Птенцы велосипеда

– Не сегодня. Я очень устала, хамуди[2]…

Давид вздыхал, тяжело, не по-детски.

– А к Даше с Катей пойдем?

Виола пришла к ним одна. Плотно закрыла за собой дверь, будто страшась, что Сергей услышит, хотя ему-то уж точно все равно. Страшнее, что услышит Давид, но он уже спал в комнате с порванной на узком окне москитной сеткой.

Катя и Даша отнеслись с пониманием, отговаривать не стали, и хорошо: Виола не была уверена, что ей достало бы решимости настоять на своем.

Сутенера звали Петька – именно так, и никак иначе, даже израильтянки произносили «Петка» и никогда «Петр».

– Петр на небе ворота от таких, как я, охраняет, – смеялся он.

На него работали девочки на нескольких квартирах. Невысокий мужчина лет тридцати пяти с приятным лицом и родинкой у верхней губы оглядел Виолу, заботливо накрашенную девчонками. Виола дрожала под этим оценивающим взглядом, ощущая, что вот-вот подвернет ногу на высоченных шпильках и осядет у его ног нелепой кучей. Но Петька улыбнулся – не высокомерно, а ободряюще.

– Не дрожи, не съем.

Виола нервно рассмеялась, и он добродушно поддержал ее. Не такого она ожидала от жуткого слова «сутенер». Ни леопардовых шуб, ни исколотых рук: Петя был одет в обыкновенную рубашку и джинсы, разве что часы на запястье выглядели дорогими.

– Ну, покажите ей, что тут к чему, – кивнул Петька, глянул на часы и исчез.

В первый раз ее позвали просто смотреть. Один из постоянных клиентов – чернявый молодчик с пузом – согласился быть моделью. Судя по широкой улыбке и бисеринкам пота на коже, его это забавляло и возбуждало. Он ловил ее взгляд, а Виола старалась не отводить свой: если она и правда решилась прийти сюда, то должна быть стойкой. Должна заставить себя привыкнуть.

С Сергеем они занимались сексом всегда при выключенном свете, Романа Виола тоже просила спустить трисы[3]. Здесь все происходило при ярко горящей лампе и было лишено романтического флера искренней стыдливости. Казалось сторонним действом, никак не связанным с тем, что знала о любви Виола. Но полно, знала ли она о любви хоть что-то?

Виола – не верная добродетельная жена из книг. Нечего тут изображать из себя невинность. Она уже была с другим и осознала, что различия не так уж велики. Значит, справится и с третьим. С каждым движением распростертых на постели тел лопались нити иллюзий, и те улетали ввысь, словно воздушные шарики.

Женя – та, что обслуживала мужчину, – поясняла все свои действия, иногда подзывала Виолу ближе, показывала, где и как прикасаться и что чувствовать, направляла ее руку своей. Было до ужаса неправильно вклиниваться в близость между двумя людьми, однако близость ли это? Не-любовь и не-близость. Странно рассматривать тела как инструменты: одно применяется для того, чтобы добиться требуемой реакции другого. Магниты. Плюс-минус. Сенсоры, провода, поршни, валы. Сосредоточившись, можно услышать запах нагретого металла и машинного масла.

Его она ощущала в первые недели работы, днем и ночью. И еще – запах резины, который словно исходил от ее собственной кожи.

Они съехали от Сергея сразу, спустя несколько месяцев Виола оплатила развод из своего кармана. Уходя из зала суда, даже не оглянулась на Сергея в последний раз – незачем. С этим мужчиной ее более ничего не связывало.

Давид был ее светом. Виола давала ему все, что могла дать, впервые имела возможность обеспечить сына не только лишь своей любовью. Но именно эта любовь была ее фундаментом. Давиду она незаметно отдавала на хранение свое сердце, уходя на работу, и знала: во всем мире нет более сохранного места.

***

Давид понюхал свои руки и сморщился: сладкий запах велосипедного масла въелся крепко. Зато корзинка на тросе между балконами будет скользить без раздражающего скрипа, а качели в сквере перестанут будить его своими стонами от ветра.

– Сладкого хочу, – лениво потянулся Мартино, отбросил ручку в сторону.

Она покатилась по балкону и упала с края. Малыш Анджело проследил за ней глазами и засмеялся.

– Дьявол! – вскочил Мартино. – Это Марии!

Давид закрыл книги и собрал в стопку, отвел слюнявые ладошки Анджело от пенала.

– Нашел? – спросил он друга, когда тот вернулся.

Мартино показал ручку и сунул ее в рюкзак.

– Хвала Небесам. Она мне мозг сожрет, если потеряю.

– Что же будет после свадьбы? – хмыкнул Давид.

– Иди в задницу, – отмахнулся Мартино, – что я, виноват, если профессоресса посадила нас рядом?! У тебя нет чего-нибудь сладкого? – простонал он.

– Нет. Пошли к Рашель! – предложил Давид.

– Отличная идея, – оживился друг.

Рашель Фаладжи, студентка Высокой Школы Искусств, жила в мансарде на чердаке. Углы покрытых несмываемой сыростью стен втыкались в без того тесное жилище, но Рашель использовала в нем каждый сантиметр. Из круглого белого окошка пахло кальянным паром, сладким тестом, но чаще всего – крепчайшим кофе. Рашель была тихой соседкой, не срывала глотку, как ее соплеменники, переговариваясь с родней по телефону. Швейная машинка, похожая на робота из будущего, строчила беззвучно, музыку девушка предпочитала слушать в беспроводных наушниках, крутости которых завидовал Розарио. Она даже ругалась вполголоса, хоть и по-арабски.

Впрочем, синьоре Франческе марроканская студентка нравилась не больше пресловутой украинской семейки Клименко. Синьора рассказывала всем, кто готов был слушать, что за чердачной дверью, пусть и в тишине, творятся непотребства. Частенько участники этих непотребств, сорвав прощальный поцелуй с пышных губ Рашель, на цыпочках спускались по лестнице и бесследно растворялись на улицах города. И если бы только парни… Но, бывало, на глаза жителям дворика попадались и девушки!

Давиду смуглая, изящная и энергичная Рашель нравилась, Мартино так и вовсе от звука ее голоса обретал взгляд с поволокой и общий вид кота, объевшегося сметаны. Даже пустивший корни в виртуальный мир Розарио не упускал случая прибежать в мансарду, услышав из окна:

– Хабибин[5]! Мне нужны манекенщицы!

Будущий модельер, Рашель Фаладжи кроила и шила совершенно сумасшедшие модели. И ладно бы они были ей нужны лишь в рамках учебы, но Рашель все это еще и носила, даря окружающим лишний повод для удивления и шуток.

Какие из цветастых ассимтеричных балахонов предназначались для мужчин, могла понять только сама Рашель. Она предпочитала шить на живой модели, используя доступные ресурсы: Мартино, Заро и Давида. Близнецы Фаллани были ее фетишем, она обожала фотографировать их вдвоем, порой укладывая в позы, заставляющие всех троих парней ржать до колик. На самых двусмысленных снимках Мартино слезно просил ее хотя бы обрезать лица перед выкладкой в сеть. Но все это после: во время действа запрещалось говорить и даже хихикать, чтобы не сбить Фаладжи вдохновение.

За мучения полагалась плата: вкуснейшие восточные сласти, которые поставлял Рашель какой-то умелец-родственник, а так же доступ на крышу дома – самое безопасное и уединенное место в округе. Пятачок со всех сторон закрывали глухие стены и коньки крыш, хоть голышом там валяйся. Единственное, что было видно с разложенного матраса в турецкий огурец – это неровный прямоугольник неба.

За дверью звякнули колокольчики.

– Вы как раз вовремя, мальчики, – просияла Рашель. – Проходите, – тут же стала распоряжаться она, – Давид, садись здесь, будешь держать свет. Мартино, милый, иди сюда. У меня новое платье…

– Баклауа[6] есть? – прищурился Давид, не двигаясь с места.

Благодаря жизни в Израиле он выговаривал это слово как надо, чем неизменно зарабатывал лишнюю улыбку Рашель и ревнивый тычок Мартино.

– Что-нибудь придумаем, – прищурилась в ответ девушка.

Ростом она едва доставала ему до подбородка, но задора ей было не занимать.

– Ну нет, так нет, – развел руками Давид, отступая и дергая уже поплывшего друга, который явно успел забыть о цели их визита и был готов работать бесплатно за один лишь взгляд черных глаз.

– Ладно, ладно, – сдалась Рашель, – у меня осталось немного, кажется.

– Покажи! – не унимался Давид.

Она вздохнула, прошла к кухонному уголку и приоткрыла яркую коробку, демонстрируя аккуратные мохнатые прямоугольнички.

– Этого мало, – поднял брови Давид.

Мартино недовольно зашипел, пытаясь стряхнуть с руки его пальцы.