Храмовый раб

— Ты, негодяй, куда дел деньги? — спросил судья Римуша.

— Проиграл в кости, — поник тот. — Пощадите, господин. Я возмещу украденное.

— Ну что же. Все стало ясно, и я оглашаю приговор. За воровство у храма великого Иншушинака, лжесвидетельство и ложную клятву именем богов, приговор-смерть. Судья повернулся к присяжным:

— Ваше мнение, уважаемые?

— На кол его!

— Нет, уже казнили так недавно.

— Сжечь!

— Разорвать на части!

Последняя идея пришлась по душе большинству. Глашатай вышел на возвышение и заорал:

— Волей великого и справедливого судьи Темпти-Шилхака, глаз и голоса нашего великого царя Шутрук-Наххунте, второго этим именем, умножителя государства, владеющего троном Элама, наследника царства в Эламе, любимого слуги богов Хумпана и Иншушинака, присутствующий тут Римуш признан виновным в воровстве, богохульстве и клятвопреступлении. Он будет разорван быками на части завтра на закате. Имущество будет конфисковано, а семья продана в рабство. Деньги будут переданы храму в счет убытков. Суд окончен.

Оглашенный приговор вызвал немалое возбуждение. Судя по болтовне горожан, тут уже давно никого не разрывали на части, и это зрелище было сравнимо с финалом чемпионата мира по футболу для Макса. Возбужденные толпы валили по улицам и, бурно жестикулируя, обсуждали произошедшее. Определенно, завтра ожидался аншлаг.

Вернувшись домой, Макс подкатил к поварихе. Умильно глядя в глаза и наделав ей комплиментов, он выпросил вторую порцию каши. Доев, решился спросить:

— Тетушка, скажи, как тут обстоит дело с девушками. А то я парень молодой, надо иногда Иштар чтить. А порядков ваших не знаю.

— Вот бедолага. Да тут все просто. Идешь в храм Иштар, даешь деньги и берешь понравившуюся женщину. Но красивых быстро разбирают. В основном некрасивые сидят и ждут, когда смогут службу богине сослужить. Кое-кто годами сидит. Если видишь, что женщина глазами стреляет, берегись. Эти шлюхи путают служение богине и свой чес между ног. Подцепишь болезнь такую, что нос провалится. Или мочиться через боль будешь.

То, что тут был сифилис и гонорея, стало для Макса ударом. Отважные попаданцы трахали эльфийских принцесс целыми табунами. Но, видно, у тех к сифилису был врожденный иммунитет.

— Бери ту, что голову опускает и на мужчин не смотрит. Это верная жена. Она богине службу сослужит и мужу навсегда верна будет.

— А бесплатно можно? — спросил Макс. — Тут негусто платят, с серебром туго. В смысле совсем не платят.

— Ну подружку себе заведи из рабынь, — сказала повариха.

— Тьфу ты, — ругнулся Макс, — как я сразу не догадался?

— Свободных женщин берегись. Лишишь кого девственности, казнят. Поймают с мужней женой, казнят обоих.

— Это я удачно зашел, — подумал Макс, — ни фига себе тут нюансы всплывают.

Следующим вечером народ валом валил в сторону центральной площади. Плоские крыши окрестных домов были усыпаны зрителями. Макс всерьез подозревал, что хозяева туда билеты продавали. Сама площадь была запружена народом, и только в центре стражники расчистили пятак, на котором стояли флегматичные быки и что-то задумчиво жевали. Макс кое-как пробился через толпу, сопровождая эну Хутрана, место которого было в первом ряду. Минут через двадцать на площадь вывели понурого Римуша со связанными руками и уложили его на землю. Короткая попытка вырваться с его стороны была пресечена многоопытным персоналом. Руки и ноги были зафиксированы веревочными петлями, которые были привязаны к самым обычным хомутам на шее быков. Погонщики подтянули животных за поводья, и Римуш оторвался от земли, как в каком-то аттракционе. На возвышение поднялся глашатай и заорал:

— Волей великого и справедливого судьи Темпти-Шилхака, глаз и голоса нашего великого царя Шутрук-Наххунте, второго этим именем, умножителя государства, владеющего троном Элама, наследника царства в Эламе, любимого слуги богов Хумпана и Иншушинака, присутствующий тут Римуш признан виновным в воровстве, богохульстве и клятвопреступлении. Он будет казнен на ваших глазах. И пусть каждый вор знает, что его настигнет правосудие.

После этого быков двинули вперед и остановили. Палачи явно знали толк в работе и портить шоу не хотели. Римуш напрягся, лицо его побагровело, но он не издал ни звука. Быков снова двинули вперед, раздался отчетливый хруст и Римуш заорал от боли. Толпа пришла в возбуждение и заулюлюкала. Макс стоял бледный, как полотно, но не отрывал глаз от жуткого зрелища. Быков снова двинули немного вперед, причем последним это явно не нравилось, так как идти было невозможно. Снова раздался хруст выворачиваемых из суставов костей, а руки и ноги Римуша, перетянутые веревками, приняли синюшный оттенок. Истошные крики перешли в хрип. Глаза Римуша закатились, и он потерял сознание. По знаку палача быков остановили, и тело бедняги опустилось на землю. Палач проверил веревки, кое-где завязал дополнительные узлы и вылил на Римуша ведро воды. Потом помахал у него перед носом чем-то вонючим, приводя в сознание. Прозвучала команда, и быки снова натянули вожжи. На руках и ногах Римуша под веревками лопнула кожа и из ран начала сочиться кровь, моментально впитываясь сухой землей. Кричать он уже не мог, только стонал и негромко выл от чудовищной боли, раз за разом впадая в спасительное забытье. Но палач на Востоке — это художник с большой буквы. Жестокость законов, обилие преступников и ничтожная стоимость человеческой жизни давали этим людям огромный опыт и высочайший профессионализм. Поэтому так же раз за разом несчастного приводили в чувство и казнь продолжалась. Примерно через час, тонко уловив настроение толпы, точнее начальственной ее части, палач начал закругляться. Поскольку Римуш был мужчина на редкость сильный, разорвать его не получалось. Поэтому палач большим и острым, как бритва, ножом сделал надрезы в районе плечевых и тазобедренных суставов и дал новую команду погонщикам быков, чтобы тянули изо всех сил. С противным треском оторвалась левая рука, а из подмышки пульсирующей струей полилась кровь. Палач поднял оторванную руку над головой, явно рисуясь. Толпа пришла в исступление. Буквально через минуту оторвалась правая рука, а потом и нога.

Макс оторопело смотрел на кровавое месиво, которое совсем недавно было сильным как бык, наглым мужиком, который ел, пил, любил, строил планы на жизнь, как и все вокруг. А теперь мерзкие крупные мухи начинали слетаться на лужи его крови, чернеющие на утоптанной земле.

— Правосудие свершилось. Вор наказан. Слава справедливому судье Темпти-Шилкаху!

Макс не помнил, как он дошел домой и провалился в сон. Ужинать в этот день он не стал.

Глава 7, где Макс узнает вкус популярности

Следующие недели пролетели, как одно мгновение. Был сезон сбора урожая, Макс принимал ячмень и пшеницу, пересчитывал и сдавал на склад новому хранителю зерна, который посматривал на него с плохо скрываемым ужасом. Периодически завскладом теребил амулет на шее и что-то шептал, отгоняя злых духов.

Макс хорошо усвоил сказанное эну Нибиру, и периодически произносил что-то вроде:

— О великий Хумпан, помоги мне. — Или:

— Клянусь Великой Богиней Матерью! — Ну или аналогичную ересь. Так как количество богов и божков приближалось к четырем десяткам, Макс находил какое-то извращенное удовольствие в упоминании их всех к месту и не к месту, вызывая немалое уважение местных, которые, говоря, по правде, в теологии волокли слабо. На то жрецы были. А употребление слова Иншушинак вызывало у него просто лингвистический оргазм. Макс всерьез подозревал, что местные имена придумали логопеды для лечения особо запущенных случаев. Так, например, высшее начальство на самом деле звали эну Нибиру-Унташ-Лагамар. Но этот ужас произносился только в особо торжественных случаях, так как в повседневной жизни использовать такое было просто невозможно. Макс периодически представлял себе картину из семейной жизни:

— Нибиру-Унташ-Лагамар, вынеси мусор. Или:

— Нибиру-Унташ-Лагамар, почему снова приперся пьяный, скотина? Или:

— Нибиру-Унташ-Лагамар, трахни меня посильнее!

Кстати, это была реальность. Нравы за рамками уголовного кодекса оказались довольно свободными, и многие религиозные практики были основаны на сексе. Макс подумывал, что это делалось для увеличения количества прихожан. Свои сексуальные проблемы Макс решил довольно быстро. Он обнаружил целый цех с ткачихами, укомплектованный сотней баб на любой вкус, цвет, размер и возраст. С его навыками жителя двадцать первого века охмурить местную метелку оказалось легче легкого. Достаточно было сказать:

— Ты красива, как полная луна. — И предложить кусок лепешки. Бабы, непривычные к таким куртуазностям, млели и сами волокли его на ближайший тростник. Постепенно, слухи о его манерах приняли характер пожара в джунглях, и дело стало доходить до того, что лепешку стали предлагать уже Максу. А тот, войдя во вкус, в комплиментах не повторялся, что привело баб в полнейшее исступление. Замученные кропотливой многочасовой работой женщины, из ухаживаний знали только щипки за задницу, а некоторым не доставалось и этого знака внимания. Поэтому, каждый выдуманный для новой пассии комплимент повторялся последней на всех углах, и носился гордо, как орден Ленина передовой дояркой. Бабы, не отмеченные таким знаком отличия, чувствовали себя ущемленными, и начинали интриговать, стараясь очернить более удачливых соперниц. В результате личная жизнь Макса приняла более напряженный, чем ему хотелось бы характер, так как женское общество, во избежание кровопролития, самоорганизовалось и установило жесткую сексуальную диктатуру. Макса в прямом смысле трахали каждую ночь по очереди, которую установили сами дамы. Все его попытки проявить инициативу были предельно жестко пресечены, и женщины шарахались от него, как от чумы. Он никак не мог понять, как ежедневный секс сочетается с ужасом в глазах понравившейся ему девчонки, с которой он уже, вдобавок, спал, но потом узнал, что для нарушившей очередность было предусмотрено выдирание волос и коллективные побои. По какой-то странной причине ткацкий цех считал его своей собственностью, что почти привело к открытию военных действий со стороны поварих и храмовых танцовщиц, которых тоже было немало. Но бабы и тут договорились, и жизнь Макса разнообразилась до предела. Задницей почувствовав возможный масштаб проблем, он закрыл прием для претенденток без презерватива, который тут знали с незапамятных времен и изготавливали из кишок барана. Поголовье баранов в окрестностях стало стремительно сокращаться.

Наступило шаткое равновесие. Работа по специальности, усиленная кормежка и непрерывный сексуальный марафон. Великая Мать и богиня Иштар с восторгом взирали с небес на его подвиги на религиозной почве, и благословляли урожаи зерновых с удвоенной силой.

Но Макс, будучи человеком молодым и неопытным, снова недооценил масштаб проблем. И вновь над его головой сгустились тучи, но уже совсем по другой причине. Местные дамы, с сильно задранной самооценкой, стали отказывать привычным ухажерам из говночистов и землекопов, что привело к гормональной интоксикации последних. Поскольку совсем уж тупых было немного, источник проблем был найден довольно быстро. В рабском бараке Макс считался жополизом и выскочкой, поэтому коллективная мысль устроить ему темную была принята с нескрываемым восторгом.

Как-то вечером Макс, возвращаясь к себе, встретил группу угрюмых бывших коллег по вывозу верблюжьего навоза и почувствовал грядущие неприятности.

— Эй, мужики, вы чего? — попытался наладить диалог Макс.

Вместо ответа ему прилетело в ухо, потом в челюсть, а потом он перестал фиксировать удары. Как-то резко стало не до того. Изрядно поколотив его, бывшие коллеги ушли в барак, плюнув на прощание в лежащее тело. Минут через десять Макс, очнувшись и приоткрыв один незаплывший глаз, оценил обстановку и, кряхтя, поковылял в сторону любимой подстилки. Рухнув на нее, попытался заснуть. Очередная счастливица, увидев, что вместо законного секса получила этакую радость, с ревом парохода в тумане помчала на кухню за холодной водой и местными мазями.

Сам того не зная, Макс поставил все немалое храмовое хозяйство на грань бунта. Поварихи демонстративно плевали в кашу провинившимся. Говночисты и землекопы при виде Макса показывали известный всем жест, заключавшийся в поперечном движении ладони по горлу. В общем, все было так плохо, что вышло на уровень самого эну Нибиру-Унташ-Лагамара.

В том же самом кабинете, опустив головы вниз, стоял эну Халти и получал законный нагоняй. Высокое начальство ело его глазами и держало паузу. По спине Эну Халти текла предательская струйка пота, создавая самое мерзкое ощущение.

— Как ты мог это допустить? — соизволил спросить эну Нибиру.

— Простите, господин. Мне и в голову не могло прийти, что этот мальчишка превратит всех женщин в своих наложниц. Я ведь даже радовался сначала, господин.

— Радовался? Чему?

— Наши ткани стали пользоваться просто безумным спросом. Фактически, мы продали все запасы, а купцы заказали больше, чем мы можем сделать за год. И готовы платить вдвое.

— Почему???

— Наши златошвейки стали делать такие узоры, каких мы никогда в жизни от них получить не могли. Это что-то невероятное, господин. Я специально разбирался в этом. Этот пацан переспал с сорокалетней вдовой и сказал ей, что ее глаза достойны Иштар, а та на следующий день соткала платок с птицей немыслимой красоты, который мы потом продали вавилонскому купцу по весу в серебре. Таких случаев было много, господин. Одной он сказал, что ее лицо, как полная луна. Другой, что за ее улыбку подерутся боги. Третьей, что ее брови, как крылья волшебной птицы. И он ни разу не повторился. Бабы просто сошли с ума, господин, а я упустил ситуацию. Прошу простить меня.

— Зачем он спал с сорокалетней вдовой? — спросил совершенно сбитый с толку эну Нибиру, — ему молодых мало?

— Да его уже особо не спрашивают, господин. Бабы все решили за него. А на прочих мужиков не обращают внимания или требуют такого же обращения. Те, конечно, так не умеют, и начали звереть. Нашего раба избили, бабы злятся, и вся ситуация может взорваться в любой момент.

— Мардук, помоги мне, — простонал эну Нибиру. — Я мог догадаться, что от этого раба будут неприятности. Как он справляется с работой, Халти?

— Выше всяких похвал, господин. Мы не понимаем, как он это делает, но хранитель может отчитаться не то, что за каждый мешок, а за каждое зернышко. Он дико боится этого парня, помня участь Римуша.

— Может, евнухом его сделать? — задумчиво сказал эну Нибиру, — это решило бы все вопросы.

— Простите, господин, прошу не делать этого. Ткачихи, поварихи и танцовщицы стоят за него горой. Мы просто можем не справиться с ситуацией.

— Тогда отошли его.

— Куда, господин?

— В храмовую школу, пусть учится. Грамотный раб стоит примерно в пятьдесят раз дороже неграмотного. Будет создавать проблемы, продадим в Ассирию и кастрируем на прощание. На знание математики это не повлияет.

Самым страшным для Макса в этой ситуации было то, что с чувством юмора у жрецов высшего звена было плоховато. Евнухи в Месопотамии были делом обычным, а некоторые должности занимали только они. Поэтому возможность лишиться мужского естества повисла над Максом, как Дамоклов меч. Но, к счастью, он пока об этом не подозревал.

Глава 8, где Макс узнает, почему в часе шестьдесят минут

Как-то раз, эну Халти вместо того, чтобы послать Макса считать зерно, отвел его на другой конец города в храмовую школу. На прощание жрец сказал ему:

— Слушай во все уши и смотри во все глаза. Тогда, может быть, твоя жизнь изменится к лучшему. А если будешь молиться Иштар с прежним рвением, то твоя жизнь тоже изменится, но к худшему. И Халти сделал характерный жест двумя пальцами, имитируя ножницы. Макс похолодел.

— Да что ж такое? Не трахаешься-плохо, трахаешься-тоже плохо. Ну что за гадская жизнь? — грустно подумал он.

Эну Халти передал его главе школы, который, в свою очередь, позвал старшего раба, который, в свою очередь, скупо улыбаясь, вручил Максу метлу и отправил его убирать территорию и классы. Местность была пустынная, песка ветер приносил много, а жрецы любили чистоту.

Так началась новая жизнь Макса. Он убирал классы, прислуживал за обедом и сидел за спинами учеников, выполняя роль «подай-принеси». Считая себя очень продвинутым, парень пришел в полное недоумение, когда узнал, что местная математика основана на шестидесятиричной системе, отчего у него случился натуральный заворот мозга. Зато теперь он понял, почему в часе шестьдесят минут, а в круге триста шестьдесят градусов. Древние вавилоняне постарались, а потом всем лениво менять было. Все было кратно трем, двенадцати и шестидесяти, что было очень странно для человека, привычного к десяткам и сотням. Тем не менее, местные грамотеи умудрялись умножать, делить, возводить в степень и извлекать корни. Более того, они тут квадратные уравнения решали. Если бы Макс был настоящим попаданцем, то, сковав булатный клинок и отоварив всех местных эльфийских принцесс, он непременно, по законам жанра, должен был бы внедрить десятеричную систему на основе арабских цифр. Ибо так единственно верно. Но наш герой давно уже жил реальной жизнью и понимал, что выдавливать клинышки на мокрой глиняной табличке гораздо удобнее, чем попробовать что-то написать на ней. Тем более, что бумаги и чернил тут в помине не было, а глины как раз было завались. Ну и на десерт, письменность и науку вообще, людям даровал великий бог Энки, а потому попытка пошатнуть основы тянула на обвинение в богохульстве. А тут почти все статьи уголовного кодекса заканчивались словами «он должен быть убит». Причем казней было около тридцати видов, и они назначались, исходя из настроения судьи и потребностей горожан в шоу. Что самое странное, так это то, что за взлом чужой двери казнили, а за убийство крестьянина — штрафовали. Ну и правило «око за око» и «зуб за зуб» было не красивой фразой из Библии, а прямой цитатой из законов царя Хаммурапи, которые тут копировали все, кому не лень, признавая за эталон мудрости. Авторитет этих законов был так высок, что в одном из походов эламиты утащили из Вавилона черный камень с клинописным сводом в Сузы, где его позже откопали археологи и выставили в Лувре (вниз по лестнице и налево до конца, если кому нужно почитать в оригинале). С эламской письменностью было понятней. Она была слоговой, и всего в ней было около ста сорока знаков. Средний аншанский шкет осиливал эту науку за четыре года, а потом лихо тыкая палочкой в мокрую глину, давал повод мамке гордиться продвинутым сынулей. Ибо знание грамоты тут было покруче, чем красивая прическа. Это был билет в сытую жизнь. Данную несложную истину Макс понял мгновенно, как понял из загадочных слов Халти, что его сюда не сослали полы мести, а дали реальный шанс. Поскольку посадить за парту (тут не было парт) взрослого лба с рабской прической рядом с детьми уважаемых горожан было немыслимо, ему пришлось крутиться самому. Весь свой крошечный досуг Макс тратил на повторение увиденного, и месяцев через шесть он осилил местный алфавит и уже мог что-то накарябать на глиняной табличке, тыча в нее стилусом. Благо грамматики как таковой, запятых и деепричастных оборотов тут вообще не было. К мелочам никто не придирался, написано понятно, и ладно.

Еще одним фактом, убедившим Макса в том, что рождение в двадцать первом веке не делает его автоматически умным, было знание языков. Какой-нибудь наемник-перс, вроде знакомого ему Ахемена, помимо родного наречия обязательно знал эламский и аккадский язык, на котором говорило все Междуречье. Аншанский купец, водивший караваны, вдобавок к этим двум, говорил на арамейском (языке Христа), языке урартов (предков армян) и индусов-дравидов с юга современного Пакистана. Все это человеку, закончившему среднюю российскую школу, где за десять лет можно было выучить только фразу «Ландон из зе кэпитал оф грейт Британ», понижало самооценку до уровня плинтуса.

И Макс старался. Старался изо всех своих невеликих сил. Четырехлетнее пинание на факультете политологии он теперь вспоминал, как один непрерывный праздник, впрочем, как и все свое прошлое существование. Тут была простая и понятная жизнь с практически полным отсутствием социальных лифтов. Выбиться в высшее общество обычному человеку можно было только немыслимым чудом. Например, спасти царя в бою. Ну а что, это же обычное дело. Вопрос был только в том, как вообще рядом с царем оказаться. Стать кем-то заметным в местной иерархии можно было только по наследству, принадлежа к определенным семьям, которые шли к своему статусу столетиями, опутывая друг друга сетью родственных связей. Макс много раз вспоминал прочитанные книжки про попаданцев, которые, провалившись в незнакомую вселенную, тут же получали бонусом знание языка, а если вселенная была магическая, то и нехилые способности к волшебству. Ну, или сразу же становились великими воинами и полководцами, завоевывая континенты, будучи до этого прыщавыми задротами восьмидесятого уровня. Все это, в текущих реалиях жизни жесткого сословного общества, казалось таким абсурдом, что становилось тошно. Пока что из серой массы рабов-говночистов его выделило только знание четырех правил арифметики, что в общем-то для той среды считалось чем-то из ряда вон выходящим. Именно свои невеликие познания в математике и способность быстро считать в уме и в столбик, наш парень и собирался монетизировать по максимуму. Вцепившись в предоставленную возможность намертво, он грыз гранит науки, как одержимый.

Разнообразия в эту жизнь добавляли храмовые танцовщицы, которые изредка с гастролями курсировали по городу (а того города было два километра наискосок) и забегали скрасить его досуг, получая в награду умопомрачительные эпитеты. Благо кругозор Макса сильно расширился благодаря получаемому образованию. Однажды он выдавил клинописью фразу на маленьком глиняном медальоне с дырочкой и обжег его в печи. На медальоне было написано: «Твои груди достойны богини Манзат». Получив такой подарок, танцовщица кончила еще до начала основной программы, понимая, что ее авторитет среди храмового бабья будет теперь недосягаем. В храме были дамы, отмеченные единожды комплиментом Макса и отмеченные комплиментом два раза. Дважды носители комплимента считали себя высшей кастой, и владелиц единственной фразы, подчеркивающих женскую исключительность, за людей не считали. Выданный письменный сертификат, да еще и существующий в единственном экземпляре, приравнивал его носителя к статусу кавалера ордена Победы в СССР, с соответствующим почетом и лютой завистью. Поэтому Макс сделал еще десяток подобных, понимая, что все равно не отвертеться. И вскоре его сексуальная жизнь стала если не более интенсивной, то более разнообразной, так как храмовые танцовщицы были молодыми, симпатичными, а искусству любви их учили с детства, как особому религиозному таинству. Среди них пошел слух, что медальон дают не всем, а особо отличившимся, и девчонки старались, как могли.

В редкие минуты отдыха Макс думал, как ему вырваться из рабского состояния. Да, он уже привык быть вещью, но душа не принимала и не могла этого принять. Человек из общества, где рабство было пережитком каких-то немыслимо древних времен, не мог смириться со своей участью. Он не понимал, чем он хуже людей, идущих по улице мимо, или тех же учеников на глиняных скамьях. Почему он должен молчать, когда его оскорбляют? Почему должен по щелчку пальцев подносить воду или мять глину для занятий?

Макс пытался досконально выяснить, как устроена жизнь вокруг, чтобы понять те возможности, которые ему доступны. И вот, что он понял: высшая воинская аристократия и жрецы передавали должности по наследству, их круг был замкнут, и попасть в него было невозможно. Связано это было с семейным владением землей и воинской повинностью. Занавес.

Следующим классом ниже были различного рода финансисты, ростовщики, купцы-караванщики, владельцы крупных мастерских, строители, состоятельные крестьяне, лавочники. Это был так называемый слой свободных мужей- авилумов. Попасть туда чужестранцу было невозможно. Занавес.

Ниже шла всякая шелупонь- кирпичники, ткачи, рыбаки, общинные крестьяне-арендаторы, кузнецы, каменотесы, кожевенники и так далее. Этих назвали мушкенами, неполноправными. Еще ниже-рабы. Для мушкена, особенно для его ребенка в неурожайный год, попасть в рабство было просто раз плюнуть. В жизни рабов были свои нюансы. Далеко не все верблюжье дерьмо собирали. Были рабы-купцы, рабы-врачи, рабы-подрядчики. Они платили оброк и могли жить богато, хотя их собственность считалась собственностью хозяина. Такую возможность Макс, будучи реалистом, для себя не исключал и держал про запас. Теоретически, выкуп из рабства или освобождение были возможны, и это сопровождалось ритуальным бритьем головы при свидетелях. То, что полагалось парикмахеру за незаконное бритье башки рабу, и так было понятно. Могли и деревянной пилой пополам перепилить.

Еще одной возможностью было сбежать к персам в Загросские горы. Там жили люди простые и суровые. Пасли баранов, нанимались в армию и, блин!!!! ловили рабов и продавали тем же эламитам. Занавес.

Мозг Макса кипел, как электрический чайник. И только очередная смешливая девчонка из храма, забежавшая перепихнуться, снимала накопившееся умственное напряжение.

Макс понял твердо только одно. Для того, чтобы круто изменилась его жизнь, нужно, чтобы круто изменилась жизнь окружающих. И не факт, что в лучшую сторону. И грандиозный шухер не заставил себя ждать.

Глава 9, где Макс узнает, что врачам хреново жилось не только на его исторической родине

— Слушайте, люди, и не говорите, что не слышали, — надрывался глашатай на площади. Безбожный царь Ассирии Синаххериб, да будет проклято его имя в веках, и пусть злые демоны пожрут его черную душу, пошел войной со всей силой своей на наше светлое царство, находящееся под сенью богов. Наш великий царь Шутрук-Наххунте, второй этим именем, умножитель государства, владеющий троном Элама, наследник царства в Эламе, любимый слуга богов Хумпана и Иншушинака, объявляет о своей воле: всем крестьянам дополнительно сдать по десять шиклу зерна, всем мушкенам-горожанам — заплатить по полтора сикля серебра. Всем авилумам — по пять сиклей. Воинам, имеющим земельный надел, явиться с оружием к Адда своих областей. Свободным мужам-организовать ополчение и охрану городов. Знатным людям со своими отрядами тоже прибыть к Адда своих областей незамедлительно. Всем Адда с войсками прибыть к столице не позднее первого дня месяца Айяру.

Если перевести эту белиберду на понятный язык, в стране вводился специальный военный налог. Крестьяне должны были сдать по мешку зерна, полноправные горожане- чуть больше сорока граммов серебра, бедняки — по двенадцать. Воины, помещенные для прокорма на собственные участки земли, должны были в полном вооружении прибыть к точке сбора. Знать должна была прислать свои отряды. Ну а наместнику провинции нужно было собрать войска и доставить их к столице с едой и другими припасами примерно через месяц. Учитывая, что до столицы было около шестисот километров по прямой, задача принимала совершенно нереальный характер. Сузы были на крайнем севере страны, а Аншан- практически на самом юге. Средний переход самой квалифицированной армии античности-Римской, был двадцать пять километров в день. Идти в таком темпе целый месяц было невозможно. Мозоли и боевой понос выкосили бы половину личного состава, и к месту битвы дошла бы инвалидная команда. Это понимали все и чесали репу, как сделать выбор между плохим и очень плохим. Загадочные слова «со всей силой своей» означали, что на войну явился не только гвардейский корпус, называемый «царский отряд», но и личные армии ассирийской аристократии, а это было очень и очень скверно. С одной стороны, явный идиотизм приказа означал, что дела совсем плохи, с другой стороны, для наместника неявка на войну означала перспективу украсить собой тупой кол, специально изготовленный, чтобы пациент не истек кровью сразу и успел осознать всю степень неудовольствия великого царя Шутрук-Наххунте, второго этим именем, умножителя государства, владеющего троном Элама, наследника царства в Эламе, любимого слуги богов Хумпана и Иншушинака.

И по городам и весям провинции поскакали гонцы с приказом явиться в Аншан уже вчера, в полном вооружении и с запасом еды на неделю. Основу армии Элама составляла легкая пехота и немного конницы из аристократов и наемников. Макс, узрев впервые этот сброд, ржал от души. Он, привычный к голливудской подаче истории, ожидал увидеть красиво марширующие легионы, закованные в одинаковые доспехи и в разукрашенных шлемах. А его знакомство с античной конницей заканчивалось просмотренным в далеком детстве фильмом «Гладиатор». Учитывая степень исторической достоверности этого опуса, уровень понимания Максом военных реалий древнего мира находился скорее в отрицательной зоне.

По факту он увидел толпу суровых мужиков со следами былых военных компаний на организмах. Отрубленные пальцы и уши, выбитые зубы, расплющенные ударом булавы носы и шрамы самых причудливых видов и размеров, начиная от аккуратно вырезанных стрел, и заканчивая рубцами от кипящего масла на полголовы, означающих, что счастливец уцелел при штурме какого-то города.

Значение слова «легкая» пехота, означало не то, что они тут все не страдали целлюлитом, а говорило о практически полном отсутствии доспехов. Редкие счастливчики щеголяли в круглом бронзовом шлеме, чаще это была войлочная шапка на обруче для жесткости, обшитая металлическими пластинами. Роль доспеха выполняли кожаные рубахи, которые у самых состоятельных воинов были украшены бронзовыми пластинами. У большей же части был плащ из войлока и простеганная рубаха из плотного многослойного полотна. В ближнем бою использовались в основном копья, которые всегда и везде были основой вооружения, и плетеные щиты. По какой-то странной причине, обычный человек вроде Макса, думал, что у каждого воина должен был быть меч. Но тут был облом. Мечей было мало, и они были очень дороги. Чаще использовались булавы, окованные бронзой, и легкие топоры. Из метательного оружия в ходу были дротики и луки. Макс даже не понял сначала, что это именно лук, когда увидел его впервые, но потом догадался, что лук в походном положении носят без тетивы во избежание потери боевых качеств. Но луки, как оказалось, были ведущей ударной силой. Вспомогательным стрелковым оружием была праща. Простая веревка с кожаной вставкой не внушила Максу ни малейшего уважения, пока он не увидел, как развлекались скучающие пращники. Выяснилось, что профессиональный воин может с двадцати-тридцати метров прицельно вбить камень в голову врага с гарантированным летальным исходом. Шлем спасал ситуацию, но выход из строя с сотрясением мозга был обеспечен. К тому же хорошая стрела стоила примерно, как оплата половины рабочего дня поденщика, а камни в этой местности просто валялись под ногами. Поэтому Макс с уважением смотрел на стрелков, которые в виде лука и двух полных колчанов несли вполне себе неслабый капиталец.

Конница, с точки зрения Макса, была и вовсе убогой. Он, конечно же, не ожидал увидеть тут рыцарей, закованных с ног до головы в готический доспех. Но и одетые в безрукавки лучники-персы на пони, и немногочисленные аристократы со своими личными отрядами, на регулярную конницу в его понимании, не тянули. Хороший пластинчатый доспех по ассирийскому образцу был далеко не у всех. По большей части, конники использовали те же толстые кожаные рубахи и плащи. В отличие от средних веков, где конница служила для коронного выхода в виде таранного удара длинными копьями, тут всадник был стреляющим лучником, либо лучником, который подъезжал к полю битвы и стрелял стоя, либо для охвата с флангов и добивания бегущей пехоты булавами и мечами.

Попытка ударить в копья была бы заведомо провальной из-за банального отсутствия стремян и высоких седел, которых тут еще даже не придумали. Всадник сидел на попоне, фиксированной ремнями к брюху лошади, и управлял последней движением ног и довольно зверскими, по сравнению с нашими гуманными временами, удилами. Счастливец, уконтропупивший врага копьем на полном скаку, был обречен на красивый полет в туманную даль, и благополучно затаптывался более умелыми товарищами из второй шеренги. Поэтому копьями били, используя тактику коротких уколов, иначе копье становилось одноразовым оружием, что было очень обидно для его владельца.

Что касается кавалерии, то, оказывается, лучшие боевые кони, пригодные для перевозки тяжелого всадника, доставлялись из страны Мидян (тысяча километров на север), и их нужно было кормить зерном. Эта скотина сжирала семь-восемь кило ячменя в день и стоила, как самолет-истребитель пятого поколения. А посему более-менее похожих на кавалерию, в понимании Макса, конников, было процентов десять, и это была верхушка местной воинской аристократии. А еще, тут не знали подков, и охромевшая лошадь была делом столь же обычным, сколь и печальным для любого кавалериста той эпохи.

Колесницы, в отличие от Египта, Вавилона и Ассирии, тут не прижились и использовались для перевозки припасов. Причину этого Макс не понял. Возможно, из-за того, что существенных отличий ее функций от обычной конницы просто не было. А потому, вместо гордого звания колесниц, они вполне заслуживали более тривиального названия, и были просто телегами.

Такого рода отряд сопровождала пара медиков, один из которых был врачом в современном понимании этого слова, а второй заклинателем духов. Причем, если первый нес реальную ответственность за свои действия, то второй всегда мог сказать, что пациент неугоден богам и сделать ничего нельзя. Парадоксальным в этой ситуации было то, что врач мог сделать трепанацию, убрать бельмо с глаза и обработать рану, но при этом считался ремесленником, получал невеликие деньги и в высшее общество допущен не был. А вот заклинатель был человеком очень загадочным и уважаемым, ибо общался с потусторонним миром, недоступным всяким докторишкам. В общем, если маг стриг бабки и ни за что не отвечал, то врач получал немного и мог реально лишиться руки за неудачную операцию. Вот такая вот вселенская несправедливость, живо напомнившая Максу горячо любимую Родину.

Все это сборище людей непрерывно шумело, толкалось, жрало и мусорило. В город подходили новые отряды, пешие и конные. Перед городскими воротами организовали лагерь, куда подходили верблюды, собранные для похода, и собирался караван телег, управляемых крестьянами, исполняющими повинность. В телеги укладывали провиант, горшки с маслом, связки стрел и дротиков, котлы, походные кузни, ручные мельницы, инструмент шорников для починки упряжи и многое, многое другое. Ведь только в представлении таких знатоков, как Макс, война и сражение были синонимами. В действительности, любая война- это прежде всего сложнейшая логистическая задача, когда нужно не просто победить врага, а для начала дойти для него сытым, с полным боезапасом, не волоча за собой лазарет из бедолаг, стерших ноги в дерьмовой обуви. Город напоминал пчелиный улей, и только проститутки обоих полов радовались, зарабатывая в день недельную выручку.

Вся эта кутерьма касалась Макса очень и очень опосредованно. Для него война была чем-то из разряда компьютерной игры, где можно было нанять бесконечное юнитов за деньги, заработанные на продаже леса или зерна, которые как-то там сами получались. Он так и служил в своей школе, научившись читать, писать и пользоваться местными математическими инструментами вроде абака и таблиц с корнями и степенями. Он не афишировал свои умения, справедливо решив, что нужно быть поближе к кухне и подальше от начальства.

И вот, незадолго до выхода отряда в поход, в школу заявился эну Хутран. Макса позвали, и он, сверкая пятками, устремился, помня, что тот мог и посохом приласкать за недостаточное рвение.

Высокое начальство стояло во дворе, сверкая на солнце отполированной лысиной, и о чем-то разговаривало с директором, который тут назывался «Отец школы».

— Ну что, он тут научился чему, или только девок ублажал? — поинтересовался эну у местного руководства, полностью игнорируя стоящего рядом Макса, пересчитывающего собственные пальцы на ногах, и жадно ловящего каждое слово.

— Да, девки часто забегают, — хмыкнул «Отец школы». — И что только нашли в нем, ни кожи, ни рожи.

— Да он и у нас там отличился, эну Нибиру хотел евнухом его сделать, да Халти отговорил. Так что с учебой у него?

— Читает бегло, пишет. Считает просто отлично. Можете забирать.

Эну Хутран повернулся к Максу.

— Собирайся, пойдешь со мной.

— Простите, господин, — ради съедающего его любопытства, Макс рискнул нарваться на пяток палок. — Но как вы догадались? Я же никому ничего не говорил.

«Отец школы» посмотрел на него, как на недоразвитого.

— Тебе давали половинную нагрузку. Тебя посадили в класс мять глину и подавать воду, хотя это всегда делают младшие ученики. Я видел, как ты брал в руку табличку и с какой скоростью клал на место, прочитав. Когда ученики решали задачи, у тебя на лице было удовлетворение в тот момент, когда ты находил правильный ответ. Я учу детей тридцать лет. Ты считаешь, что я не могу понять такие простые вещи? Тогда ты глупее осла, раб.