Игры Богов. Любовь, Ненависть и Месть

Трепещущей рукой каюм потянулся к нему и на мгновенье так и замер с поднятой рукой, понимая и, в то же время, не желая принимать страшную правду.

Нет.

Сейчас она откроет глаза.

Сядет.

Покорно посмотрит на него.

Столько лет прошло?

Почему она до сих пор не смогла простить и полюбить его?

Ведь он так много сделал. Вся степь была в его власти. И даже народ, так боящийся его в начале пути, теперь уважал и боготворил его.

Нет, конечно, и боялся тоже. Боялся его строгости, дисциплины.

Но как же без этого?

Разве мог он достигнуть всего этого, не держа руку крепким кулаком?

Только так, жёстко поддерживая налаженный порядок, можно сохранить власть.

Он сдержал своё слово, данное степнякам.

Ни одного из них он не покарал просто так, ради мести или забавы.

Все, казнённые им, этого заслуживали: кто за трусость, кто за бесчинство к соплеменникам.

Но, с другой стороны, и награды для лучших из его когана, были достойными. Если ты хороший воин, то ждут тебя чины и богатство.

Да, в начале пути ему пришлось пожертвовать многими достойными людьми. Но все они были, так или иначе, против него самого и против его планов. И народ в то время был на их стороне. Разве мог он позволить тем ничтожным в своей власти людишкам отнять у него мечту?

Хайна.

Теймур понимал, что всё, что удерживало её около него, это сначала любовь к матери и брату, а потом, после того, как старуха умерла, а Алгаш вступил в ряды его воинов, их сын.

Пусть он и не был плодом их любви, но она выносила его под своей грудью и, как и любая женщина, любила своё чадо не меньше, чем отец.

И он, их сын, любил мать не меньше, чем его отец.

Лёгким движением Теймур коснулся груди женщины и почувствовал на своих пальцах вязкую, так хорошо знакомую ему массу.

Освещаемый тусклым светом лампады, Дохлый, аккуратно расставляет разбросанные по трюму тюки и бочки и недовольно ворчит::

–То – же мне, нашли мальчика на побегушках! Дохлый, туда, Дохлый, сюда! Сделай то, сделай это! Затем, что ли, в море пошёл? Рыбачил бы себе да рыбачил. Думал, вот, в разных странах побываю, диковинки всякие посмотрю…

Вздохнув, он присаживается на край деревянного короба и, поставив перед собой амфору с изображёнными на ней обнажёнными девами, продолжает вещать:

–А на деле что? На берег сойти и то путём не дали. Говорят, молод ещё, опыта нет. Да и драчливый. Натворю что, потом расхлёбывай. А я что? Я смирный! Меня не тронь и я не буду.

Задумываясь, он с силой сжимает жилистые руки и смотрит на них:

–И этот, то – же мне, устроил петушиные бои всем на смех. Я то что, думал, по всем правилам, как на большом базаре. А это что? Поржать, да и только! Э-эх, – вздыхает он, – кулаки чешутся. Подраться бы! Что б по-настоящему, по-мужски. Да не с кем. Боцман узнает, семь шкур спустит.

Услышав тихий шорох у стены, мужчина замолкает и тут же, погрозив в сторону пальцем, предупреждает:

–Э, нет! Не обманешь! Кис-кис, рыжик, выходи!

И, взяв лампу, в наклон идёт на звуки:

– Киса, киса, кис-с! Иди, маленький, я тебя не обижу! Кис- кис!

Из-за бочки мелькнул рыжий хвост и, подойдя ближе, Дохлый заглянул за неё, осветив высоко поднятой лампой лежащего без сознания мужчину, о ноги которого тёрся рыжий негодник.

–Эй, – позвал его балт, – как тебя там? Ты чего? Жив или как?

Не услышав ответ, мужчина обошёл бочонки и приложил ухо к груди незнакомца.

– Вроде жив. Ты того, не умирай. Погодь маленько. Я сейчас!

Глава 16

На тысячи километров раскинула свои просторы бескрайняя степь. И ещё более бескрайнее ночное небо смотрит на неё мигающими миллионами глаз.

Покой.

Тишина и покой.

Место жертвоприношений, затерянное где-то между холмами, утопает в окружающей его темноте и покорно ждёт своего часа.

Нарастающий из-за горизонта гулкий топот копыт несущегося к жертвеннику табуна будит спящие холмы.

Несколько всадников галопом несутся первыми. За их спинами, волочась по колючему сухостою, бьются по земле связанные по рукам и ногам иссыды.

Освещаемая сотнями факелов конница останавливается у трёх вкопанных в землю столбов, густо обложенных сухой соломой, образуя вокруг них широкий круг, в центре которого на высоком деревянном помосте лежит мёртвая Хайна, укрытая красным, расшитым золотыми узорами, покрывалом. У её подножия стоит большой плоский камень со следами давно засохшей крови.

Четверо всадников, спустившись со своих лошадей, отцепляют от них длинные прочные верёвки, связывающие окровавленные тела в изодранных одеждах, в которых можно еле узнать недавних послов – иссидов и несчастного тургара, упустившего Хайну, и тащат их в центр круга.

Привязав еле-живых людей к столбам, последнего они просто бросают на плоский камень и отходят в стороны.

Из темноты, словно ниоткуда, появляется голый Шаман. Его необычно красное, разукрашенное чёрной картой звёздного неба, тело завораживает и пугает.

Громко ударив в бубен, он запрокидывает голову наверх и, широко открыв рот, испускает из него уносящуюся в ночное небо струю огня.

–Ты был плохим воином, раз не смог уберечь свою госпожу, – наклонился над распростёртым на камне голым тургаром Теймур – Но твоя душа ещё может послужить нашему славному делу. Умри достойно, и твои родные не останутся без моего покровительства.

Положив ладонь на грудь воина, каюм-баши выпрямился и обвёл взглядом окружающих:

– К западу от нашей степи простираются богатые пушниной и золотом леса. И скоро они станут вашими, мои славные воины! Отомстим за смерть вашей госпожи кровью диких племён!

–Да! Да!– безумно закричали тургары и застучали мечами .

–Их вождь, – кивнул каюм в сторону приговорённых, – хитёр! Но я хитрее. Их народ силён. Но мы – сильнее! Их племена разобщены, а мы – сжаты в мощный кулак! Кто победит в великой битве?

–Мы! Ты, великий каюм! Тургары!– раздалось со всех сторон и степь оглохла от звона рвущегося в бой оружия.

Довольно осмотрев свой народ, Теймур подошёл к одному из послов и усмехнулся:

–Мира! Вы просили мира! А сами заслали ко мне лазутчиков, которые отняли у меня самое дорогое, что было у меня. Так ли поступают преданные мне люди? Я говорил, что подумаю. И ваш поступок не заставил меня это делать долго.

Подойдя к другому, каюм взял иссида за подбородок и заглянул ему в третий глаз:

– Вы возомнили себя хитрыми трёхглазыми богами. А на деле оказались лишь глупцами, думающими обвести меня. Вы хотите мира? Что ж, это ваше право. Но вот вопрос, хочу ли этого я?

И, выпрямившись, обвёл взглядом своё войско:

– Все они, – указал он рукой на пленников, – слишком лёгкая добыча, что бы мы отказались от неё!– и, распахнув в широких объятиях руки, обратился к восхищённо слушающим его тургарам:

– Моя дорогая Хайна! Мои славные воины! Нас ждёт весёлый костёр!

Поочерёдно подходя к каждому из столбов, Шаман выдыхает на него огонь, который охватывает еле живых, но ещё достаточно сильных для того, что бы кричать, людей.

Не обращая внимания на их вопли, он наклоняется над лежащим в центре тургаром и, что-то прошептав ему, высоко заносит длинный кинжал и насквозь пробивает им грудину.

Полупрозрачное облако вылетает из кровоточащей раны и зависает в воздухе над растерзанным телом.

Всунув когтистые руки в нутро бедняги, Шаман копается в нём и вскоре вытаскивает окровавленное, но ещё бьющееся сердце и протягивает Теймуру.

Взяв живой кусок плоти, каюм внимательно смотрит на него и, поднеся к лицу, жадно вонзается в него острыми зубами, отрывая кровоточащие кусочки.

И с каждым проглатыванием очередного куска, воздушное облако всё ближе и ближе подплывает к Теймуру, пока, наконец, в его руках не останется ничего и тогда потерявшая своего хозяина душа медленно растекается по телу своего нового владыки.

Почувствовав это слияние, Каюм резко выгибается назад, закрывает глаза и, сильно ударив себя в грудь, кричит в окружающую его, брезжащую первыми лучами рассвета, степь:

–У-у-у-у-у-а!

«У-у-у-у-а!»– эхом вторят ему воины, и звон сотен саблей поднимает ото сна отдохнувшую равнину.

Высокое солнце опаляет своим жаром лежащего на сухой палубе Немого и толпу любопытных балтов, окружающих его, наперебой перебивающих друг друга:

–Дышит? Ухо, ухо приложи! Да, да, послушай! А Дохлый – то прав! А может того, нечистый? Да брось ты! Не видишь, плохо ему. Да не, нечистый не дался бы.

Масса солёной воды, выплеснутая Дохлым из кадки на мужчину слегка привела его в сознание. Немой, захлёбываясь, глубоко вздохнул, подняв тощую грудь и быстро и тяжело задышал, приоткрыв глаза.

Через настилающую взгляд пелену смутно виднелись размытые силуэты фигур, освещённых размазанным по небосклону солнцем и наклонившихся над ним.

– На южном рынке много дадут за белого мальчика – всплыл в памяти Немого низкий мужской голос.

Мужчина попытался открыть глаза шире, что бы рассмотреть говоривших, но белки глаз закатились за закрывающие их веки и непроглядная темнота, просочившаяся в мозг, окутала всё тело мягким бархатом.

–Вроде жив!– оглядел всех Малыш и быстро встал от незнакомца, увидев приближающегося Боцмана.

–Сколько же он так? – Продолжали переговариваться балты, образуя проход для сурового моряка.– Да седьмицу точно, не меньше. Чай, как в море ушли? Ну да, не с неба же свалился!

–Ну, что там у вас? Дохлый нечистого поймал?– дав подзатыльник замешкавшемуся юнге, прикрикнул Боцман и, уперев жилистые руки в бока над широко расставленными ногами, подозрительно посмотрел на лежащего без сознания мужчину:

–Это откуда ж такой взялся?

Растолкав моряков, Дохлый вышел вперёд и, активно жестикулируя, затараторил:

–Я того, как ты сказал. Пошёл в трюм. Слышу, шорох.

– Да не тараторить ты, как сорока на дереве, – прикрикнул старый моряк, – по существу давай.

–Ну, думаю,– нетерпеливо начал балт, но толчок кулаком в бок заставил его оглянуться и, тормознув самого себя, продолжить, – теперь- то ты от меня не уйдёшь! А тут этот, за бочками. Ну, я парней позвал, мы и вытащили.

–Жив? – Кивнул в сторону Немого Боцман и присев на колено, приложил к груди мужчине ухо и взялся пальцами за тощую кисть.

–Да вроде дышит, – оглядел всех Малыш.

-Вы, двое, – поднимаясь, кивнул моряк на Дохлого и Малыша, и добавил, усмехнувшись, – то же мне, сладкая парочка, унесите ка его вниз, что ли. Да отвар дайте, из ложки. А я к капитану. А вы все, по местам, что ли!– и окинув всех суровым взглядом, повернулся к ним спиной.

Исполняя его приказ, Малыш с Дохлым подошли с двух сторон к Немому, присматриваясь, как бы поудобнее того взять.

–Давай за руки его, что ли, – почесал за ухом Малыш, пристраиваясь к ногам незнакомца, – а я за кочупатки возьму.

Дохлый берёт двумя длинными жилистыми руками тонкие руки Немого, осторожно поднимая их, как бы боясь сломать.

–Ниже, ниже, под кисти бери, – советуют всезнающие моряки.

–Чего рты разинули? – оглянулся Боцман на оставшихся наблюдать за усилиями Малышом и Дохлым моряков. – Своих дел мало?

И балты, огорчённые прерванным лицезрением зрелища, стали разбредаться по палубе, тихонько переговариваясь меж собой:

–А, можа, и вправду, нечистый какой? Человеком обернувшийся? -Ты дурак? У него ж хвост и рога должны быть. А ты их видел?

–Да, рога и копыта не спрячешь!