Путеводитель колеблющихся по книге «Запад и Россия. Феноменология и смысл вражды»

Весь «русский мир» – это мир пространства бывшей российской империи, и по большому счету, почти все этносы, входившие в ее состав, несут в себе сходный культурно-психологический ген, определяющий подходы к действительности, близость многих духовных ценностей.

Не исключено, конечно, распадение этой однородности и появление линий разлома внутри данного единства, которое заметно превышает собственно политическую и социально-экономическую организованность жизни людей. Запад может, безусловно, сделать ставку на разрушение данной идентичности, однако, это чревато разрушением самих основ современной цивилизации в глобальном смысле и уничтожением человечества в принципе. Попытка подобной «разбалансировки» общемирового цивилизационного устройства навряд ли может быть просчитана с большей или меньшей достоверностью.

Хотя определенные процессы саморазрушения как раз западной цивилизации видны уже невооруженным глазом – не об этом ли предупреждал Достоевский? – Вопреки логике и необходимости, уже не отдельный человек, а целая цивилизация в желании присвоить себе в с ё, свести главные вопросы существования человека к его эгоистическому хотению – рискнет ли она поставить эксперимент в том числе и на самой себе, попробует ли зайти так далеко, что до самоуничтожения – по крайней мере, морального – будет рукой подать?

Достоевский, который написал один из самых антизападнических памфлетов «Зимние заметки о летних впечатлениях», в романе «Подросток» вкладывает Версилову в уста следующие слова: «Одна Россия живет не для себя, а для мысли… вот уже почти столетие, как Россия живет решительно не для себя, а для одной лишь Европы!»[69]

Но уже в подготовительным материалах к «Бесам» он пишет нечто другое: – «Западничество есть лакейство, лакейство мысли.

«Вестник Европы» сердится на Пушкина за старинную эпиграмму. Судорожная ненависть к России. Если случится факт к хвале русскому народу, то их уже коробит. У них сейчас же но, и начинается старание унизить факт, измельчить его до ничтожности, напомнить о всех недостатках. Наш либерал прежде всего лакей и только и смотрит, как бы кому сапоги вычистить»[70].

Речь идет о сложном архетипе восприятия «не-своего» в русской культуре, сложившимся на протяжении веков. Легко было бы растолковать подобный феномен «отсталостью», «недомыслием», ксенофобией и прочими безответственными с интеллектуальной точки зрения клише. Тем более, что Запад отвечает России – зеркально, употребляя почти что те же формулы неприятия, скептицизма, подчас пренебрежения и прочее. Расхождение носит более глубокий характер.

О таких онтологических расхождениях размышлял и писал С. Аверинцев, свои предположения высказываем и мы в разных разделах этой книги. Надо заметить, что для Толстого подобного рода проблема – Россия как особая цивилизация со своими правилами организации и поведения – почти не характерна, и в этом он также радикально отличается от Достоевского[71].

* * *

Ключевая, без сомнения, проблема в отношениях Запада и России – это проблема понимания друг друга. Причем понимания экзистенциального, на самых онтологических вершинах их цивилизационных мировоззрений. Не найдя ответа на данный вопрос о причинах, механизмах действия, перспективах прекращения этой ментально-миросозерцательной вражды, переходящей в испытание друг друга «на слабо», мы попадаем в замкнутый круг практически безвыходных ситуаций, перемещаясь по лабиринтам которых следует, что конфронтация и враждебность между этими двумя цивилизациями практически неизбежна. И это несмотря на то, что Запад и Россия – это две стороны одного громадного материка иудео-христианской культуры, две части одной религиозной доктрины, невзирая на раскол, произошедший в 1054 году.

Единства и близости по глубинным основаниям гораздо больше, чем расхождений. Да и сама Европа, без России, исторически совсем недавно предприняла грандиозную попытку универсального объединения, чтобы избежать трагических катаклизмов, которые сопровождали европейский континент на протяжении всего его развития в виде малых и больших войн, межнациональных конфликтов и других, плохо преодолеваемых, противоречий.

Но одновременно выяснилось, что становление новой Европы невозможно без России: нарушается геополитический баланс, и необходимо изобретать все новые и новые формулы существования этой большой Европы – от Атлантики до Урала.

С одной стороны понятно, что и Европа, и Россия – это две громадные общности людей и культур, которые в определенном отношении самодостаточны для своего существования. Но в случае рассмотрения вопросов общепланетарного характера выясняется, что ни России, ни Европе не обойтись друг без друга.

Сегодняшнее положение дел говорит о том, что Россия, перестав быть СССР, то есть сверхдержавой, обладающей самодостаточностью в цивилизационном смысле, нуждается в партнерстве, которая не оставит ее в одиночестве перед другими вызовами и угрозами, которые еще не видны и о которых трудно рассуждать. Но и Европе нужна Россия. Вот как об этом писал наш великий мыслитель С. С. Аверинцев: «Христианский Запад остро нуждается сегодня в православном чувстве тайны, «страха Божия», онтологической дистанцией между Творцом и тварью, в православной помощи против эрозии чувства греха; иначе те среди сынов и дочерей Запада, которые не устанут искать религии, достойной этого имени, будут все чаще уходить в сторону Востока нехристианского – например, в сторону Ислама. Но и христианскому Востоку не обойтись без западного опыта более чем двухвековой жизни веры перед лицом вызова, брошенного Просвещением… без западного вкуса к терпеливому различению нюансов, без императива интеллектуальной честности…»[72]

В этих рассуждениях, как всегда в русской традиции, переплетено как практическое представление о реальных угрозах европейской культуре, так и метафизическое понимание ситуации, говорящее о понижении планки нравственного состояния и самоощущения человека, растворения его в плотской, материальной жизни без ясно видимой цели на духовном горизонте. Европа (европейская цивилизация) остро нуждается в новом периоде своего Возрождения, раскрепощении не прикладных, машинных и информационно-технологических возможностей своего существования, но внутренних, связанных с этикой и новым, преображенным поведением.

Можно возразить, что эта воображаемая линия развития представляется очередной идеальной утопией, каких было немало в истории старого континента, но глядя, как меняется человеческий ландшафт Европы, какие людские потоки, представляющие другую культуру и другие ценности, все мощнее накатываются на европейский цивилизационный берег, то возникает вопрос – не поздно ли, есть ли реальные пути выправления ситуации?

Этот мыслимый Ренессанс позволяет открыть иные возможности понимания и представления об идеале развития человека. Если прежний период Возрождения был освящен великой идеей гуманизма, который в своем свободном от религиозных ограничений проявлении и способствовал в итоге становлению всех великих эпох европейской цивилизации – от Просвещения до промышленной революции и созданию современного европейского мира в том технологическом виде, в каком он предстает перед нами и сейчас, – то сегодня пока непонятно, что именно может выступить в качестве большой идеи этого необходимого изменения в развитии человека европейской культуры.

Также и Россия не может обойтись без тесного сотрудничества с Европой по всему набору своих потребностей – от материальных (торговых, в области безопасности) до идейных, духовных (если кто-то думает, что в России сегодня переизбыток интеллектуальных и содержательных теорий и предложений, то это решительное заблуждение). Упомянутый выше С. С. Аверинцев писал и об этом: «Россия ищет путей к своему, часто идеализируемому, прошлому, забывая, что в одну реку, по мудрому слову Гераклита, нельзя войти дважды. Одновременно она пытается усвоить опыт Запада, недостаточно отдавая себе отчет в наличии у этого опыта исторического измерения. В России сегодня слишком много хвалят Запад (писано в 1991 году – Е. К.), или, реже, бранят его, слишком мало пытаются понять его как сложный баланс сил, возникший достаточно давно. И неославянофил, и поклонник Запада имеют в виду исключительно Запад современный, технический, рационалистический; но ведь и этот Запад, именно он, есть феномен исторический»[73].

Этот внутренний историзм развития Европы в какой-то степени уже преодолен, то есть отодвинут на второй, а то и третий план, или же приобрел такие формы своего практического осуществления, в каких уже не видны исходные импульсы и идеи, какие развивали и двигали европейскую культуру на протяжении почти двух тысячелетий.

Лишенный в определенной мере значительных идеологических опор в концептуальном смысле, Запад пошел по пути ложного представления о мире, в котором не Возрождение сменилось Просвещением, а оно, в свою очередь, заместилось идеями глобального технологического переворота в развитии человечества, – а следуя глобальной идее, что Модерну наследует Постмодерн, в котором главный постулирующий момент состоит в тотальном отрицании. Такая терминологическая эквилибристика, практикуемая на Западе, отсекает ключевые прежние этапы европейской культуры и цивилизации как неважные для современности, как архаически отмершие. И это не жонглирование терминами, как может показаться на первый взгляд.

Постмодерн как раз и заявил о «конце» истории, «конце» прежней культуры, «смерти автора» в художественном творчестве, в принципе отказал человеку в его творческом предстоянии перед бытием и осмыслении жизни по правилам божественного откровения и доверия к человеку как воплощению некой гуманистической сущности.

Это низведение человека с высот гуманизма и интеллектуализма до уровня фиксации всей мелочности и атрибутики современного мира не могло не привести к самоощущению индивида как некой вторичной, несамостоятельной монады перед лицом так и не отмененных глубинных сущностей – смертью, бытием как таковым, Богом и Космосом (природой).

Это предательство человеком Запада всех своих прежних достижений не может не поражать, тем паче, что они сопровождаются сдачей почти всех позиций в моральном смысле, отказе от своей природной (биологической) идентичности, прежде всего. Заблудившийся, попавший в зияние между большими эпохами развития своей цивилизации западный человек бросился искать смысл в частностях, воспринимать окружающую его действительность как набор случайных перипетий, в которых нет ни высокого смысла, ни божественного предопределения, ни его собственной воли для делания истории и индивидуального бытия.

В этом отношении разрушение СССР стало в какой-то степени трагедией для человека западной культуры: высмеиваемая, подвергаемая убийственной критике концепция советской цивилизации, тем не менее, была громадным идеологическим противовесом той пустоте, какая стала окружать западного человека, особенно явно с момента окончания второй мировой войны. Именно эта война показала завершение западного человека со всеми его «нюансами» и «тонкостями» исторического развития, о которых писал С.С. Аверинцев. Внезапно обнаружилось, что все ценности этого субъекта были ничтожны по сравнению с торжествующим практицизмом националистического толка, что варварские преступления древних народов по сравнению с усовершенствованными машинами умервщления целых этносов и культур – мелочь и метафизическое ничто.

От этой культурной травмы Запад не избавился до сих пор. Гуманизм и Освенцим оказалось, что рифмуются, и в целом западная цивилизация должна нести за это ответ. Россия также оказалась не без греха – масштаб репрессий внутри страны не может не ужасать, но такая этнокультурная выборочность (евреи, цыгане, славяне) отсутствовала в советском варианте; это было, в конце концов, продолжением гражданской войны, борьбой внутри самого народа. И он, конечно, принимает на себя эту вину, производит акт покаяния не только в декларациях политического толка, но и фактом, к примеру, восстановления в значительном количестве храмов и монастырей по всей России.

Разделение России и Запада несет в себе и сложное философско-гностическое содержание. Это была и есть разделенность во многом одного и того же мира: одна религия (в своих вариациях), ориентированность на развитие человека, идея прогресса в эволюции общества, напряженное искание истины и сути человеческого «Я», единое поле интеллектуальных поисков и многое другое, что сразу бросается в глаза при самом первом подходе. Любовь западной культуры к открытиям русской литературы, русской музыке, балету, тонкостям художественного объяснения действительности – и такая же любовь со стороны России, русского человека к «священным камням» Европы, к достижениям человеческого гения в европейской культуре, в искусстве, когда многое воспринимается как свое.

Но вместе с тем есть одно фундаментальное различие, которое помещает русскую и западную цивилизации пусть и не по разные стороны мировой культурной ойкумены, но все же отдельно друг от друга. Это – разные ментальные пространства, разные принципы структурирования смыслов и содержания подхода к бытию, разные типы взаимоотношения с Богом, наконец, отличающиеся друг от друга представления о человеке и идеале человеческой личности.

Говоря сокращенно и в виде некоего большого тезиса, можно сказать, что Запад взял из прежней культуры фигуру – и всего, что с нею связано – Аристотеля, а Россия избрала путь Платона. Рациональность и интеллектуализм европейской культуры в итоге выбрал в качестве доминантного начала своего развития – гносеологический, исследовательский подход к действительности, в то время как Россия и в целом культуры, связанные с восточным христианством, предпочли аксиологический, оценочный подход к бытию с большим налетом внерационального элемента, подчас и мистического. О подробностях этой разницы между Западом и Россией, в том числе и на уровне языка, мы подробно говорим в разделах о Картине мира и о Ментальности, здесь же просто укажем на некоторые другие моменты. Понятно, что в наших рассуждениях есть определенное спрямление сложнейшей проблемы, но, на наш взгляд, такого рода противопоставление полезно для обнаружения принципиальных отличий между Западом и Россией, какие не стоит прятать за частокол тривиальных высказываний. Лучше обострить интеллектуальную ситуацию и обнаружить в ней новые возможности для понимания как нашего с Европой единства, так и серьезных противоречий.

Не стоит забывать, что восприятие и осмысление идей Аристотеля и Платона на Западе оказалось различным. Так или иначе, на первое место выходит фигура Аристотеля. Тем более, как пишет С. С. Аверинцев: «После патристической эпохи пути западного и восточного христианства постепенно расходятся. Формируется дуализм католической и православной культур. Когда мы подходим к этому дуализму, своевременно поставить вопрос: верно ли то, что утверждал Иван Киреевский в прошлом столетии (XIX – Е. К.) и Алексей Лосев в этом столетии (XX – Е. К.), а именно, что аристотелианским может быть только католицизм, но никак не православие?»[74] Несмотря на то, что далее в своих рассуждениях Аверинцев считает это суждение слишком категорическим, он по сути в дальнейших своих выводах приходит практически к этому же выводу. К примеру, он замечает, что «христианская переработка Аристотеля на Западе оказалась несравнимо шире и глубже, чем в Византии. И это несмотря на языковые препятствия, которые отделяли латиноязычного западного читателя от подлинных текстов Аристотеля и которых не существовало для византийца. Аристотель на Западе был настолько необходим, что не мог не стать предметом грандиозной переводческой работы»[75].

Византия, читай – Древняя Русь, которая следовала вслед за своей старшей духовной сестрой, не имела возможности ни оспорить, ни корректировать каким-то образом свою собственную рецепцию греческих авторов, выступающих к тому же, по сути, и отцами церкви. Но вопрос выглядит гораздо серьезнее, если посмотреть на позицию И. Киреевского и А. Лосева, он напрямую тянется к самым существенным сторонам формирующегося менталитета: оказывается опорные точки одни и те же, только сила тяжести распределена по-разному. Православие легко отдает католицизму всю рациональную сторону религиозных построений, считая, что не в них гнездится та истина веры, которая единственно и важна для подлинно верующего человека.

Не с этого ли водораздела начинает складываться, с одной стороны, увлеченность западной культуры предельной логикой и безупречностью силлогических построений, в то время как восточный христианин мыслит божественную правду как возникающую по другим причинам и от других источников.

Именно опора на весь свод идей Аристотеля лежит в основе мировоззренческих аксиом западного человека, что позволило ему не только рационально реформировать саму христианскую церковь, но и определить максимы этического порядка, которые, от ряда мыслителей средних веков и особенно сильно в эпоху Просвещения, сделают приемлемой так называемую «этику контракта (договора)» с Богом, в принципе предельно рационализировать свои отношения с высшим существом, на что никогда не может подняться рука православного верующего.

Вся парадигма духовных сущностей, связанных с основами культуры, в России имеет внутреннюю соподчиненность и корреляцию: язык, литература, ментальность, религиозные верования, исторические представления, основополагающие идеи культуры, в конце концов, само, с такими трудами и усилиями, выстроенное здание русской цивилизации, для чего потребовалось значительно больше пространства и больше времени, чем на Западе. Все эти элементы внутри единого целого русской цивилизации сцеплены крепчайшими узами, и располагаются они отнюдь не в сфере логики и схоластики.

Для человека русской культуры в таком понимании жизни главные ценности обретаются в полном доверительстве себя Богу и судьбе, в предпочтении безотчетного верования – всякого рода доказательствам бытия Божия, в поисках таких форм культуры, какие выражают самое главное, основное начало действительности, пусть еще не проясненное логически, но укорененное в реальности. Это культура, которая постоянно требует от своих участников не доказательств в математическом смысле, а демонстрации явлений живой жизни, непосредственных моральных ощущений, неразвернутых, до определенного момента, исторических идей. Идеальность и утопизм как следствие этой предельной идеальности, конечно, выводит нас напрямую к имени и идеям Платона, которые попали в русскую культуру через православие и весь сопутствующий ему пласт культурных ценностей.

Как мы писали в другом месте этой книги, Платон Каратаев (нелишне обратить внимание и на «говорящее» имя этого героя Толстого) безусловно торжествует над логикой своего аристократического друга Пьера Безухова. Его правда есть настоящая русская правда жизни, которой вовсе не нужна развернутая и утонченная система доказательств живительности или затхлости тех или иных идей и соображений: слова «выливались» у Каратаева также естественно, «как запах исходит от цветка», – пишет Толстой, да они, слова, герою и не нужны, оттого он и забывает их сразу после того, как произносит. Платонизм Толстого здесь безусловен, как он существенен для всей русской культуры.

Достоевский попробовал понять западно-русские противоречия и различия по-другому, но попытка эта была совершена, по нашему мнению, слишком рано. Он говорил от имени поколения русских людей, которые должны были как бы пройти через потрясения историческими событиями начала XX века. Но его нравственные силлогизмы (антиномии) были адекватно восприняты западным сознанием, и на долгое время именно он стал властителем дум человека Запада. Сам же Достоевский в итоге противопоставлял всей этой силлогистике фигуры отца Тихона и Алеши Карамазова, свои суждения о «зеленых клейких листочках», какие надо полюбить «прежде логики», о том, что «красота убьет» любое преступление.

Современный мыслитель подводит обоснование под эту онтологическую разницу между содержанием западного и русского сознания: «Что логика и риторика, беспрепятственно движущиеся в разреженном воздухе универсалий, «удобопревратны», было выяснено еще софистами Эллады, основателями европейской логико-риторической традиции. Западный интеллектуализм убеждался в этом снова и снова. Но на Западе со времен схоластики пытались приручить эту «удобопревратность», выйти ей навстречу… Такой деловой подход не спасал и Запад от гносеологических драм, от прорывов «ничто», «смерти Бога». Но на Руси, не знавшей схоластики, зато терзавшейся перед антихристовой подделкой истины… эмоциональная окраска гносеологической драмы куда острее. Процедура, при которой тезис доказывается как антитезис антитезиса и к вере ведут через неверие, материализовалась у нас не в построении схоластических трактатов, а в атмосфере романов Достоевского. Там Аквинат – здесь Достоевский: контраст говорит о многом»[76].

* * *

Остро интересовавшийся историей русской цивилизации английский мыслитель Тойнби писал о двух волнах «вестернизации» России. Он умер в 1975 году и поэтому не увидел «третью» волну «вестернизации» России, какая осуществляется последние 30 лет, начиная с 1990-х годов. Можно с уверенностью предсказать, что, как и первые две, она обречена на неуспех по очевидным причинам. Несмотря на ясно видимые и осязаемые результаты в плане материальных преобразований окружающей среды, модернизации в технологическом, экономическом и социальном смысле, какие давала каждая из «волн», они в дальнейшем затухают, успокаиваются, и Россия возвращается в привычное для себя состояние гомеостазиса, в котором господствует знакомое и желаемое положение вещей – быть как можно менее модифицируемой, подвижной, реформируемой страной.

Каждый этап освоения опыта западной цивилизации приносил свои очевидные и ощутимые плоды. Без петровских реформ были бы невозможны победы над Швецией и Турцией, выход к Балтийскому морю и начало движения на юг. В дальнейшей истории без петровских реформ была бы невозможна и победа над Наполеоном, что начинает ту самую парадигму взаимоотношений России и Европы Нового времени в военном смысле, когда Европа слишком быстро, послушно покорялась какому-либо авторитарному правителю, порожденному из своей собственной среды (что, по большому счету, отражает некую онтологическую и мировоззренческую ущербность западной цивилизации), и требовалось вмешательство России для восстановления геополитического равновесия. Но заметим здесь же, что, к сожалению, данное обстоятельство отражает какую-то закономерность развития западного мира, если он (Европа=Запад) с неизбежностью продуцирует из себя отвратительные идеологии захватничества, национального преимущества и этнического предпочтения – от наполеоновской Франции до гитлеровской Германии.

Но в своей глубине эпоха модернизации Петра не была принята русским народом, как нечто необходимое ему, напротив, как это отмечено в литературе, восприятие Петра как Антихриста – это отражение не темноты и заблуждений народной психологии, но метафизически очень точное воспроизведение реакции самого духа России на такую вестернизацию. Кстати, и это поразительно, что этот западнический дух петровских преобразований сохранился до сих пор в Петербурге, независимо от насилия совершавшегося над ним на протяжении трех веков, особенно в советское время. Да и сама блокада Ленинграда во вторую мировую войну есть некий удивительный символ того безнадежного усилия, с каким вся западная цивилизация жаждет дотянуться до него, этого самого европейского из всех российских городов, чтобы потом разрушить его до основания (известны недвусмысленные приказы Гитлера на этот счет)[77].

Что же касается победы России над Наполеоном, то этого могло бы и не случиться без века устойчивого развития России, заданного европейскими реформами Петра. Внутри этого века свершались любопытным эпизоды, вроде захвата Берлина в русско-прусской войне при Елизавете Петровне и домовитого правления немки Екатерины II именно что в русском духе и стиле, без особых внутренних потрясений, но с прирезанием части настоящей Европы (Польши) и колоссальными приобретениями и на западе и на юге страны.

Многочисленные дискуссии на этот счет – во благо или нет – были процессы обучения России у Запада, не могут быть завершены в принципе. Морфология русской истории ясно указывает на известного рода симметрию в присутствии этих начал, западного и восточного (своего собственного) в самом своем существе. Эта дву-ликовость, повернутость России к Западу и к Востоку с равной степенью органичности, часто воспринимается, особенно в Европе, безусловным азиатским лицемерием, желанием ввести в заблуждение.

Это совершенно не так. Само формирование древней Руси как страны равно удаленной от одной и от другой ойкумены происходило таким образом, что и Восток – в виде Орды пришел к ней сам, в впоследствии и Запад был «тут как тут» – в виде литовско-польского нашествия в конце XVI – начале XVII веков, завернув на русскую землю.

И в том и другом случае Русь становилась на самую грань своего органического, самостоятельного существования. Но всякий раз – и в дальнейшем также, как и в этих ключевых для истории России моментах – русский этнос вновь и вновь обретал свою идентичность и успешно справлялся с, казалось, непреодолимыми последствиями иноземного воздействия.

Уже одно это говорит о том, что онтологическая, сущностная ипостась Руси (России) обладает, во-первых, своей крайней устойчивостью, а во-вторых, возможностями быстрого обучения и преодоления трудностей. Таким образом, невозможно не сформулировать два безусловных тезиса: Россия – это и цивилизация и культура, созданные под давлением и воздействием двух мощных сил – восточной и западной. Но также и иное культурно-цивилизационное образование, не похожее на то, что можно было бы обнаружить по правую и левую руку от раскинувшейся на своих громадных просторах России.

Еще одна из особенностей формирования русской цивилизации – это отсутствие ясно определяемых природных, географических границ. Ни горы, ни реки, ни какие-то другие естественные преграды не выступают в качестве объективной основы для определения границ государства. Соединение отдельных княжеств в единое государство, которое произошло при Иване III, не отменило действия этого принципа: границ как не было, так их и не стало. Отсюда постоянные пограничные споры и столкновения с соседями, которые претендовали, как казалось русским, на ту или иную часть их территории.

Поэтому принципом единства, соединения и княжеств, и всех русских людей в государство (ощущение себя единым государством) происходило по внутренним, совершенно не очевидным с точки зрения географии, принципам. «О, Русская Земля!» – этот возглас из «Слова о полку Игореве» очень точно терминологически отражает этот принцип. Земля как родное, обжитое место и пространство, принадлежащее по праву тем, кто ее обрабатывает, и отдавать ее, делиться ею никак нельзя.

Длительная, уже более чем 200-летняя дискуссия о том, какой части света принадлежит Россия и сегодня не потеряло значимости, и об этом мы немало говорим в нашей книге. Но беда – как для верующих отчаянно в Европу и близость ее России (их явное большинство), так и для верующих в необходимость дрейфа на Восток, особенно в наступающий век торжества Китая и китайских идей в глобальном мировом масштабе – заключается в том, что самоопределение России произошло очень давно, еще до начала этих дискуссий, и связано с тем, Россия едина и однородна именно в такого рода двуединстве, которое растворило в себе эти разные (западный и восточный) элементы и присвоила их себе.

Сама полиэтничность России, существующая и поныне, самым убедительным образом доказывает возможность такого рода феномена: расположение ее между двух культурных ойкумен. Творческая воля народа (народов) породила, создала нечто свое, неповторимое, которое получает на все времена определение, наименование – русского.

Ведь и сегодняшние политический и культурный аспекты противостояния России и Запада, в меньшей степени России и Востока – говорит о том, что в сознании, в ментальных структурах культур всего мира слово р у с с к о е звучит и понимается как значительная и самостоятельная часть общечеловеческой культуры, как мир, который в чем-то похож и не похож на цивилизации Запада и Востока, но существующий сам по себе без всякого рода добавок и уточнений. Получить такие права, встать вровень с цивилизациями древности, Нового времени и современности – это, конечно, удел немногих стран и этносов.

Россия, будучи единым многонациональным государством, приобрела себе все права отдельного цивилизационного образования, который необходимо описывать и понимать в силу особой важности пограничного (ключевого) положения России на грани Запада и Востока.

* * *

«Колосс на глиняных ногах» – выражение, которое особенно часто употреблялось и употребляется по отношению к России на Западе, в осовремененных сегодня вариантах. Это апостериори было расхожей формулой многих заезжих интеллектуалов, вроде маркиза де Кюстина, который в своей запрещенной в царской империи и империи советской книге о России в 1842 году, так и обозначил свое восприятие русского государства. Помимо чисто идиоматического содержания, которое приобрело это выражение, оно включало в себя значительную составляющую негативной, насмешливой оценки России. Это предполагало, что Россия – громадная по своим размерам страна, обильная населением, природными богатствами, но все это не подкреплено идеологически и, как правило, плохо управляется.

Такого рода определение всякий раз в ключевых исторических событиях мировой повестки дня опровергалось со стороны России. Худо-бедно, с большими потерями, но Россия демонстрировала неистраченные запасы своей витальности и заставляла признавать свое преимущество в принципиальных разборках на мировой арене.

[507–522]

Но кто же будет прокладывать путь человечеству – Россия, Запад или Китай? Это правильная постановка вопроса, на который даст ответ сама реальная история. Но необходимо иметь в виду, приходя к тезисам после анализа определенного рода заключений, сделанных на основании немалого материала, представленного в данной книге, что существует несколько уровней противоречий между вышеназванными цивилизациями, – и на каждом из них есть свои развилки. Отвечая на данный вопрос просто, безо всяких историософских рассуждений, автор будет исходить, прежде всего, из приоритетов и перспективности действий России в мировом цивилизационном ключе.

Во-первых, самым решительным образом России надо определиться с возвращением к своим культурным и ментальным истокам, включая советский опыт. Это еще, кстати, вопрос, как мировая история посмотрит на этот (советский) отрезок развития России какое-то время спустя. Достаточно часто так бывает, что случайное, как бы маргинальное событие выходит на первый план и преобразует человечество. Это мы в очередной раз говорим о зарождении христианства. Слабая секта, распинаемая на крестах Древнего Рима, одержала безусловную победу не только над древнеримской цивилизацией, но и над всем европейским континентом, породила высочайшую культуру и преобразовала внутренний мир человека. И мы живем до сих пор в пределах христианской культуры. Так что «гравитационность» советской цивилизации ощущается миром до сих пор.

Во-вторых, необходимо образумиться западной цивилизации и увидеть мир в его реальной многосложности и многовекторности. Понять, что у человечества сейчас существует несколько альтернатив развития, и западная линия, к сожалению (или к радости), уже не ведущая. И это, несмотря на то, что сегодняшние культурные и технологические ценности создаются в основном на площадке западной цивилизации. Но это – пока. И когда мы говорим о том, что Запад сейчас культурно влияет на восточные цивилизации, то это временное явление, которое, к тому же, было замечено бдительной коммунистической партией Китая и пресекается во многих случаях по отношению к этой стране. А сегодняшние коронавирусные карантины предоставили ей возможность для реального сокращения контактов с Западом и возвращения к «опоре на собственные силы». Можно прогнозировать, что тоже самое будет и в Индии.

И, в-третьих. Ситуация балансирования России между Западом и Востоком – это промежуточная стадия, после чего наступит время выбора – поворот или на Запад или на Восток. Остаться в истории человечества двуликим Янусом у России уже не получится.

Теоретически существует возможность вернуть России свое духовное доминирование в мире, но для этого необходимо совершить изменения во всем содержании политики в стране – от экономической модели до возрождения прежнего образования. Сила государства не возникает от тактического лавирования в тенетах истории и одержания частных побед. Величие России как цивилизации и заключалось в том, что она никогда не боялась потерпеть поражение на том или ином этапе своего развития, поскольку ментально и исторически была уверена в своем торжестве стратегического порядка. Как говорил Достоевский – на фоне и для всего человечества, не меньше. Именно поэтому родилась великая культура XIX и XX веков – она вся подпитывалась и вырастала на этом стратегическом видении своей особой роли и миссии в глобальном смысле.

Остальные пути провинциального, мелочного, тактического поведения России на мировой арене означает одно – ее поражение. Но в России – и это наша главная ментальная черта – мы никогда не верим в отрицательный исход нашей собственной истории, это не в правилах жизни нашего народа. Автор думает, верит, что так и будет, но для изменения ситуации действовать надо сейчас.

[523–525]

12.3. Крах цивилизаций и слом истории человечества? К постановке вопроса

Историческая ситуация, в которой сегодня находится человечество, носит откровенно критический характер. Изменения совершаются со страшной быстротой, и трансформация форм социальной и экономической жизни происходит каждый день, что становится видно сразу, но – главное, происходит изменение самого содержания существования человека. Собственно, процесс написания книги демонстрирует эту невообразимую изменчивость всей цивилизационной материи, на которую ранее уходили десятилетия, а то и столетия: начиная писать эту книгу (декабрь 2019 года) и ее завершая (сентябрь 2020), ее автор попадал в разные реальности именно что с точки зрения самых больших категорий развития общества[78].

Мы помним тот прогноз о «конце истории», объявленный Ф. Фукуямой, и который был принят на ура цивилизованным человечеством. Фукуяма исходил из представления о том, что мир вступает в глобальную фазу своего развития, которая является своеобразным инвариантом для всех отдельных цивилизаций, и всего лишь вопрос времени, когда они попадут в тот главный тренд, какой был обозначен торжеством технологического и финансового могущества США и всего западного мира. К тому же уход с мировой площадки СССР (русско-советской цивилизации) не оставлял никакой другой альтернативы для человечества. Однако почти сразу после этого что-то пошло не так.

Глобальный постмодернистский период эволюции человечества завершился практически мгновенно. Как вспыхивает сухой стог сена от одной поднесенной к нему спички, так и весь мир постмодерна сгорел в одночасье от «спички» коронавируса. Общемировая пандемия, не будучи даже столь угрожающей по своему размаху и количеству смертей, как печально знаменитая «испанка» 20-х годов XX века, уступая даже сезонным приливам гриппа, стала спусковым крючком к радикальному изменению состояния человечества. Мир внезапно стал другим, вроде бы он остался и глобальным и всеобщим, но прежняя природа цивилизации почти переродилась, и сейчас она начинает искать для себя новые структуры своего будущего воплощения и затвердения в каких-то неизвестных нам формах.

Понятно, что не только коронавирус стал отправной точкой для этих перемен, просто после него все стало понятнее до кристальной ясности – мир уже другой. Но и до этого западная цивилизация вдоволь «повеселилась» в процессе решения последних, как ей казалось, еще не «закрытых» вопросов. Правда, для этого ей пришлось разбомбить часть своей же территории (Югославия), развязать несколько бессмысленных войн на Ближнем Востоке и на севере Африки. Запад убирал с мировой шахматной доски столь ненавистные ему фигуры – Саддама Хусейна, Муаммара Каддафи в Ираке и Ливии, вторгся в Афганистан, повторяя ошибку СССР, которая была губительна для советского государства. Западная цивилизация была твердо, почти непоколебимо уверена, что эти ее шаги уберут последние островки беспорядка и авторитаризма с карты будущего прекрасного глобального мира, но произошло ровно наоборот: объемы хаоса увеличились, не сдерживаемые уже никем громадные массы людей с Ближнего Востока и севера Африки двинулись в сторону самого Запада, в Европу, и все в мире застыло на точке зыбкого равновесия.

Несмотря на прежние противоречия между цивилизациями, какие так и не дошли до стадии «горячего» их столкновения, как предрекали некоторые философы и историки, несмотря на то, что разница между Западом и Востоком, между Севером и Югом, между христианской цивилизацией и исламом, между либеральным образом жизни и авторитарными режимами многих государств третьего мира принимала подчас острый характер в виде военных столкновений, – общемировая система продолжала пониматься именно как система, некое единство. Сейчас все изменилось.

Первая тенденция – очевидна, и она связана с тем, что общемировая цивилизация в процессе распада. Основные тенденции развития ее частей связаны с замыканием в собственных границах и решению своих внутренних задач и конфликтов. Большие конгломераты государств, какие представляли собой как бы определенную надстройку над системой мировой цивилизации – в виде ЕС, НАФТА, АСЕАН, ШОС, ОДКБ и многие другие переживают очевидный кризис своей идентичности и мало-помалу начинают разрушаться. Той системе, какая возникает сейчас на развалах прежней цивилизации, они становятся не нужны.

Как мы неоднократно отмечали в нашей работе, основой цивилизации в ее прежнем виде и тех разнообразных формах, в каких цивилизация реализовывалась в разных регионах и государствах, была своеобразная (для каждого типа цивилизации) культура (понимаемая крайне широко – от религии, исторического сознания, просвещения и т. д. до изощренных форм искусства) и сформировавшаяся на ее базе уникальная ментальность, отражавшая особенности адаптации реальности к устойчивым структурам цивилизационного устройства общества через психологию и когнитнивные черты человека. Именно эта «пирамида»: ментальность-культура-конкретная цивилизация и составляла основу системы прежней (при всем разнообразии определяющихся форм в истории человечества) всемирной цивилизации.

Этапы, содержание, участники, оригинальность практической реализации тех или иных форм цивилизации на разных континентах, у разных этносов, связанные с этим неповторимые черты их внутреннего наполнения в виде культуры, оформление концепций человека, идеалов его жизнедеятельности, конкретные исторические события вылепляли и уникальные ментальные миры, в своем разнообразии ставшие истинной копилкой культурно-генетического разнообразия разумной жизни на земле. Они «снимали» (в философском смысле) различие расовых, языковых, когнитивных черт, присущих каждой цивилизации, интегрировали «конкретное» во «всеобщее», национальное во всемирное.

Общее ушло и почти умерло в том конгломерате фантастического богатства людских индивидуальностей, их творческого полета, фантазии, дерзости мысли в пределах прежней культуры. Сегодня новым, скрепляющим возможное единство человечества элементом стала виртуальная (цифровая) реальность, объемы разнообразных данных, какие приобрели характер «новой материи», позволяющей строить из нее совершенно иную культуру и формировать на ее базе неизвестный нам тип человека. С иным сознанием, иной психологией, иными идеальными представлениями, иными внутренними мотивировками, безусловно, атеистического, предельно индивидуализированного рода.

Совершенно очевидно, что в данный момент совершается процесс приостановки эволюции самого человека в его биолого-социальной природе: появляются иные параметры исчисления его «человечности» (если таковые еще будут нужны, добавим в скобках). Ведь не надо забывать, что рядом с таким видоизмененным человеком будет развиваться искусственный интеллект, который весьма быстро обнаружит всякого рода зияния и неполадки в «человеческом» отношении к жизни и будет претендовать на занимаемое человеком место.

Но и это не самое страшное. Такого рода процесс преобразования человечества и крах прежних цивилизационных форм жизни неизбежно будет сопровождаться массовым сопротивлением значительной части населения земли, находящегося в пределах прежней культуры и не желающего переходить в «дивный прекрасный» мир информационных сетей, искусственного интеллекта и победившей цифры. То «восстание» против машин, какое уже переживала, по крайней мере, европейская культура на заре развития капитализма, неотменяемо и в этом случае. Победа цифры неизбежна, но вопрос – какой ценой и кто ее будет оплачивать?

Есть еще одна, крайне серьезная опасность, какую нельзя не учитывать, экстраполируя все эти вещи на ближайшую перспективу: это уязвимость человека и мира в новой реальности. Если для создания атомного оружия нужна была вся мощь развитого государства, наличие квалифицированных кадров, культурной инфраструктуры, то в ситуации глобального проникновения идей, вездесущего интернета (информационных сетей) во все поры социального организма, практически во все формы индивидуальной жизни человека, невозможно отследить и успешно противодействовать вредоносным программам[79], получению информации о биологическом и химическом оружии, о бактериологических опасностях, о возможном вмешательстве в геном человека, в его биологический код независимо от желания и воли самого индивида. Эти процессы могут совершаться как государством, контролирующим громадные базы данных, в том числе связанных с каждым персональным человеком, с его частной жизнью и их корректировать, изменять без ведома человека, исходя из, якобы, как «блага государства», так и отдельной группы лиц. Это смогут делать злоумышленники, террористы, рядящиеся в одежды «новых евгеников» (или группы особых людей, какие хотят изменить человеческую природу). Последствия такого рода процессов просто-напросто непредсказуемы, и они могут убить в самом прямом смысле человечество гораздо быстрее, чем любая атомная бомба.

Картина мира изменилась: вместо помещенного в ее центр человека, понимаемого как некая идеальная цель разумной жизни на земле, на его месте устраивается, все более и более уверенно, всемогущая «цифра». За этой метафорой стоят громадные базы данных, всевозможной информации, разнообразных программ, регулирующих жизнь человека, определяющих его возможности, права и свободы. Человек сдвигается на периферию жизни и становится реальным придатком искусственного интеллекта, какой будет регулировать практически все аспекты его жизни – от здоровья, продолжительности существования до выбора профессии, места жительства и многого другого.

Автор не изощряется в фантазиях по аналогии с Оруэллом, он просто позволяет себе несколько экстраполировать те тенденции, какие уже обозначились в современном обществе. То, будущее, состояние человеческого сообщества уже нельзя будет назвать цивилизацией, так как мы твердо знаем, что в ее основе всегда лежит совокупность культурных ценностей разного рода и свобода индивидуального выбора человека. Поэтому-то необходимо говорить не о конце истории как таковой, – в том или ином виде она будет продолжена человечеством, но о конце цивилизации в ее прежнем антропологически-ценностном виде.

«Восстание» против «цифры», о котором мы говорим, почти неизбежно, так как человек пока еще полон теми ментальными мирами, какие формировались в течение тысячелетий и столетий и составляют основу его идентичности. С новой формой цивилизации информационного типа будет бороться не человек, но его ментальность, самое дорогое, что у него есть, так как она концентрирует в себе культурную и национальную память, веру, любовь (в самом широком смысле этого великого слова), красоту, творчество, свободу, наконец.

Если великие цивилизации прошлого вырастали на идеях, какие формировались в сознании жрецов, колдунов, мудрецов, юродивых в своем первоначальном примитивном виде, а далее – при усилиях появившихся первых философов, созерцателей, религиозных пророков (дальнейшая линия идеального творчества человека нами неоднократно описывалась в данной книге), то сегодня этого почти нет – предполагаемого набора идей, развернутых предположений, теорий, концепций того, как может существовать мир, в котором господствует и повелевает цифра. Поэтому нам предстоит сумбурная эмпирическая деятельность в этом направлении. Причем первым помощником человека станет сам искусственный интеллект, суперкомпьютеры, сложнейшие программы, воссоздающие весь интерфейс взаимодействия человека и окружающей его действительности во всей полноте.

* * *

Отмененная биологическая эволюция человека будет замещаться изменениями в социальной природе человека. Самое очевидное, и что выйдет на поверхность жизни, – это то, что будет отменен индивидуальный филогенез развития человека. Собственный опыт проживания жизни, накопления культурных и социальных ценностей будет заменен мгновенным усваиванием (по существу – прикрепленностью человека к тем или иным информационным социальным платформам) той информации, какая будет определяться нахождением человека в социальных сетях и в целом в информационной паутине. Последовательное, связанное с изменением когнитивных навыков, привычек, с созданием устойчивых психологических и ментальных структур личности, включающих максимально возможное разнообразие культурных и духовных факторов, формул, идеалов, что в итоге ранее приводило к формированию неповторимой человеческой личности, будет сменяться соединенностью с той или иной выбранной социальной сетью, какая и будет предоставлять уже подобранные для данного субъекта контакты, точки зрения, суждения, информацию, какую необходимо будет, по сути, всего лишь подтверждать нажатием «клика» позитивности (или отрицания, что для сети одно и то же).

Таким образом, структура нового существования человека, а, по существу, ментальная и интеллектуальная тюрьма для индивида уже создана, и вопрос о свободе выбора, об индивидуальных предпочтениях остается некой утопической проекцией для чрезвычайно малой, избранной группы людей, управляющей платформами «больших данных» и контролирующей написание соответствующих программ. Вдобавок – контролирующей и регулирующей развитие искусственного интеллекта.

Конечно, встает вопрос о выживаемости того или иного типа цивилизации (какие были перечислены и проанализированы в нашей книге) в современных условиях. И здесь, как ни странно, преимущество получают те культуры, какие изначально ориентировались на тип сознания, не особенно логизированный, не «зачарованный» возможностью все понять и объяснить до конца при помощи мыслительных процедур, «цифры», компьютера. Здесь свои преимущества получают русская культура и русская цивилизация. Продолжают в этом случае действовать те же самые формулы Достоевского, которые лежат в основе русской мысли вообще: «Полюбить жизнь прежде логики» и «Если мне докажут, что Христос вне истины, то я останусь с Христом, нежели с истиной».

[525–531]

Задача новых поколений русских людей, живущих в двадцать первом веке, не только обнаружить для себя (для каждого персонально) ту сохранившуюся сокровенную Россию, какая находится в основе всего, чем мы владеем, что мы любим и ради чего живем, но и продолжить ее (Россию) в живом участливом отношении к миру, в котором не пропадет ни русское чувство любви к другому человеку, ни трепетное отношение к родной стороне и природе, ни сохранение идеалов, которые поколениями развивались в культуре и нашли блистательное выражение в шедеврах наших главных классиков, ни наше русское «боление» за все человечество. Необходимо сохранить все эти черты и свойства, какие и составляют своеобразие русской цивилизации сегодня. И вопрос не в том, как все это можно назвать – культурой ли, цивилизацией ли? Мы-то, русские люди, знаем, что нас поддерживает и согревает на протяжении всей нашей жизни – рационально трудно объяснимое и поэтому тяжело воспринимаемое представителями других народов чувство необъяснимой привязанности и любви к своей природе, своему народу, своей религии, культуре, к своему отечеству, в конце концов, со всеми его бедами, заблуждениями и страданиями. Сохранив эти чувства, мы не только не потеряем Россию и русскую цивилизацию, но разовьем их дальше и передадим в сохранности другим русским людям, какие с надеждой ждут нас впереди.

[858–859]