ОТ ПЕЧАЛИ ДО РАДОСТИ

Серебряные и медные подсвечники, лампадки, старинные иконы и другая утварь его не интересовали. Он зашел в алтарь. Он неоднократно видел, как по праздникам выносили из алтаря, золотой, старинный напрестольный крест и потир, чашу для причащения, украшенную каменьями.

Он увидел их, заботливо уложенными монашескими руками на большое серебряное блюдо – тарель с изображением Главы Ионна Предтечи.

«Это подороже брошки будет» – подумал он и, завернув все в бархатную скатерть, вышел их Храма, дошел до ворот, осмотревшись, положил вещи в телегу, накрыл заранее припасенным барахлом и поехал домой.

Совсем стемнело, лесной участок дороги, отделявший монастырь от села, казался нескончаемо длинным, хотя и был длиной чуть больше километра. Бившая дрожь и панический страх не отпускали Алексея.

Ужас от содеянного сковал скулы, липкий пот струился за воротом рубахи. Он уже пожалел о том, что совершил, хотел было отнести все назад, но что-то не пускало его, как будто бесы глумились над его совестью, убеждая в обратном и только подталкивали быстрее покинуть это место.

Он уговаривал себя, что это добро все равно разойдется по рукам, да и советской власти оно не нужно. Вон как портят и уничтожают то, что веками ценилось. Однако умом понимал, что делает подлое дело.

Алексей гнал лошадь, стегая ее кнутом хлеще и хлеще, стараясь быстрее добраться до дома, дабы пережить свой позор там в одиночестве, как-то оправдать себя. Никогда, ничего подобного он не испытывал, ему был непонятен его безотчетный страх.

Он ехал по дороге и ему казалось, что старые толстые ветлы стали похожи на людей, они протягивали к нему свои раскидистые ветки, стараясь схватить его и шептали ему: «Грех, грех, грех, большой грех, Господь накажет»

Он стегал свою лошадь изо всех сил, стараясь быстрее уехать из этого ужасного места, боясь оглянуться назад, как будто кто-то большой и страшный гонится за ним. Наконец, показалась первая изба, и он почувствовал небольшое облегчение. Подъехав к дому, он начал возиться с телегой, стараясь прийти в себя от пережитого ужаса. Краем глаза он увидел, что в доме не было света, значит Марфа, скорее всего уже спит, и только потом перенес добро в сени.

Войдя в горницу, увидел на столе ужин, заботливо накрытый полотенцем, самовар с посаженной на него «бабой», чтоб не остыл, чистую рубаху на лавке. Он вернулся в сени. Там в чулане, была у него ложная половица в полу, которую если снять,

Откроется пространство между «черным» и «чистым» полом. Керосиновая лампа, захваченная Алексеем, осветила его тайник и пронзила яркой молнией прямо в сердце. Он не увидел там кисета, прильнув прямо к полу, он рукой начал шарить по всей площади      тайника, но ничего там не обнаружил.

Убедившись, что кисет исчез, он сложил награбленное добро, вставил половицу обратно и пошел в горницу. Ему вдруг стало безразлично все это добро, попавшее к нему таким нечестным образом. Он хотел представить себя разбогатевшим, но это никак не вписывалось в уклад его жизни, его мысли были далеки от образа счастливого человека, которым он вдруг станет.

Ему показалась никчемной его мечта о той богатой жизни, о которой он грезил. Он так и не прилег до утра, гадая, как ему дальше жить. Он злился на самого себя. Ему казалось, что все вокруг виноваты в его не сложившейся судьбе. Василий, который так некстати уехал перед самой свадьбой с Марфой.

Семен, который притащил эту чертову брошку. Он не понимал, почему после отъезда Василия так изменилась Марфа. Он винил родных, которые не поддерживали его. Он равнодушно относился к сыну, которого в душе любил.

Анатолий, или как, его звали Натолька, шести лет отроду, рос один, других детей в семье не было. Родился он на третий год после брака      здоровым, крепким мальчуганом. Все души не чаяли в этом долгожданном малыше. Бабки нянчили его без меры, да и деды, долго не имевшие дома малышни, от них не отставали.

Алексей ругался по этому поводу, говорил, что портят мужика, потому был с ним суров и неласков. Марфа, через год ждавшая второго ребенка, зимой, зачерпнув воды из полыньи, под скользнулась, неловко упала, после чего случился выкидыш. Она долго болела, а Натолька целиком перешел на руки бабок и дедов. Так и рос он, обласканный всеми, в заботе и любови.

Марфа, вставала в пять утра. Убирала двор, хлев, кормила скотину, готовила, успевала и в поле, и огороде, В общем, делала все, как и любая крестьянская женщина. Она не роптала, не делилась с матерью, что не несчастна в браке. Но сейчас, как будто очнулась от долгого сна, почувствовала всю фальшь своего брака. Она хотела уехать к братьям, но оставить родителей одних, без помощи не могла Алексей, увидев, что Марфа пошла на двор, позвал ее для разговора. Он все обдумал и теперь решил проверить свои подозрения:

Я в Москву надумал съездить, – начал он,

Семена проведать, после окончания Летного училища его направили служить в часть. Кроме того, слыхал, жениться собирается, вот я хочу ему брошку отвезти, пусть делает с ней что хочет, к свадьбе деньги нужны, да и нам спокойней будет, мало ли что, в такие времена. Да не нашел ее, куда она подевалась, не знаешь? Марфа растерялась, не ожидала, что пропажа так скоро откроется, да и Алексей удивил, неужели правда успокоился и за ум взялся. Отпираться тоже было не возможно и она, с легкостью соврала ему:

А я тоже слыхала о скорой свадьбе Семена и подумала, на кой мне теперь отцовский подарок, вот и решила её отправить с Матушкой в Москву, да забыла тебе сказать, столько хлопот было и с Васей и с отцом. Алексея от этих слов словно перекосило, но он сдержался и только ответил:

–Ну ты ужо в следующий раз, что решишь одна, хоть спроси, а то кабы чего не вышло от хлопот-то. А задним умом дело не поправишь. А коли у Матушки кто найдет брошку то, так ее уж окончательно не в острог, а на тот свет сразу отправят. Или она с брошкой то, не милостыню просить будет, а жить – не тужить?

–Да, как ты можешь думать такое и грех говоришь, сам не понимаешь, что творишь? Совсем со своей работой совесть потерял, Бога не боишься.

–А кого бояться? Куда твой Бог смотрит? Аль беззаконие я творю что ли, погляди вокруг-то. Все с ног на голову поставили. Кто теперь хороводит? Разделили чужое добро, повыселяли, кто мешает им жить, и рады. Отлучили не только от Бога, но и от земли отлучили. Работать и то не хотят, отвыкли, а потому, что все вокруг общее и потому ничье, а как ничье, так и интереса нет. Вон корову тельную у Кузнецовых забрали и закрыли в сарае, а она растелиться не смогла, так и погибла с телком вместе, а потому что ничья, никому дела нет до нее. Ужо я разберусь, кто не досмотрел.

Алексей сам не ожидал, что высказал всё, с чем в душе был не согласен, ибо так, как заставляли его жить, как учила партия, он не хотел, да и смысла в этом не видел. Он оставался хозяином в прямом смысле этого слова,

знающим как тяжел крестьянский труд и как зависит он от множества причин. Это и природа, и вовремя пошедший дождь или снег, чутье и знание особенностей своей земли и многое, многое другое.

Словно испугавшись, что вдруг сказал, что думает, собрался и ушел на работу. А Марфа удивленно подумала, что случилось, что так все так хорошо закончилось.

Глава 10. Бесстыжих глаз и дым неймет.

Комиссия, собиравшаяся производить реквизицию монастырского добра, собралась в Монастыре. Председателем избрали начальника политотдела районного Обкома партии. Членом комиссии, наряду с Алексеем Ворониным, был недавно избранный председатель совхоза Егор Спирин, один из братьев, убитых Спириных. Он, помня кто убил его братьев, с подозрением относился к Алексею, который стал зятем Корнева. Были и другие родственники Спириных, которые были не довольны тем, что и здесь вывернулся Корнев, не выселили его из села, и без помощи Алексея здесь не обошлось. Но вслух возмущаться не спешили, выжидали момента.

Комиссия переписала церковную утварь, подсвечники большие и малые, лампады в серебре, звездицы, жезл, кропило, малый напрестольный крест и много чего еще. Дошли до алтаря. В середине стола на золотом подносе стоял головной убор священника, надеваемый в дни особых празднеств – называемый митрой.

Митра была украшена разноцветными камнями и образами. Это символ тернового венца, возложенного на голову Иисуса Христа. Одновременно она напоминает терновый венец, коим была покрыта голова Спасителя.

Надевание митры – это целый ритуал, при котором читается специальная молитва. Ее же читают во время венчания. Поэтому митра является символом золотых венцов, которые надеваются на голову праведникам в Небесном Царствии, присутствующим в момент сочетания Спасителя с Церковью.

–Вона какая красота, а каменья то какие, это сколько ж денег стоит?

Не успевали восхищаться члены комиссии, рассматривая один предмет за другим, записывая все в опись и складывая в припасенные для этого ящики. И тут Егор Спирин, озираясь, будто что ища, спросил:

–А где ж большой золотой крест, который на Пасху выносили и сосуд такой красивый, из чего причащали?

Алексей напрягся, – вспомнил черт, где его хвост, – пронеслось в голове.

–Это какой же, вон крест уже описали вроде, – вслух произнес он

–Да этот серебряный, а тот золотой был, я точно помню, – не унимался Егор.

–Так может монашки и унесли с собой или Игуменья утащила – сказал кто-то.

–Это как же унесли, украли значит? – резюмировал Председатель комиссии и продолжал:

–Значит надо в НКВД сообщать и искать эту воровку – монахиню.

–А я, кажется знаю, куда она может поехать, правда не уверен, можно проверить, съездив в Москву, – вступил в разговор Алексей.

Составили акт о пропаже, который направили в районный отдел НКВД для принятия дальнейших мер и розыска ворованного имущества. Алексей теперь и не знал – к худу или к добру – все так обернулось. Алексея вызвали для разговора в управление НКВД, где разработали план дальнейших действий в Москве, выделив ему помощника.

Заведовал Управлением районного НКВД      Михаил Царев. В разговоре с Алексеем он посетовал, что свободных от заданий чекистов в настоящее время нет, и попросил Алексея съездить в Москву одному, и сообщить обо всем в Московский отдел НКВД. Лучшего расклада и придумать нельзя было. Алексей, обрадованный таким поворотом событий, засобирался в Москву.

Весть о краже Матушкой Игуменьей монастырских ценностей мигом разлетелась по селу. Люди шептались, крестились и не могли поверить в это. Сомневались почти все, за некоторым исключением, среди которых был Алексей.

Марфа, провожавшая      Матушку, видела ее пустую котомку и убеждала людей не верить этому наговору. Вдруг страшная догадка пронзила ее. Она побежала домой, увидела крепко- накрепко забитую половицу и поняла все. Она побежала к Алексею в Сельсовет. Было обеденное время.

Алексей сидел в кабинете и перебирал бумаги, на следующий день он должен был уехать в Москву. Увидев Марфу, он сразу обо всем догадался, но оставался спокоен.

–Ты что творишь? Ты оклеветал праведного, ни в чем неповинного божьего человека, – прошептала Марфа,

– А что, что ты имеешь против меня? – спокойно спросил Алексей.

Он радовался, что вовремя перенес всё в дом тестя, ее отца, о чем Марфа никогда не узнает.

–Ты сам всё украл и спрятал у нас дома. Алексей встал, взял ее с силой за руку и сказал:

–Пойдем, посмотрим, а если там ничего нет, что ты тогда скажешь?

–Значит спрятал в другом месте, это ты, я знаю, это ты, – рыдала она.

Пришли в дом, Алексей оторвал половицы, – Ищи!

Марфа, не веря Алексею, не зная, что делать дальше, побежала в дом к родителям. Матрена Власьевна сама не веря этой чудовищной клевете, успокаивала Марфу.

–Бог всё видит, не допустит он напраслины, – старалась успокоить Марфу мать.

–Да ее же могут найти и посадить и разбираться не будут. Андрей Иванович, слыша, как убиваются женщины, подключился к разговору.

–Ну как ее найдут, Россия большая, поди ищи ветра в поле.

–Алексей знает, где ее искать, он поедет в Москву, чтобы сообщить в НКВД, – умоляла Марфа.

–Так надо Алексея убедить, чтобы он предупредил Игумению, чтобы она спряталась в другом месте, может в монастыре каком или еще где – лукавил Корнев, зная, что не будет Матушка прятаться.

–Ты же знаешь, тятя, что он не послушает, – надеясь на обратное, молвила Марфа.

–Я поговорю с ним, увидишь, он согласится, – пообещал Марфе отец.

–Я хочу сама предупредить Матушку, чтобы быть уверена в этом, поеду в Москву, за хозяйством Вы присмотрите, да и Толянька уже большой, поможет, да заодно узнаю, может его учиться туда отослать, Наталья ведь там всё знает – надеясь, что все образуется, с жаром говорила она, ища поддержки отца.

–Собирайся, конечно, уговорю Алешку, не боись, не откажет он мне, – с уверенностью ответил Корнев.

Он – то знал, как нужно нажать на зятя, чтобы он согласился. Алексей всеми правдами и неправдами убеждал Марфу не ехать с ним в Москву, но она впервые в жизни настояла на своем.

Матушка Игуменья дошла пешком до Москвы за два месяца. Пришла в дом к Эльзе Карловне, полуживая, еле стоящая на ногах, в рваных ботиночках и легкой одежонке. У Эльзы Карловны, защемило сердце, увидев свою родственницу, она всплеснула руками, обняла Матушку и заплакала:

–Лизонька (так звали Матушку в детстве), душенька, как же можно так истязать себя.

Услышав, что та прошла весь путь пешком из-за отсутствия средств, она принялась хлопотать возле нее. Одновременно стащила с нее одежду, поставила греться воду, чтобы помыть ее, вытащила все запасы еды, чтобы накормить, не переставая причитать:

–Душенька, милая, ну как же так, не беречь себя, за что же ты так страдаешь.-

Матушка полностью отдалась заботам Эльзы Карловны, не в силах ни перечить, не сопротивляться.      Ей необходимо было отдохнуть и выспаться, чтобы думать о дальнейшей своей судьбе.

На следующий день обоих ждал сюрприз. Семен, закончивший учебу в Летном Училище, проездом в Ленинградскую Военную Академию прилетел на один день повидаться с Эльзой Карловной.

Приехал не один, а со своей молоденькой женой. Они только на днях расписались. Перед ними предстала покрасневшая от смущения, юная девушка, звали которую Надеждой. Онаокончила педагогический институт.

Радости не было предела. Прибежала вечером Наталья и они, как прежде не могли нарадоваться друг другу и наговориться.

Семен рассказал о своих успехах, благодарил Эльзу Карловну за его чистейший немецкий, который стал основанием для его дальнейшего продвижения по службе и направления в Военную Академию. Наталья к тому времени собиралась замуж, за одного из своих коллег, очень умного и хорошего человека.

Насладившись общением с тетушками, узнав новости о своих родителях и братьях, Семен со своей женой отбыл в Ленинград.

После отъезда Семена Матушка обошла все действующие Храмы, которые еще оставались открытыми. Эльза Карловна умоляла ее не торопиться, пожить с ней, прежде чем вернуться к монашеской жизни в «такие-то годы».

Одни события шли за другими, словно кто-то вертел колесо жизни, будто рулетку, не зная, где остановиться. Приехали Алексей и Марфа. Дома никого не было.

Эльза Карловна готовилась к свадьбе Натальи, обегала знакомых портних. Матушка ушла в Храм, а Наталья на работу. Марфа узнала, в какой больнице работает Наталья и поспешила к ней.

Алексею надо было выбираться из положения, которое он сам себе создал. Поэтому он прямиком, выполняя задание местной власти, направился в ближайший отдел НКВД, где написал заявление о пропаже церковного имущества, в котором местные власти подозревают Матушку Игуменью, которая поих сведениям, должна прибыть в Москву.

Раздосадованный тем, что вынужден был написать этот донос, но уверенный, что ее не скоро найдут, он вернулся в дом и, раскланявшись с Эльзой Карловной, сел пить чай с ее плюшками, которыми та любезно угощала его, рассказывая между делом про своего любимого Семочку.

Марфа, увидев Наталью, сразу узнала ее. Наталья выглядела великолепно. Копна русых волос была красиво уложена в

прическу, высокая, статная в белоснежном халате, с синими, как море, глазами, подбежала к ней.

Они обнялись. Наташа провела ее в свой кабинет, где они наперебой рассказали друг другу о своей жизни. Марфа раскаивалась, просила прощения за Алексея. Наталье было чуть за тридцать, она объяснила, что время все расставило по местам, она ни о чем не жалеет, детская влюбленность давно прошла. Ей хорошо здесь, только жаль родителей, которых она давно звала к себе, но те не решались уехать.

Она с радостью сообщила Марфе, что встретила, наконец, своего суженного, за которого выходит замуж и еще, дай Бог, успеет родить ребенка. Она собиралась навестить родителей, познакомить их с мужем, но плотный график работы не давал осуществить ее желание.

Марфа рассказала о последних событиях в селе, в чем напрасно обвиняют Матушку, и просила помочь ее найти, чтобы предупредить обо всем.

–Так она дома у Эльзы Карловны, вечером придет со службы.Я знаю, как ей помочь. Мой муж родом из Сибири, его семья живет в глухом таежном поселке, мы отправим ее туда.

Обрадованная таким известием, Марфа поспешила на квартиру Эльзы Карловны, чтобы там дождаться прихода Натальи и Матушки. Присоединившись к чаепитию, она не стала рассказывать о разговоре с Наташей, и его благополучным результатом.

Наконец, вернулась домой и Матушка. Она сдала за это время, осунулась, похудела, здоровье тоже доставляло проблемы. У нее болели ноги, отекали до того, что кожа лопалась и открывались кровоточащие раны, отчего она очень страдала.

Вернулась с работы Наташа и тут же уединилась с Матушкой для разговора. Алексей переживал за исход событий. Наташа вышла расстроенная и позвала к себе в комнату Марфу.

Матушка не хотела бежать, она божий человек, все уже поняла и предвидя свой конец, просто ждала своей участи.

Однако не стала расстраивать молодых женщин, заранее ведать им о своей судьбе. Как ни уговаривали ее Марфа с Натальей, она не соглашалась уезжать, лишь пообещала подумать, зная однако, что уже ничего не изменить.

Легли спать, на следующий день Марфа с Алексеем уезжали.

Ночью их разбудили звонки и громкие стуки в дверь. Эльза Карловна, накинув халат, бормоча под нос «что там случилось», пошла открывать дверь.

Распахнув настежь дверь, оттолкнув Эльзу и с Карловну в сторону, в квартиру вбежали работники НКВД. Всех подняли с постели и попросили предъявить документы. Паспорта в деревне тогда еще не выдавались, да и какие документы могли быть у монахини. Особисты не церемонились и обнаружив Матушку, приказали ей собираться, а заодно забрали и Эльзу Карловну.

Наталья пыталась заступиться, но ее никто не слушал, несмотря на ночь, арестованных тут же увели. Марфа в ужасе разрыдалась. Наталья не могла взять в толк, как и с чего вдруг пришли особисты. Как они могли узнать? Кто мог донести, где находится Матушка. Мысли, мелькавшие одна за другой, вдруг остановились.

Как бы сомневаясь, она посмотрела на Алексея, стоявшего у окна, который пытаясь закурить, одну за другой ломал спички. Он тоже не ожидал такого быстрого поворота событий. Взгляды их встретились, он растерялся и быстро отвел глаза и наконец, зажег спичку. Наталья все же неуверенно спросила: