Птенцы велосипеда

– Потом вместе пойдем в мороженицу, посидим. За мой счет, – рассмеялась Рашель.

Давид поймал ошарашенно-счастливый взгляд Мартино и подмигнул.

***

На перемене Але попросил у Давида пластырь: тот всегда носил их с собой в сумке на случай падения с велика. Давид смотрел, как Алато клеит полоску на кровяное месиво, в которое превратился его изгрызенный палец. Ноа когда-то тоже начинала грызть ногти, но мама быстро заметила и отучила ее за неделю с помощью горького лака. Давид пытался ругаться на сестру, пугая глистами и микробами, но мама тогда вмешалась и запретила ему это делать.

«У всего есть причина».

Алато пах сладко, словно вывалялся в эссенции из булочной. Прошлым летом Давид с Мартино подрабатывали там и разбили банку – надышались так, что не забудешь.

– У тебя футболка наизнанку, – негромко заметил Давид.

– А? Да… знаю, – рассеянно отозвался Але и поправил джинсовую рубашку, надетую поверх.

Он казался другим. То, что у Але проколот язык, Давид уже знал. Теперь в губе появилась новая сережка, вокруг дырочки запеклась кровь. Давид какое-то время не выходил с его компанией и теперь невесть с чего ощущал вину за это. На большом перерыве Давид уже полюбопытствовал, сколько Алессандро получил за проверочную по математике. Тот равнодушно протянул ему сложенную контрольную, и этот листок Давида обеспокоил больше погрызанных ногтей и отрешенности во взгляде друга. Раньше тот никогда не допускал таких глупых ошибок, даже с похмелья, даже после бессонной ночи на очередной крыше.

Приглядевшись внимательнее, Давид заметил ссадинку на скуле. Потом, уже сидя на уроке – полускрытый рукавом рубашки синяк на запястье. Стало ясно, отчего Алато не захотел переодеть футболку прямо там, на школьном дворе. Подрался? С чужими? Или с кем-то из своих?

Пока Давид возился с вещами, Але уже исчез. Давид раздраженно дергал замки рюкзака, не слушая оживленно щебечущего Мартино. Он корил себя, что не спросил Алессандро сразу, ничем не показал, что переживает. С одной стороны – это как-то глупо и странно, говорить «Слушай, я за тебя волнуюсь» – словно он ему мать. Кто Давид, чтоб Алато отчитывался перед ним? С другой – делать вид, что все нормально, тоже не годится: совесть грызет, а в голову лезут всякие страхи. И не позвонишь, не напишешь – у Давида нет телефона Але. Потому что ни у кого нет телефона Але.

_____________________

[1] Naso – нос (ит.)

[2] Хамуди – милый мой (ивр.)

[3] Каньон – ТЦ (ивр.) от корня на котором строится слово «покупать» – ликнот.

[4] Трисы – внешние рольставни от ивритского «трисим».

[5] Хабибин – милые, любимые (араб.)

[6] Баклауа – можно перевести с арабского прямо, как «пахлава», но на деле это не она) сладость, в общем.

-5-

– Сабаба-а!

– Non cosi[1]!

– Давай, ну?! Нико!

Виола смотрела, как дети, высунув языки, старательно сворачивают тонкие полоски цветной журнальной бумаги, которые нарезали им старшие мальчики. Из кривобоких, клеенных бусин должны были получиться подарки для Паолы и Виолы ко Дню Матери[2]. Изначально Ноа с Нико хотели сделать все сами, но «ведь это же ничего, если ты поможешь совсем-совсем un pochino[3], мамочка?»

Это непросто: нужно сначала всем сердцем самой поверить, что у ребенка получится, и лишь после этого донести это до него. Убеждать продолжать попытки, подавляя собственное желание вмешаться, подправить, сделать лучше, сделать ЗА НЕГО. Трудно. Зато после десятой, но удачной попытки – какая чистая радость наполняет сердце!

– Мама, подержи.

– У тебя есть вторая рука, Ноа, – мягко заметила Виола.

– Тогда уходи, а то я отвлекаюсь! – важно подняла брови девочка, помахивая перемазанными в клею пальцами.

– Но я же молчу.

– Когда тебя нет, то я сама. А когда есть, то сразу хочется вместе.

Виола расхохоталась и подобрала непослушные кудри дочери, стянула их резинкой, снятой с собственных волос.

***

Бесполезно строить теории мироустройства, если реальность тут же, словно в насмешку, топчет их каблуком. Виола быстро отучилась чему-либо удивляться, отучилась судить.

Раз в полгода к Петьке приезжала из Тель-Авива красотка с большой грудью под рабочим именем Джоанна. Джоанна не говорила по-русски, потому была молчалива. Быстро и технично обслуживала, или, как выражались девочки, «начпокивала», тридцать клиентов в сутки, вызывая в остальных работницах нечто, похожее на восхищение. Джоанна была весьма целеустремленной, работала полный месяц, потом снова пропадала на полгода. Муж девушки прекрасно знал, куда и зачем она уезжает.

У всех девочек имелись имена для работы – часто вычурнее и красивее настоящих. Виола наоборот, взяла себе простое: Ирина.

Девушку, запоем читающую книги между клиентами, звали Ника. Казалось, она живет в тех выдуманных мирах, о которых читает, а работает, мысленно оставаясь там. Что же, у каждого свои способы справиться со стрессом, но стопочка книг в борделе смотрелась странно и даже трогательно. Ника еще и рукодельничала: Виола помнила фото улыбающейся кудрявой девочки и вышитые цветы, которые Ника пустила расти по платью для своей восьмилетней дочери, чтобы сделать его роскошнее. Могла бы купить расфуфыренный, осыпающийся блестками китайский наряд, но предпочла изделие собственных рук.

Ника превысила свою обычную дозу на дискотеке, ей стало плохо. Хозяева заведения побоялись огласки, вывезли девушку подальше и выбросили у трассы умирать. В Петькиных квартирах шептались о ребенке, оставшемся сиротой.

Работать шлюхой нелегко, а кто скажет «нет» – никогда не работал. Рано или поздно захочется облегчить себе задачу, замазать, стереть хоть часть реальности. Хоть на миг… Но перед глазами Виолы маячила забытая книга и моток ниток. Наркотический дурман коварен: может скрасить пару часов или оборвать целую жизнь. А Давид не должен остаться сиротой. Ни за что. Виола была непоколебимо трезва и не позволяла себе сходить с ума, ее держало на плаву осознание, ради чего, вернее, кого она это делает.

Естественно, Петька тоже опробовал новое приобретение, позвал «расслабиться» после работы. Удивительное дело, Виола ему явно понравилась, хотя по части техники пока не могла сравниться с опытными работницами. Она ощущала его внимание, поблажки и мелочи, которые Петька делал специально для нее. Возил в рестораны, дарил цветы. Виоле все было в новинку: за ней никто никогда не ухаживал как следует. Не вспоминать же жалкие потуги Сергея и дешевые шоколадки, которые он покупал ей, а после не пускал домой, заставляя Виолу съесть подарок при нем, не делясь с сестрами…

Петька оказался весьма галантным кавалером, он умел сделать так, чтобы партнерша ощущала себя королевой. Но Виолу привлекло не это, а застарелая тоска в глубине его глаз. Он распоряжался чужими жизнями, а в его собственной было так мало света… Виола слушала о больном отце, на лечение которого Петька отдавал львиную долю дохода и готов был бы снять и последние штаны. О матери, которая знала, чем промышляет ее сын, осуждала это и все-таки не прогоняла от себя, позволяя иной раз прийти и выплакаться в колени.

Они съехались. Большая, шикарная квартира с бежевой крупной плиткой на полу была похожа на дворец. Напольные вазы с сухими крашеными веточками почему-то запомнились Виоле лучше всего, потому что не выполняли никакой иной функции, кроме украшения. У Давида появилась своя комната и компьютер.

– Хочу, чтобы ты была только моей, – говорил Петька, перебирая Виолины длинные волосы.

В окно били цветные огоньки опадающего салюта – остатки роскоши недавних празднований Сильвестра[4].

– И как ты это организуешь? – усмехнулась Виола, обернулась и лукаво прищурилась. – Мне нужно зарабатывать.

Тогда она уже курила, и в голосе слышалась хрипотца, а натренированное тело приняло соблазнительную позу помимо воли. Петька поцеловал ее в плечо, развернул к себе, внимательно глядя в лицо.

– Будешь зарабатывать еще больше. Ты теперь пкида на Яфе Ноф[5][6].

***

В парке у цветущих вишен гудели шмели, на лиственницах выросли мягкие светло-зеленые кисточки. Компания Але сидела на обычном месте, недалеко от памятника карабинерам, но сразу было видно: Алато среди них нет. Давид сначала даже не понял, что его заставило подъехать. Габриэле, смуглокожий албанец, затянулся, передал сигарету другому.

– Хочешь? – усмехнулся он.

Давид мотнул головой.

– А где Алато?

Габриэле степенно сел, закинул ногу на ногу и посмотрел на Давида: не понять, то ли с сочувствием, то ли с ехидством.