую работу по Израилю. Жаль. Я хотел бы вначале делать Каплан, а потому уж о Израиле. Впрочем, в Израиле тоже плохо. Я написал об этом несколько статей. Одну из статей Вы сможете прочитать в журнале «Зеркало загадок»[89], который я передаю. Журнал «Зеркало» начал издаваться в Берлине. Один номер Борхесу, другой Набокову, третий мне посвятили. Вообще, в Берлине появляется какая-то русская культурная жизнь. Я не принимаю в ней активного участия, тем не менее и меня иногда втягивают.

Живу работой главным образом. В прямом и переносном смысле. Надеюсь, что смогу вскоре приступить к подготовке романа о Германии. Но это работа нескольких лет и потому, может быть, сделаю и нечто небольшое. Давно уж не писал чистую прозу. Или сценарии, или статьи, или мою драматическую хронику.

Привет Нае и дочерям.

Будьте здоровы.

Фридрих.

15.7.96

Дорогой Лазарь,

хочу предложить Вам, на мой взгляд, интересную работу на магистерскую степень студентки Еврейского университета в Иерусалиме Лидии Альперович[90]. На фоне той бездарной и бесстыдной писанины, выдаваемой за «литературную критику», которая заполнила страницы желто-полосной прессы, она выглядит своеобразным подарком, как все талантливое. Дело не в том, что она хвалит «Место», можно ведь и талантливо ругать и бездарно хвалить. Лучше, если похвала и талант совпадают.

Я продолжаю работать над Грозным. Над эпилогом. Но это еще страниц 50. А всего будет страниц 600 — 700, хоть надеюсь сократить. Роман-пьеса. Было у меня интересное предложение от режиссера С. Арановича о Фанни Каплан. Прислали мне часть материала.

Но Семену удалили опухоль из мозга месяц назад. Он мне звонил, как будто поправлялся. Теперь как-то замолк. Надежда есть, но и печали тоже хватает. Дьявол постоянно рядом.

Готовлюсь к роману о Германии, собираю книги. В основном по-немецки. Не переведены ли на русский мемуары немецких офицеров и генералов?

В Германии мой престиж достаточно высок. Много пишут о моих книгах, много выступлений. В Берлине проводится конкурс на памятник холокосту[91]. Поскольку утвержденные Академией искусств проекты, по-моему, ужасны и, слава Богу, правительство Германии их отвергло, я тоже решил внести свое предложение. Я не архитектор, не скульптор, но это предложение — идея. Посылаю Вам экземпляр. Предложение зарегистрировано в сенате. Кстати, в январе я выступаю в сенате с лекцией о Берлине. Они приглашают на такие выступления профессоров, публицистов, писателей. Лишь бы здоровье и силы... и деньги...

Больших денег или хотя бы приличных престиж пока не дает. Будьте здоровы, привет Вашим.

Фридрих.

Заклеил конверт, забыв спросить: есть ли у Вас экземпляр: «Потомки Ивана Сусанина»[92]. Я у себя найти не могу.

Фридрих Горенштейн[93] К завтраку По крайней мере полчаса За мной бежала колбаса, Хотела укусить. Я в огород через забор, А там со мною помидор Решил поговорить. Мол, так и так, который год на огурцы, мол, недород, И вместо огурцов какой-то хлам кладут в салат: Морковь, капусту и шпинат и прочих огольцов. «Что за соседи, Боже мой, Хоть вой говяжьей колбасой!» — Воскликнул помидор. Томат от гнева покраснел, А я от страха побледнел, Но тут будильник зазвенел И кончил разговор. Хлебнув для храбрости компот, Намазал маслом бутерброд, Отрезал колбасу. Томат я вилкой в толстый бок, Как кровь течет томатный сок, Попил чаек. Готово в срок. В редакцию несу.

11.6.98

Дорогой Лазарь,

надеюсь, сукины сыны из петербургского издательства[94] все материалы вернули Вам. Это уже второй случай с тем же двухтомником и очень подобный.

Прислали мне лицемерный факс, суть которого: мы вас любим, но читателю ваши книги не нужны. Очевидно, как и в случае с «Текстом», потребовались средства для издания более «нужного» сочинителя Довлатова и т. д.

Я теперь опять в основном издаюсь за рубежом, а пьеса о Петре I идет только в русских нац. театрах: Малом, Александринке, Ярославском.

Мои отношения с «прогрессивной интеллигенцией» окончательно ясны[95]. Это хорошо. Может быть, Вы или Эткинд в этом вопросе мыслите иначе, но что поделаешь.

В целом дела мои не плохи. Если б прежде дела мои были бы не хуже, то жизнь моя складывалась бы удачнее. Но «бы» мешало.

С приветом

Ф. Гор.

11.11.99

Добрый день (или добрый вечер), Лазарь Ильич, посмотрите мою статью. Может, она будет интересна российскому читателю. Я знаю, что моя публицистика не всем по душе, мои суждения о тех или иных событиях или персонах. В том числе и Вам. Но ведь публицистика для того и пишется, чтоб быть не всем по душе. Однако, о фашизме, я думаю, Вам должно быть по душе. Тут, я думаю, позиции должны совпадать. Впрочем, в статье есть и нечто...

Моя тяжелейшая работа о Грозном, которую мог взять на себя только сумасшедший, закончена более года назад. Но техническое ее воплощение затянулось. Издательница не вовремя платила наборщице, та не вовремя высылала материал изд. Теперь, как будто, волокита приближается к концу и, надеюсь, скоро рукопись отправят в типографию.

Речь, конечно, о Нью-Йорке. В России меня не издают. «Текст», потом «Лимбус». Это уже закономерность. А изданное не берут в книжные магазины. Это я знаю. Чтоб не теснил «наших», наверное.

Но после того, как мое «Место» поставили ниже Харитонова[96] и прочих, я понял, что мне место среди «наших» не нужно. Я начал новый роман[97] о коммунистической и посткоммунистической России. С корнями в недалекое, далекое и очень далекое прошлое. Без корней ничего не вырастает. Начал в марте. Но потом у меня случилось несчастье — умер мой кот, и я три месяца не работал. Теперь работаю дальше. Год-полтора придется трудиться. В моем возрасте пишут уже только графоманы. Нормальные пишут мемуары.

Надеюсь, у Вас все хорошо или, по крайней мере, прилично.

Привет Бену Сарнову. Привет Вашим.

Ф. Гор.

Ф. ГОРЕНШТЕЙН. Две заметки

Предисловие автора

Роман «Место» писался давно. Он начат был в далеком ныне 69-м, работа шла с перерывами — два-три месяца, затем перерыв для других дел, тогда более неотложных, потом вновь выкраивался месяц-другой, и так до 72-го года, когда мне показалось, что роман наконец окончен. Но в 76-м году были дописаны важные финальные главы, которые, может быть, ничего решающего не прибавили к развитию сюжета, но тем не менее прояснили, по крайней мере для меня как для автора, замысел произведения. Разумеется, по всем профессиональным канонам, без замысла нельзя начинать работу. Правда, верный признак того, что произведение получается живое, художественное, а не черно-белое, публицистическое, — это изменение замысла в процессе «роста организма». Однако обнаружение замысла в последних главах — это уже крайность, продиктованная спецификой материала и спецификой труда, растянувшегося на семь лет.

Роман имеет автобиографическую форму и написан от первого лица. Автобиографическая форма — при том, что автобиография автора лишь отчасти совпадает с автобиографией персонажа и в значительной степени иная, — трудный жанр. Трудный, но многообещающий. Недаром Достоевский начал писать роман «Преступление и наказание» от первого лица. Отчего он отказался от этого в процессе работы? Может быть, от слишком опасной горючей смеси, содержащейся в материале произведения, в идее и поступках главного героя, что могло дать повод объединить автора с персонажем? Признаюсь, это вселяло сомнение и в меня, тем более что отдельные детали моей биографии и биографии Гоши Цвибышева, от имени которого ведется рассказ в романе «Место», совпадают. Но в том-то и дело, что в одних и тех же обстоятельствах, под воздействием одних и тех же мыслей и чувств люди могут действовать совершенно по-разному. Если бы автор позволил себе действовать так, как действует его персонаж Гоша Цвибышев, то он никогда не мог бы написать эту книгу, ибо он был бы не ее автором, а ее действующим лицом.

А может быть, Достоевский отказался от первоначально задуманного потому, что, будучи мастером жизни внутренней, психологии, боялся — избранная автобиографическая форма уведет его так далеко в глубины человека, что уж трудно будет оттуда выбраться, и реальная внешняя жизнь станет лишь кладбищенской игрой теней. А лунатическая игра теней и без того присуща психологическому романтизму Достоевского. Впрочем, в романе «Подросток», менее фундаментальном для творчества Достоевского, он все-таки рискнул на соблазнительную автобиографическую форму. Но там это уж было не опасно, ибо там были уж не образы, а типажи, те самые типажи, амплуа, кочующие из романа в роман. Оттого персонажи Достоевского нетелесны, зыбки, размыты — и, наоборот, строго очерчены, телесны у него чувства и мысли — создается впечатление, что они имеют объем, вес и даже цвет, как бывает во время экспериментов, когда для наглядности окрашивают обычно невидимое. Такова природа его души, такова природа его таланта. С другой стороны, «Записки из мертвого дома», одна из наиболее телесных и, на мой взгляд, одна из наиболее гармоничных вещей Достоевского, слишком по-очерковому правдива, в ней нет творческого вымысла, присущего автобиографическим книгам Льва Толстого или Руссо. Например, один из лирических образов автобиографического романа «Детство» — мать Николеньки — по свидетельству жены Льва Николаевича Толстого Софьи Андреевны, «вовсе вымышлена», так как мать Льва Николаевича умерла, когда ему было всего два года, и он ее не помнил. Вымысел в автобиографической форме, когда неясные воспоминания будят подсознание и помогают вспомнить то, чего не было, создает общий колорит, общую картину бытия и небытия, которые трудно отделимы одно от другого. И для самого автора этот переход становится неуловим. Главное не чувства, а переходы чувств, изнанки чувств, и для ощущения, для постижения здесь нужна уже не психология, а физиология. Так, доведенное до предела чувство любви у Руссо выражено в том, что он хватает случайно выпавший изо рта любимой женщины кусок и с жадностью съедает его.

Мне кажется, в романе «Место» физиология так же весьма часто вытесняет психологию или, во всяком случае, определяет психологию.

Из биографий больших мастеров, особенно живописцев и композиторов, мы знаем, как плодотворно повторение, использование уже найденных приемов и методов. Мне, к сожалению, пришлось идти наощупь, полагаясь на собственный литературный инстинкт, в силу своей недостаточной образованности в те времена, в силу случайности моего книжного самообразования. Однако надо уметь превращать недостатки в достоинства. Как говорится, нужда заставит. Именно мое человеческое и литературное отщепенство, от которого я, кстати, всячески и безуспешно старался избавиться, доставившее мне немало трудностей в Союзе, которые после эмиграции, особенно первые годы, не кончились, а в чем-то даже возросли, — именно это отщепенство в силу обстоятельств и помимо моей воли помогло мне избавиться, защититься от дурного влияния, на мой взгляд, неплодотворного современного литературного процесса, единого для Союза и для литературной диаспоры. В литературе, как и в жизни, бывают периоды, когда плодотворен процесс, — это время расцвета, но бывают периоды, когда плодотворно обособление, — это время увядания. Дорогой ценой приходится тогда платить за попытку обособиться от процесса. Мне кажется, я заплатил такую цену.

Отщепенство — как форма существования материальная и духовная — пожалуй, главный автобиографический элемент этого романа, объединяющий автора с персонажем, от имени которого ведется повествование. Это, безусловно, роман об отщепенце. Но далее начинаются зыбкие неясности, переходы бытия в небытие, небытия в бытие. Здесь небытие определят сознание в той же мере, что и бытие. Переход страдания в злобу, лирических мечтаний в себялюбие, разумных наблюдений в мнительность. Неуловимость правды и неправды изображена на фоне путаницы и неясностей российской жизни периода конца хрущовщины, начала брежневщины.

Горбачевская гласность, если даже не брать ее в кавычки, это та же электрическая лампочка из рассказа Зощенко о неосвещенной коммунальной квартире. Когда была наконец отремонтирована давно испорченная электропроводка и зажегся свет, стало ясно видно то, что прежде лежало по темным, захламленным углам. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Роман четыре года хранился в ящике стола в Союзе и семь лет на «свободном Западе», но теперь он может быть особенно актуален, ибо теперь многие его персонажи, смутно мелькавшие в хрущовском полусвете и брежневской полутьме, стали ясно обозримы.

Сейчас роман переводится на французский язык издательством l’Age d’Homme. Это же издательство взяло на себя обязательство опубликовать роман по-русски. Публикуемый отрывок — 85 страниц рукописи. Всего же в романе 1135 страниц. Разумеется, ни сюжета, ни фабулы романа по этому отрывку понять нельзя, за пределами отрывка и основные персонажи, и основные события. Невыносимость нравственного положения главного персонажа Гоши Цвибышева и нарастающее от того ожесточение должно было повести его по жизни — и повело — путями извилистыми, неправедными, бесовскими.

Бесы любого направления, с которыми человек вступает во взаимоотношения, всегда требуют от него гарантий, требуют действий, делающих эти отношения необратимыми.

«Обругай образа», — говорит человеку бес в очерке Глеба Успенского «Тише воды, ниже травы». Бес знает, что воскреснуть от духовной смерти так же трудно, как и от смерти физиологической. Но все-таки такие чудеса возможны не только на страницах библейских книг.

Воскресение духовного мертвеца, воскресение человека, убитого разнообразными, разнокалиберными, разношерстными парнокопытными рогатыми личностями, — вот идея, вот замысел романа «Место». Разве это не жгущая сердце тема, разве это не актуально и для падшего гражданина, и для его страдающей Родины?

Berlin, 1987

Преступление и искупление

(Саморецензия)

Проблема искупления — это прежде всего проблема наказания зла. Наказывать ли зло злом, как предписывает Старый Завет, или наказывать зло добром, как предписывает Новый Завет? Или, может, обвинять в зле не злодея, совершившего преступление, а внешнюю социально-общественную среду, как это делали и делают социал-либеральствующие деятели и мыслители? Но если век назад подобный утопизм объяснялся надеждами на победу всеобщего разума и прогресса, то после кровавых разочарований ХХ века подобное утопическое политиканство не имеет моральных оправданий. Тем более, сама основа социал-либеральствующего понимания борьбы со злом как попытки уменьшить зло в мире и изгнать зло из мира — ложна.

Да, наказание зла злом не предотвращает нового зла — но разве в этом суть вопроса? Нет ничего более противоречащего не только Старому Завету, но и Новому. Потому что в том и в другом случае дело идет не о предотвращении нового зла, а о справедливости по отношению к злу уже совершенному. Именно эта постоянная справедливость по отношению к злу уже совершенному может противостоять новому злу. Ибо мир, где преступники не искупили своей вины, справедливо существовать не может. А накопление таких неискупленных преступлений еще в большей степени, чем накопление ядовитых газов в атмосфере, ведет к моральной катастрофе.

Однако не всегда зло явно, и часто, прежде чем зло наказать, надо его распознать. Зло и добро редко существуют в чистом виде и бывают тесно связаны друг с другом.

Именно об этом роман «Искупление». Не буду излагать фабулу романа, поскольку она достаточно точно изложена литературным критиком Борисом Хазановым из выходящего в Мюнхене русскоязычного журнала «Страна и мир».

«Молоденькая девочка Сашенька становится частной носительницей зла, которое превосходит и ее, и всех. Это зло неудержимо разрастается, вылезает из-под земли вместе с останками зубного врача и его близких, над которыми совершено зверское надругательство, зло настигает самих злодеев, зло везде и в каждом нет выхода. Но искупление зла приходит. Это ребенок Сашеньки и лейтенанта Августа, который приехал с фронта, чтоб узнать о судьбе родителей своих, евреев, и уезжает, чтоб не поддаться искушению самоубийства».

Фабула изложена достаточно точно, но так ли все просто обстоит с искуплением? Ведь искушение самоубийством пришло за искушением убийством. Искушением на предельное зло ответить старозаветным предельным злом. Да и может ли вновь рожденная жизнь стать искуплением зла, искуплением жизни погубленной? Не рождается ли новая жертва в угоду ненаказанному злу?

На этот вопрос ни философия, ни социология ответить не могут. На тупиковый вопрос — как наказать зло, не прибегая к его методам. Но Библия дает ответ на этот вопрос. Только равновесие старозаветного закона с новозаветной любовью может противостоять злу. Тут надо понять, что попытка изгнать зло из мира — утопия, глупая или лживая, праздная фальшивая мечта духовных бездельников. Каиново зло родилось с человеком и с человеком исчезнет, и потому удел истинного борца со злом — постоянный духовный труд. Зло всюду, вне нас и внутри нас. Зло вне нас преодолевается только законом, но зло внутри нас врачуется любовью, и дело в том, способна ли откликнуться на эту любовь душа. Вот почему преступники-изуверы стараются либо одурманить свою душу определенного сорта идеологией, либо обесчестить ее иными нечистыми способами. Тогда преступление становится необратимым, а всепрощающая Христова любовь бесполезной, как живое зерно для камня. Недаром в Библии сказано: кровь преступника на нем самом.

Искусство, даже самое пессимистическое искусство, если оно подлинно, близко своим воздействием воздействию любви. Оно не может бороться с внешним злом, со злом каменным, бездушным. Но оно может бороться со злом внутренним, первородным, с грехами внутри человека, являющимися тем материалом, из которого складывается необратимое бездушное преступление. Искусство борется со злом своими способами, через слово и чувство ища созвучий бездны мироздания и бездны каждой человеческой души.

Так случилось с душой юной злодейки Сашеньки, искупившей свое зло любовью к случайно встреченному человеку. Впрочем, случайному ли? В мире материальном случайность не редкость. Но в мире духовном случайностей не бывает. Как не была случайностью ярко вспыхнувшая во тьме дикого послевоенного существования любовь невежественной озлобленной девушки Сашеньки и прошедшего через фронт и страдания молодого лейтенанта Августа, явившегося вдруг и исчезнувшего в небытие. Желая через любовь спастись от одолевших его жестоких искушений, он сам через любовь спас. Однако разве это не о нем сказано: тот, кто спас хотя бы душу, как будто бы спас целый мир?

Berlin, 1991

Публикация и комментарии

Екатерины ШКЛОВСКОЙ-КОРДИ,

Ирины ЩЕРБАКОВОЙ