Птенцы велосипеда

Горькие слезы кончились, но щеки были липкими от них, и от ночной жары. Рядом остановилась большая машина, в подъезд дома, у которого притулились Виола с Давидом, носили какие-то коробки. Колыхались оранжевым тени пальм на асфальте.

– Шалом.

Она подняла голову. Темный громоздкий силуэт на фоне фонарей присел, свет косо упал на квадратное лицо с густой щетиной.

– Почему ты плачешь?

Виола не смогла ответить, слишком странно прозвучал этот прямой и простой вопрос.

– Я есть хочу, – повторил Давид.

Грузчик поднялся, протянул руку.

– Можем заказать фалафель[6] или пиццу. Ты что любишь?

Виола инстинктивно перехватила руку сына прежде, чем она легла в чужую широкую, темную ладонь.

– Не бойтесь. Я Роман, – он произнес имя на ивритский манер, с ударением на «о». – Что случилось?

Словно сами небеса послали им этого громилу, проявившего интерес и подкупающее сочувствие к незнакомой женщине и мальчику на улице. К тому же другого плана у Виолы все равно не было. Можно позволить ему накормить сына, а потом настанет утро… Как знать, все образуется? Давид задремал у Виолы на руках, пока Роман вез их к себе домой. Виола и сама чуть не заснула, укачиваемая большой мощной машиной.

В квартире было довольно чисто, хотя и видно, что здесь живет бобыль. Роман заказал три пиццы, еду разделил пополам. Он был такой большой, что едва умещался в продавленном кресле, полутора пицц, которыми Виола с сыном наелись до отвала, ему явно не хватило.

Виолу растрогало то, как мужчина пытался устроить их поудобнее, старался не тревожить резкими движениями, словно они были пугливыми оленями.

Давид облился кока-колой, пришлось застирать футболку в ванной. Вот уж где все – от желтых полосок в раковине до потертой зубной щетки в заплывшем пастой стакане – говорило о том, что это холостяцкая берлога. Выйдя оттуда с мокрым комком в руках, Виола нерешительно посмотрела на сына. Не надевать же так? Хоть и жарко, но все же…

– Вам есть куда пойти?

– Нет, – заставила себя признаться Виола.

– Можете ложиться на диване, – широким жестом предложил Роман, – там в шкафу есть это… простыни. Я уезжаю, у меня сидурим. Вернусь утром. Э-э, мафтехот[7], – не вспомнив русского слова, он покрутил ключи на пальце, повесил на стенку. Утром приеду.

– Спасибо…

Впервые в жизни Виола испытывала к кому-то столь острое чувство благодарности. Роман не требовал от них ничего, не спрашивал, когда уедут и, казалось, каждый раз радовался, вернувшись домой и обнаружив там задержавшихся гостей. Услышав печальную историю, покачал головой, сказал, Виола может спокойно подумать, что ей делать дальше, искать работу. «Вместе веселее».

Она отмыла квартиру, на оставленные Романом деньги купила продукты в маленьком русском магазинчике внизу. Хозяин дома с видимым наслаждением поглощал тарелку за тарелкой, Виола поражалась, сколько энергии нужно этому по-медвежьи могучему телу.

Спустя какое-то время она пришла в постель Романа. Это казалось правильным, отвечало желанию отплатить за добро, а еще – впитать толику спокойствия и силы такого большого существа. Было странно оказаться так близко с кем-то другим. Не с Сергеем.

Страшно.

Кожа-к-коже, морская соль мужского пота, густой мех под пальцами, вкус чужих губ: зубная паста и немного въевшегося острого соуса. Все иначе, все незнакомо, словно в близкой темноте не мужчина, а неведомый монстр. Но страх был напрасным: Роман оказался более заботливым и нежным, чем муж. От этого Виоле отчего-то стало неудобно, словно решившись на измену, она не имела права на удовольствие. Ведь официального развода еще не случилось… Но вопрос о том, верно ли она поступает, Виола глушила яростным «Раз ему можно, почему мне нельзя?!»

Работа нашлась, такая же, как предыдущая: много тяжелого труда за минимальную плату. Но ведь все преодолимо, если рядом крепкое плечо.

– Почему ты не забираешь сына на выходные? – спросила Виола.

Она уже знала, что Роман разведен и у него есть сын чуть младше Давида.

– Жена не хочет. И… нельзя.

– Почему нельзя? – удивилась Виола.

Роман вздохнул, отвел взгляд.

– По суду нельзя. Это давно было. Случайность, понимаешь?

Виола почему-то задержала дыхание.

– Идо малой был, три годика. На йом ацмаут[8] ему купил надувной молоток, такой, знаешь, с писком. Ну он и бегал по дому, долбил во все подряд. А я… со смены, с ночи. Идо прибежал и по телеку новому шибанул. Ну я его и дернул за руку. – Роман поджал губы, по челюсти прокатились желваки. – Руку сломал, потом сказали. Я случайно, веришь? – поднял глаза на Виолу.

– Верю, – неслышно шепнула она онемевшими губами.

Дверь родной квартиры темнела перед ними, не поймешь – то ли провал, то ли наоборот, люк, чтобы зацепиться и выползти наверх. Сергей открыл дверь, оглядел жену и сына. Посторонился, пропуская в квартиру.

– Мы ненадолго. Как только нормально устроюсь, сразу съедем.

Вызов в голосе Виолы прозвучал жалко. Сергей пожал плечом:

– Как хочешь.

______________________________________

[1] Non ti servono! – Они тебе не нужны!

Mi servono! – Нужны! (ит.)

[2] Carabineri – вооруженная полиция, один из видов итальянских органов правопорядка. На деле – самый основной, они делают абсолютно все, а чем занимаются остальные виды я не знаю))

[3] Alato – крылатый (ит.)

[4] Professoressa – стандартное обращение к учителям старшей школы.

[5] Школы в Италии делятся на три ступени – начальная (elementare), средняя (media) и высшая (superiore), также иногда называемая liceo (лицей), в каждой по несколько классов.

[6] Фалафель – популярное в Израиле блюдо, измельченный нут в шариках, обжаренный в специях и сухарях.

[7] Сидурим – дела, мафтехот – ключи (ивр.)

[8] Йом ацмаут – День независимости Израиля, большой ежегодный праздник.

Эспозито значит «подкидыш, ничей»

-4-

Во время работы запрещали использовать телефоны. Конечно, маэстры носили их в карманах и в короткий перерыв проверяли, как поживают их собственные дети, но делали это неофициально. Переодевание было отдельным кошмаром воспитательниц. Когда за окнами льет холодный дождь, нужно с утра раздеть двадцать карапузов и обеспечить их тапочками, а в конце дня – заново одеть в плащи, штанишки и сапоги. Это не говоря об обязательной прогулке. Пока разденешь одного – двое других уже утащили плащ четвертого и забросили на шкаф. Достанешь плащ, приструнишь забияк, вернешься к полураздетому ребенку – а его уже и след простыл, остался только мокрый сапог.

В разгар отпусков или больничных переодевание превращалось в настоящее испытание. Из дверей остальных групп доносился неумолкающий крик, маэстры выходили оттуда, словно с поля боя. У Виолы было тихо: пока она занималась одним, трое других сидели рядом, слушая песенку с телефона Виолы. Остальные пока рисовали, сидя в классе. Да, включать песни или мультики не по уставу запрещено. Но когда остаешься одна с группой, лучше нарушить правила, чем позволить нервотрепке довести себя до срыва, который придется расхлебывать детям.