ОТ ПЕЧАЛИ ДО РАДОСТИ

–А может это ты, это ты сообщил им? –      обратилась она к Алексею.

И переведя дыхание, не дождавшись от негоопровержения в этом чудовищном преступлении, утверждаясь в том, что знает, что говорит правду, закричала:

–Ну конечно же, ты, ну кто еще мог знать, что она здесь? Ты сообщил им, мерзкий, подлый, негодяй. Какой ужас! Это он, он!

Никто другой не знал, что она здесь, – задыхаясь от волнения, кричала Наталья.

Муж Наташи, успокаивая, взял ее за плечи, а затем, обращаясь к Алексею с негодованием спросил:

–Что Вы молчите? Объяснитесь, что Вам сделали эти несчастные женщины? Почему им не позволено жить рядом с Вами? Потому что одна одета в рясу, а другая – не той национальности? Потому, что так решила Ваша партия? Вы должны жить, а они? А Вы, сами, Вы – кто?

–Он подлец, подлец, подлец, – плача, твердила Наталья.

Растерявшись, Алексей настолько опешил, что не нашел слов для оправдания. Он поспешил уйти из квартиры, лишь кивнув в сторону Марфы:

–Собирайся!

Его остывшая любовь к Наталье      исчезла, растворилась, вместе с ее словами. Он понял, что той Натальи, которую он любил, больше нет.

Дурак, какой дурак, – ругал он себя, – все давно быльем поросло, да так даже лучше, что все закончилось.

Марфа, догадавшись обо всем, затихла и уставилась в одну точку, ей стало нехорошо. Очнувшись, она посмотрела на Наташу и спросила:

–Что мне делать Наташа? Как мне жить дальше, как я смогу жить с ним после всего, нет, не могу так жить, хочу умереть.

–Что ты говоришь, подумай о сыне, как ему будет, выбрось эти мысли из головы, а жить можно здесь, оставайся, я устрою тебя работать в больницу. Мы должны вытащить Матушку и Эльзу Карловну. Оставайся. – Просила Наташа.

–А как же родители, он их сгноит, не могу, да и Анатолию надо учиться, может в Красноярск поедет к братьям. Прости, не могу остаться.

Так и расстались. Марфа вышла на улицу, где ее ждал Алексей, впервые волнуясь за свою жену, кабы та чего не натворила. Он не хотел оправдываться, понял, что это не поможет. Все дорогу до дома ехали молча.

Наталья утром, отложив все дела в клинике, побежала в НКВД, узнать о задержанных. Начальником отдела оказался ее знакомый, бывший пациент, которого она когда-то вылечила.

Он рассказал, что у монахини случился ночью инсульт и она лежит в следственном изоляторе. Он может поместить туда временно Эльзу Карловну, чтобы ее не таскали на допросы и тем самым облегчить ее участь.

–Монахине никто не поможет, сверху, указ есть, —прошептал он, – да она по любому отсюда не выйдет, не доживет до суда, вот-вот помрет, доктор сказал, когда ее осмотрел. А вот Вашей немке, еще можно помочь, я слышал она в Ревкоме работала, а я на неделю попробую это дело приостановить, так что поторопитесь Наталья Кузьминична, только ради Вас.

Наташа была в ужасе, бедная Эльза Карловна, а Матушку она даже увидеть не сможет.Раздавленная, в полном смятении, она приехала в свою клинику, судорожно думая к кому можно обратиться, чтобы вырвать Эльзу Карловну из этого страшного места. «Друг познается в беде» говорит известная русская пословица. Но зачастую в жизни помогает совершенно посторонний человек. Так случилось и у Натальи. Её муж через своих знакомых, нашел человека, кто знал Эльзу Карловну с революции по совместной работе, а сейчас занимая высокий пост в ЦК ВКП(б), не побоялся поручиться за нее. Он входил в число приближенных Василия Сталина, который и посодействовал ее освобождению.

Наташа с мужем забрали Эльзу Карловну и одновременно получили известие о смерти Матушки Игуменьи, место захоронения которой не сообщили. Запрещено.

Увидев Эльзу Карловну, которая за несколько дней превратилась в древнюю старуху, Наташа отвезла ее к себе в больницу. Она каждый день, освободившись от работы, просиживала у постели Эльзы Карловны, выхаживала ее, стараясь вернуть к прежней жизни. Она не спрашивала, что пережила она там, в казематах Советской власти, чтобы не будоражить ее психику.

Она понимала, как трудно той восстановиться от пережитого и только время сможет приглушить боль от такого      удара. Вскоре Эльза Карловна попросилась домой, тем более что Наталья и ее муж Виктор ждали ребенка. Она опять готовилась стать прежней и заботливой нянькой.

Глава 11. Воля – неволя, такая наша доля.

По прибытию домой Алексея с Марфой ждало еще большее несчастье. Егор Спирин, не простивший Корневу расправы над братьями, только и ждал момента отомстить. Он также ненавидел и Ворониных, с тех пор, когда те стали родственниками. Затаившись, он все время искал причину, расправиться с ними.

С середины тридцатых годов «железная метла» НКВД, искавшая врагов Советской власти, затронула и жителей села. По решению тройки ОГПУ, а также на основании доносов односельчан (в полной мере здесь постарался Егор Спирин), были приговорены к аресту и пересылке в тюрьму 10 человек – злодеев и затаившихся врагов советской власти. Среди них оказались Андрей Корнев и его жена.

Село затихло, все старались по мере возможности отсидеться дома, не обсуждая решения, принимаемые властью, молча наблюдали за происходящим, кто злорадствуя, кто жалеючи, однако все одинаково радовались тому, что сие не задело никого из них.

Марфа и Алексей кинулись к дому родителей, там в присутствии понятых, а также Никифора и Клавдии Ворониных, происходил обыск. Андрей Иванович и Матрена Власьевна сидели на лавке, прижавшись друг к другу, испуганно смотрели на все происходящее. Никифор хотел было подойти к ним, но Михаил Царев, резко оттолкнул его в сторону и заорал:

–Куда? С ним вместе захотел дед? Скажи спасибо, что тебя не забрали, забыл, как в церкви народ дурманил, а то народ молвит, что ты в праведники заделался, обет молчания дал?

–Молва не по лесу ходит, а по людям, каков человек, такая и молва. Ты, однако, всякой молве доверяешь, али той, что сегодня тебе нужна?

–Не лезь на рожон, дед, если жить хочешь, али на печке надоело лежать, что так разговорился, заступник божий, – орал Михаил.

–А без Бога люди не живут, а маются, все сгинет, а правда с Богом останется, –      не унимался дед.

Алексей подлетел к отцу, уводя его силой из избы, а Михаилу заискивающе сказал:

–Мишк, брось ты, чего отца моего не знаешь, он только языком мелет, а сейчас вообще из ума выжил.

–Не Мишкай, я здесь уполномоченный при исполнении и будь уверен, разберусь сам, кто в уме, а кто нет, ты бы лучше по сторонам смотрел, глядишь и не проглядел бы врагов то.

Егор Спирин из подпола достал винтовку, спрятанную со времен гражданской войны, и радостно обращаясь к Цареву сказал:

–Во как, и на расстрел потянуло!

Алексей похолодел, он то знал, что там, кроме винтовки лежит, и переглянувшись с тестем, отвел взгляд на Марфу. Но Егор, увлекшись найденной винтовкой, вылез из подпола и продолжил:

–Ну что, вести их в Сельсовет, а завтра с утра машину подгоним, чтоб всех забрать и отвезти в район, прощайтесь, пока.

Бабы запричитали, бросились собирать в дорогу Матрену Власьевну, она от горя, казалось окаменела, не могла ни двигаться, ни говорить.

–Да она и дороги не вынесет, куда ее везти, дайте здесь умереть, – наперебой кричали женщины, уговаривая Царева, но тот только отмахивался и качал головой.

Андрей Иваныч подошел к Михаилу, встал на колени и попросил:

–Мил, человек, дай      последнюю ночь в доме переночевать, я жену соберу, а то и до утра не доживет, никуда мы не убежим, можешь охрану здесь оставить.

–Да кому Вы нужны, Вас сторожить, коли и захочешь не убежишь, да и некуда тебе бежать. Оставайтесь, черт с Вами, но к утру будь готов, в шесть часов машина из города придет, с ветерком поедете, – загордившись от выходки Корнева, пошутил он. И обращаясь к Спирину сказал:

–Ты запри их снаружи и ставни закрой, мало ли что, а завтра избу под Правление занимай, хватит в Сельсовете тесниться, протокол составим, думаю возражать никто не будет. Ты как Алексей Никифорович? Ты не против? – зло усмехнувшись, спросил Царев. Алексей ничего не ответил.

Других арестованных закрыли в сельсовете, где оставили охрану, их избы опечатали, а скотину забрали в совхозную ферму.      Довольные проделанной работой комиссары, разошлись по домам.

Воронины собрались все вместе в дедовской избе. Марфа выла от горя, ей подвывала мать Алексея. Анатолий как мог, успокаивал мать и бабушку. Дед Никифор сел на табурет посреди избы и как в мантре, качаясь из стороны в сторону, повторял:

–Господи, Господи, вразуми нас Господи, не прогневайся Господи, Спаси нас Господи!

Алексей не мог оправиться от пережитого потрясения и не понимал, как Спирин мог не найти церковную утварь. К утру от изнеможения, кто где сидел, там и задремал. Их разбудил звук колокола, звонивший только по какой-либо

тревожной новости.

Все бросились к окнам. На пригорке, где стоял дом Корневых, взымали к небу огромные языки разбушевавшегося пламени, охватившие избу и двор, которые всегда были украшением улицы.

Сбежавшиеся на пожар односельчане, стали свидетелями, как обгорелые стропила большого дома вместе с крышей рухнули, накрывая собой все, что находилось внутри.

Двор Корневых догорал до вечера, черные обуглившиеся головешки распространяли вокруг такой жар и смрад, что не представлял возможности даже близко к нему подойти. Корневы сгорели до тла, мучились или нет, кто же теперь узнает.

Односельчане с таким же жаром обсуждали это несчастье, делая всякие догадки и умозаключения, по какой причине случился пожар. Стихийно или поджег кто, а может сам Корнев поджег себя и свою жену, так в догадках и остались.

Следствию не удалось установить истинную причину пожара, уж очень быстро все сгорело, однако выводы свои сделали. Не может произойти все само собой, поэтому через несколько дней Алексея вызвали в райком партии и Управление НКВД.

Михаил Царев опасался теперь за себя, поэтому старался дать полный ход этому делу, обвиняя Алексея, как родственника «врага народа», а может и поджигателя. Алексея прямо там исключили из партии, сняли с должности, арестовали и вынесли приговор суда «10 лет исправительно-трудовых лагерей», и оттуда отправили в пересыльную тюрьму, а потом в Гулаг.

Это было вторым, непоправимым ударом для семьи. Марфу и Анатолия тоже вызвали в Управление НКВД. Михаил Царев

быстро отгородился от бывшего «друга» и предложил его жене и сыну написать «отказную» от Алексея.

–Отказываетесь мол, ты от мужа, а Толик от отца, не причастные к их делам, и живите смело дальше, – учил он Марфу и Анатолия.

Несмотря ни на что, ни Марфа, ни Анатолий не подписали отказа от Алексея. Дед Никифор после этого прожил всего два года, притих и как не крепился, все-таки слег, не выдержало его сердце такого горя. Пролежав на лавке несколько дней, отказавшись от еды и воды, он тихо умер.

На похороны приехали сыновья Семен и Василий. Приехали и братья Марфы. Марфа, как жена «врага народа» была выселена из своего дома и жила теперь вместе с матерью Алексея и сыном Анатолием в избе Никифора. Анатолию надо было определяться, окончив школу, он хотел пойти учиться дальше.

Собрались и все вместе      решали, что делать. Братья Марфы звали ее с сыном в Красноярск, а Василий хотел забрать мать. Марфа, сама собиравшаяся недавно уехать, противилась, не хотелось оставлять свекровь одну, а та ни в какую не хотела уезжать из родного дома.

К тому же, Марфа боялась накликать беду на братьев, как жена «врага народа» и тем самым бросить черную метку на их судьбы. Василий убедил всех, что надежнее всего Анатолию поехать с ним. Он выбил для Анатолия в Сельсовете положенные ему документы и увез с собой.

Так все разъехались, Корневы в Красноярск, Семен служить в Воронежскую область, где была Летная испытательная станция, а Василий с Анатолием домой, откуда его вскоре перевели на работу в Москву. Марфа и Клавдия остались в старой избе, плакать и горевать о своей женской доле.

Глава 12. Первым делом – самолеты.

Прошло 4 года. Василий занимал большую должность в ЦК ВКП (б).

Сын, Сергей, вырос, окончил политехнический институт и работал в ЦК ВЛКСМ. Анатолий, приехавший с Василием, поступил в военное инженерное Училище.

А Семен Воронин служил в воинской части – Летной Испытательной Станции (ЛИС). Он женился еще в Ленинграде на Надежде, жили дружно и счастливо. Растили двоих детей, старшую – Галинку и младшего – Николку.

На ЛИСе военные летчики испытывали новые модели самолетов. Все семьи в поселке знали друг друга и жили от одного испытания до другого.

Несмотря на то, что все проводилось в обстановке строжайшей секретности, жены всегда знали, когда привозили новую машину и когда назначены испытания. Настороженно провожая мужей на работу, тревожно ждали возвращения, вглядываясь в синее небо и чутко прислушиваясь к шуму моторов.

Как бы основательно ни был проведен комплекс наземных испытаний, все самолеты и вертолеты обязательно испытывают в полете. Летные испытания позволяют одновременно проверить действие всех систем бортового оборудования в условиях эксплуатации и поведение самолета в воздухе. Лётчик – испытатель первый поднимает в воздух новую машину.

Пожалуй, нет среди авиаторов более благородной, возвышенной и героической профессии, чем профессия лётчика-испытателя. Опасен не столько первый вылет, сколько последующие испытания: проверка максимальной скорости, высоты, проверка машины на прочность, вибрацию, штопор и другие.

Лётчик-испытатель очень внимательно прислушивается к поведению машины, ни на минуту не ослабляет бдительности, пока машина детально не изучена. В случае отказа какой-либо системы, или системы в целом при сдаточных и приемных испытаниях, летчик, во время испытательного полета при невозможности посадить самолет, должен и может катапультироваться. Летная доводка самолета, начиная с момента, когда обнаружен отказ, проводится до полного его устранения.

Но советские летчики-испытатели, рискуя собственной жизнью, находились в машине до последнего, пытаясь посадить самолет.

Бросить машину в воздухе считалось не то что недопустимым, а чем-то неприличным и неприемлемым. Исключительно важными явились и сталинские указания, что «смелость и отвага- неотъемлемые качества героя».

Однако, это только тогда, когда      смелость, отвага, и готовность к риску оправдана. Страдал не только самолет, но и летчик-испытатель, а иногда и оба. И вот в таких случаях, опережая вой сирены, бежали, что есть мочи, к аэродрому жены летчиков, гадая, что на этот раз, живы или нет.

Так в постоянном ожидании и тревоге      жила жена Семена – Надежда. Каждый раз, вглядываясь в небо, молила она, отлученная от веры в Бога, Высшие силы, просила уберечь ее мужа от беды.

Глава 13. Когда жизнь и гроша не стоит.

Алексея Воронина отправили в Исправительно-трудовой Лагерь (ИТЛ) сроком на 10 лет. Жизнь заключенных ИТЛ была при полном бесправии строго регламентирована. Подъем в шесть утра, многих поднимали в четыре – пять, в зависимости от характера производства и расстояния от лагеря до места работы, например, до лесоповала.

Отбой был в 22 часа. Отдых короткий, тревожный, вповалку не раздеваясь, в жутком тесном помещении. Работали без выходных и без нормирования труда. Политические и «блатные» жили вместе в одном бараке.

Размещались заключенные в бараках без нар – нары считались роскошью. Загоняли по 300–400 человек в один барак, и все лежали вповалку. В бараках было сыро, холодно, грязно. Его распределили валить лес. Работали в любую погоду без выходных. Сушить одежду и обувь было негде, да и снимать было небезопасно, тут же утащат. Антисанитария, инфекции и другие болезни царили повсеместно. Здоровые и больные оставались в одном бараке, что приводило к массовым вспышкам инфекционных заболеваний и их смерти. В лазарет отправляли только тяжелобольных, и «это было счастье без радости».

Не каждый мог в течение многих лет сохранить присутствие духа в таких каторжных условиях. Кто-то оставался человеком до конца, а кто в скотских условиях превращался в скота. Алексей после прибытия сошелся с одним из политзаключенных. Илларион Николаев, бывший главный конструктор крупного Московского завода, добрый, интеллигентный, эрудированный человек, с почтением относился к людям.

Он с достоинством переносил все тяготы лагерной жизни, не унижаясь и не позволяя унижать себя, насколько было возможно. Его стойкость была оценена не только заключенными, но и садистами – охранниками. Они полностью распоряжались жизнью заключенного.

Садизм и самое худшее, что может быть у зверя – человека, преумножалось и воспитывалось у надзирателей, которые изощрялись, как могли – здоровьем и даже жизнью заключенного. Не давали пищу и воду. Били ногами, кулаками, всем, что попадало под руку. Случалось, забивали насмерть.

Перед тем как попасть в барак, Алексей шел с колонной заключенных пешком почти 20 километров по занесенной снегом дороге. Мороз жег лицо, ветер      валил с ног, продувая одежду насквозь. Голодных и изможденных их пригнали в лагерь и распределили по баракам.

Придя в барак Алексею хотелось быстро лечь и, увидев свободное место, участливо предложенное ему, он упал и отключился. Только утром, он понял, что попал к уголовникам, которые проявили к нему интерес. Алексей в свои неполных сорок лет, оставался статным, крепким мужиком, а его возраст только добавлял ему шарма.

После переклички вывели на работу, его напарником оказался Илларион Николаев, который и просветил его, что к чему. Вернувшись в барак, он перешел на половину политзаключенных.

Увидев, что Алексей сидит в другой стороне барака, уголовники зашептались, указывая на него своему Главарю. К нему подошел посыльный урка и предупредил, что тот «зашел не туда», намекая, что если не вернется назад, к утру не встанет.