Проклятие Че Гевары

– Да, Рейес, этому только соски не достаёт…

– Помогите Тане.

– Не надо, я сама…

Белокурая женщина попыталась самостоятельно поставить ноги на землю, но чуть не вывалилась из гамака. Если бы ее не подхватил бросившийся на помощь партизан. Тот молодой герильеро с редкой, чуть пробившейся бородой, что вчера приходил к Рохасу вместе с кубинцем. Никогда Онорато не видел такой красивой женщины. Понятно, почему этот юнец кинулся к ней, сломя голову. Но до чего же она была худа! Как тростинка. И лицо изжелта-белое, как пленка в горшке, наполненном козьим молоком.

А как бережно он поставил ее на землю! И всё не отнимал руку, поддерживал её за локоть. Да, лучше бы ей не вылезать из своего гамака. Выглядела она совсем плохо: собиралась с силами, чтобы сделать первый шаг, и на лице её, каком-то открытом и небывало прекрасном, отразилось так явственно, чего стоили ей передвижения по земле. И Рохас вспомнил, как с таким же трудом поднимался с кровати его сын, когда мерин чуть не проломил грудную клетку ребенка своим копытом. А потом, когда к нему впервые пришли партизаны и тот, высокий, с невыносимо-пронзительным взором, которого все называли командир Рамон, осмотрел его сына, страший пошёл на поправку.

Рохас снова вспомнил взгляд этого человека. Внутри у него всё дрожало, и с губ его чуть не сорвался крик: «Не ходите! Ни за что не ходите к броду Йесо!» Да, если бы Рамон был с ними, он так бы и сделал. Он бы ещё там, у хижины, предупредил их. У него такой взгляд, что ему невозможно сказать неправду.

Но командира с ними не было. А к хижине вчера пришли эти двое: молодой герильеро и кубинец, который никак не может развязать узел веревки своего гамака. Он заросший и грязный, и очень больной и усталый на вид. Как и все остальные. Рохас подошёл к нему и помог справиться с узлом.

– Спасибо, – благодарность светилась в его взгляде, и Онорато поспешно отвернулся от этого света, который так мучительно обжигал всё внутри.

– Не стоит благодарности, – пробурчал он, возвращаясь на своё прежнее место, возле сгнившего и переломившегося у основания ствола дерева хагуэй.

Да, Рамону он бы всё рассказал. Предупредил бы их. Но теперь…

Теперь в голове Рохаса вновь звучал голос янки – сладкий, как мёд диких пчёл, вкрадчивый, как скольженье змеи. И три тысячи долларов, и ранчо в Штатах заслонили для кампесино, одетого в белую рубаху, эту жалкую кучку обречённых.

XV

Он шел быстро. Слишком быстро. Рейес, чернокожий гигант, который шёл сразу за проводником, то и дело окликом просил его остановиться, подождать, пока люди подтянутся. И белая рубаха замирала и терпеливо ожидала. Так Рохас сделал и на берегу Рио-Гранде, у кромки брода Йесо. Он повернулся к воде спиной, словно боялся глянуть в ровное мглисто-зеленое зеркало воды, скрывавшее под собой бездонную бездну. Крупная дрожь сотрясала всё внутри него, и он, чертыхаясь про себя, мысленно поторапливал эту «кучку прокаженных». По уговору, как только они подойдут к реке, он должен был удалиться. И теперь они невыносимо задерживали его. Его, спешащего к семье, к мирной, обеспеченной жизни на ранчо во Флориде…

Индейская цепочка, в которую растянулась группа из девяти человек, действительно, грозила вот-вот порваться. Отставание начиналось уже с Хоакина, шедшего следом. За ним – Мойсес Гевара, с застывшей маской мученика на лице и рукой, словно прилипшей к животу, который беспрестанно болел, словно из него торчит мачете, всаженный по самую рукоять. И так, звено за звеном, каждое из которых, казалось, сейчас может разомкнуться. Мачин Оед, Поло – Аполинар Акино, Вальтер Арансибия, Пако – Чавес Кастильо. Он намеревался удрать из отряда вместе с Чинголо и Эусебио, но трусость не позволила ему сделать даже этого. Но цепочка не разрывалась, словно сцепление обеспечивалось не физической силой и крепостью материала, а чем-то иным – залогом той встречи, что ждет их на том берегу…

Замыкали процессию Таня и Фредди Маймура. Таня-партизанка шла уже без чужой помощи. Месяцы, проведенные в джунглях, заставили осунуться её лицо, истощили тело. Но тяжелый рюкзак так и не смог изменить её статную осанку балерины, горделивый размах её женственных плеч, а рука, сжимавшая винтовку «М-1», истончившись от голода, стала лишь ещё нежней и белее.

Как всегда, Таня сумела привести себя в порядок перед маленьким зеркальцем, прикрепленным к ветке дерева.

«Это дисциплинирует», – приговаривала она, одну за другой выбирая прихваченные губами шпильки.

Теперь, на марше белокурые волосы Тани были аккуратно уложены и собраны в пучок. Зеленая кофточка и армейские брюки очень шли ей, лишь подчеркивая фигуру.

Это тут же по достоинству оценили солдаты из армейского батальона, засевшего в зарослях на том берегу Рио-Гранде. В прицелы своих «гарандов» и карабинов они детально ощупывали всю её – от волос до пяток, а лишь потом распределяли между собой взятых на мушку партизан согласно приказу капитана Варгаса Салинаса. Заросли на берегу с той стороны словно бы расступались, образуя прогалину, отчего всё пространство на подступах к броду хорошо просматривалось.

Крестьянин, одетый в белое (они так заранее договорились, чтобы солдаты издали видели «своего») о чем-то переговорил с негром, шедшим впереди, и поспешно повернул назад. Только он удалился, как негр, высоченный, широкоплечий, ступил в воду. За ним двинулись и остальные. Холодный озноб прошел по спине каждого, кто с суеверным страхом следил, как партизаны – один за другим – ступают на водную гладь брода Йесо. Ещё бы, ведь это они – вездесущие призраки, которых крестьяне прозвали «духами сельвы». А рядовые – почти все были из кампесинос…

В течение почти года партизаны наводили ужас на армейские батальоны. Вот и сейчас, когда всех их поделили между собой десятки прицелов, казалось, один неосторожный шорох, и они исчезнут, растворятся в спасительных зарослях.

Впередсмотрящий уже почти достиг середины реки, когда вся группа вошла в воду. Только тут солдаты убедились, какой он огромный и как черна его кожа. Внимательно, как ягуар, готовящийся к прыжку, он высматривал, прощупывал противоположный берег, и каждому из затаивших дыхание, намертво прижавшихся щекой к прикладу, сросшихся глазом с прицелом своей винтовки, показалось, что он смотрит прямо ему в глаза. Это был Браулио – добродушный и неутомимый гигант Исраэль Рейес. В левой руке он сжимал автомат, а в правой – мачете.

Вода подступала ему почти до пояса. Вода! Спасительная прохлада журчала вокруг, безвозвратно смывая с ног километры мучительных переходов, боль и усталость. Смывала страдание… Вода была так восхитительна, что Рейес не удержался, наклонившись, чтобы сделать несколько жадных глотков. Это и спасло его от первого шквала огня. Пули ударили отряду в лицо, как порыв огненного ветра.

Стрельбу открыли без команды. У одного из солдат сдали нервы, и следом струна оборвалась на каждом спусковом крючке… Выстреливший солдат упал, сраженный ответной очередью Браулио. Но тут же сразу несколько очередей из разных точек пересеклись на груди и животе чернокожего партизана. Ряды пуль, как стальные, пущенные со страшной скоростью тросы, впились в мускулистое тело и принялись рвать на куски человеческое мясо. А кровь под его черными, словно из отполированной бронзы отлитыми мускулами оказалась алой-преалой, а мясо и кожа, ошметками падавшие в реку, тут же окрашивали воду красным цветом. Зеркало брода дель Йесо вдруг разверзлось пучиной, раскрыв во всю ширь свою искаженную, дрожащую от нетерпения пасть. Одного за другим эта пасть заглатывала партизан, чавкая розовой пеной, брызгая и отфыркиваясь кровавой слюной, вновь и вновь пережевывая их тела молохом пулеметов, клацая челюстями винтовок.

Хоакин, Густаво Мачин, Мойсес Гевара… Один за другим, изрешеченные, изорванные пулями, они погружались в поток. Фредди Маймура рванулся вперед, чтобы заслонить собой Таню. Но в этот миг её словно от удара чем-то тупым и тяжелым отбросило назад, на лету развернув в правую сторону. Для Маймуры эти мгновения показались бесконечно долгими тысячелетиями. Он отчетливо видел, как легкое, невесомое тело Тани почти воспарило, и как на лету набухала темно-красным пятном разорванная на левом плече кофточка.

Но в следующий миг над Таней сомкнулись воды Рио-Гранде. Река, которую командир окрестил Иорданом, словно вступилась с Йесо в смертельную схватку за Танино тело и Танину душу. Стремительный, неудержимый поток подхватил её и понес прочь от этого онемевшего места, контуженного предательством и стрельбой, и муками смерти.

Маймура бросился в поток следом. Так, неодолимо, его и несло течение, вместе с Таниным телом, вместе с кровью товарищей, несколько миль, пока, наконец, он не сумел, подгребая из последних сил правой рукой, а левой подхватив под мышки легкое тело Тани, ощущая ладонью её прохладную грудь, выкарабкаться на глинистый берег. А потом его плечи беззвучно тряслись, когда он глотал соленую влагу – то ли от слёз, то ли от пропитанной кровью Таниной кофточки – такую же неудержимую, как поток, журчавший у самых ног неподвижно лежащей Тани.

А потом влага кончилась, но скорбь стала ещё беспросветней, и Фредди всё так же сидел, склонившись над таким молодым и таким прекрасным лицом Тани. Она не говорила с ним, а только слушала. А он говорил, говорил… А потом он умолк, но продолжал неподвижно сидеть, склонившись над ней. А наутро он похоронил её прямо там, на берегу Рио-Гранде, голыми руками выкопав яму на самой границе, где кончается сырая прибрежная глина и начинается сельва.

Военные сообщили, что все, за исключением сдавшегося в плен Кастильо, убиты у брода Йесо. Как обычно, они соврали. Маймура остался жив. Он таился и прятался, минуя засады и патрули. Он, действительно, превратился в призрака джунглей. Так и воскликнул крестьянин, на хижину которого он набрел три дня спустя после случившегося у брода дель Йесо. Крестьянин слышал о бойне на берегах Рио-Гранде. Он предложил Маймуре еду и питьё. Но Фредди попросил только бумагу. У кампесино не оказалось бумаги. Но у него была Библия, которую ему подарил проповедник на ярмарке в Вальягранде. На форзаце книги Фредди Маймура огрызком карандаша написал, что с ними произошло у брода дель Йесо и где он похоронил Таню. Лишь спустя пять лет эта Библия попала в «Манилу»… А ещё Маймура попросил у крестьянина мачете. Тот не посмел отказать и дал ему старый нож с поломанной рукоятью и проржавленным лезвием.

Маймура бродил с ним по джунглям ещё три дня и всё время точил его о безмолвные камни. А потом он повстречал армейский патруль… Он выпрыгнул из-за камня и успел полоснуть одного из солдат по шее. А ещё, изрешечённый несколькими автоматными очередями, он успел прохрипеть: «Это вам за… неё…»

XVI

Обещанного ранчо во Флориде Онорато Рохас так и не получил. Правда, ему выделили небольшую ферму неподалёку от Вальягранде. По личному распоряжению президента Баррьентоса.

Газеты широко осветили это знаменательное событие, заметку сопровождали фотографии, на которых сеньор президент, оголяя резцы во всю ширь своей кайманьей улыбки, пожимал руку пожилому крестьянину. Тот был одет в белую рубаху, а на лице его застыло простодушно-растерянное, виноватое выражение.

А через три года этого крестьянина нашли на собственной ферме. Он лежал, распластавшись, уткнувшись лицом в землю. С простреленным затылком…

Хроника

1903 годы – захват США зоны Панамского канала. Панамский канал контролировался США вплоть до 31 декабря 1999 года.

1906 год – 2 октября, начало американской интервенции на Кубу. На остров была десантирована так называемая Армия умиротворения Кубы, в составе пяти пехотных и двух кавалерийских полков.

1909 год, 8 октября – в Никарагуа генералы Х. Эстрада и Э. Чаморро подняли мятеж против правительства президента Хосе Селайи. Восстание было организовано на деньги компаний США: «Юнайтед фрут», «Стандард фрут» и др. 27 августа 1910 года американская морская пехота вошла в столицу страны Манагуа. 6 июня 1911 г. правительство А. Диаса подписало соглашение с США, по которому США получили право контроля над финансами Никарагуа.

1911 год, 25 января – начало интервенции США в Мексику в ходе революции в этой стране.

1911 год, январь – в Гондурасе высажен десант американской морской пехоты «для защиты собственности США. С помощью войск США в 1912 году правительство М. Бониллы подавило последние очаги сопротивления сторонников бывшего президента.

1912 г. – в Никарагуа вспыхнуло восстание либералов под лозунгом «Долой империалистов янки». Вашингтон отправил в Никарагуа 2,5 тыс. морских пехотинцев под командование полковника Пендлтона (были высажены на Атлантическом побережье с крейсера «Буффало»); два батальона морской пехоты и отряд моряков с броненосцев «Колорадо» и «Калифорния» (десантировались на Тихоокеанском побережье). Все силы повстанцев были уничтожены.

1912 г. Оккупационный корпус США высадился в Гаване и ряде других кубинских портов, развернув боевые операции против повстанцев.

1915 год, февраль – в столице Гаити высадилась морская пехота США. 16 сентября 1915 года подписано соглашение между Гаити и США об американском контроле над финансами и полицией Гаити сроком на 10 лет. В ходе антиповстанческих операций погибло свыше двух тысяч гаитян.

1916 г. – Вашингтон установили контроль над исполнительной властью и финансовым положением в Доминиканской республике. 29 ноября 1916 года Президент страны Франциско Энрикес-и-Карвахаль отстранен от власти оккупантами США.

1917 год, февраль – на Кубе американской морской пехоте удалось отбить у восставших против президента Менокаля город Сантьяго-де-Куба.

1918 г. 16 августа – высадка американских войск во Владивостоке. Численность американского контингента под командованием генерала Уильяма Гревса составила 11 тыс. чел.

1919 год, май – в Коста-Рику введены американские войска.

1926 год. В мае генерал Хосе Мария Монкада поднял восстание против диктатора Эмилиано Чаморро. «Для защиты имущества и жизни американских граждан» в никарагуанский порт Блуфилдс вошла эскадра ВМФ США – крейсера «Кливленд», «Галвестон» и «Рочестер», с которых был высажен десант морской пехоты. В январе 1927 года президент Адольфо Диас призвал США «взять на себя защиту Никарагуа на ближайшие 100 лет». В страну прибыли пять тыс. американских солдат, две авиаэскадрильи (30 самолетов), побережье блокировали 16 военных кораблей США.

Уговорить сложить оружие удалось всех, кроме генерала Аугусто Сандино. Отряд под его командованием успешно продолжал воевать с американцами и правительственными войсками. 17 июля 1927 года отряд Сандино после 14-часового боя захватил город Окоталь. Авиация США (эскадрилья майора Р. Роуэлла) атаковала город и устроила настоящую охоту за крестьянами на окрестных полях. 300 мирных жителей – в основном женщин и детей – было убито и еще 100 человек ранено. Уцелевшие мужчины Окоталя вступили в отряд Сандино: мстить «гринго».

1933 г. – кубинские военные во главе с Фульхенсио Батистой при поддержке США свергают президента Херардо Мачадо.

1942 г. 21 марта – указом президента США Рузвельта образовано Управление по переселению в условиях войны. Американцы японского происхождения выселяются с Тихоокеанского побережья США. 110 тысяч человек отправлено в специально созданные концлагеря.

1945 год, февраль – варварские бомбардировки жилых кварталов Гамбурга и Дрездена англо-американской авиацией.

1945 год, 23–26 мая – американская авиация сбрасывает на Токио около 750 тысяч фосфорных зажигательных бомб, которыми разрушена половина столицы Японии.

1945 год, 6 и 8 августа – атомные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки. В результате в Хиросиме погибло 66 тыс. человек и 69 тыс. получили ранения, большинство из пострадавших умерли позднее от лучевой болезни. В Нагасаки погибло 39 тыс. человек и ранено 25 тыс. человек.

1948 год – в Панаме прошли выборы главы государства. В результате вмешательства США президентом страны был провозглашен проигравший выборы Доминго Диас Аросемен.

1948 год, 9 апреля – в результате разработанной ЦРУ операции под кодовым названием «Пантомима» на одной из центральных улиц колумбийской столицы Боготе был убит кандидат в президенты страны Хорхе Гайтан. Его смерть спровоцировала кровавые столкновения мирного населения с армейскими частями. В результате погибло свыше двух тысяч человек, десятки тысяч получили ранения. Толька «эпоха насилия», которую колумбийские историки датируют 1948–1962 годами, унесла жизни свыше 200 тысяч граждан страны.

18 июля 1949 года – в Гватемале главнокомандующий армии полковник Франсиско Арано попытался совершить государственный переворот, но был убит при загадочных обстоятельствах. Активную роль в подготовке путча сыграл посол США в этой стране Ричард Паттерсон.

1950 год – губернатор Пуэрто-Рико Луис Муньос Мартин совместно с Национальной гвардией США проводят карательные операции против движения за национальное освобождение Пуэрто-Рико.

25 июня 1950 года – 27 июля 1953 года. – Корейская война. Американское командование рассматривало возможность применения атомного оружия в Корее, и только возможность советского ответного атомного удара заставила США воздержаться от повторения атомных бомбардировок.

1953 год, 19 августа – организация переворота в Иране.

1954 год, 18 июня – интервенция в Гватемалу. В 1953 году на территории Гондураса бывший военный атташе Гватемалы в США полковник Кастильо Армас начал формировать армию ноемников для вторжения на территорию своей родины. США не только финансировало этот проект (было израсходовано не менее пяти миллионов долларов), но и обеспечила наемников всем необходимым: стрелковое оружие, боеприпасы, взрывчатка, радиоаппаратура, обмундирование, палатки, грузовики и т. п. Так же были предоставлены истребители «Р-47» и бомбардировщики «Б-26», которые обслуживали американские пилоты и механики. Боевой подготовкой наемников руководил полковник американского спецназа Карл Студер.

В ночь на 18 июня «Армия освобождения» вторглась на территорию Гватемалы. Самолеты интервентов, пилотируемые американскими военными летчиками, подвергли бомбардировке столицу и ряд городов страны. Власть в стране перешла в руки командующего «Армией освобождения» Кастильо Армаса. Последний официально назначил себя президентом Гватемалы.

1958 год, 15 июля – интервенция США в Ливане.

1960 год, 5 сентября – при участии ЦРУ и под давлением США и государств НАТО отстранен от власти премьер-министр Конго П. Лумумба. 17 января 1961 г. при участии ЦРУ организовано его убийство.

Алехандро

I

Каламина… Она легла первым камнем в основание Материнского Фронта, должна была стать фундаментом Храма Свободы, континентальной герильи…

Мне никогда не забыть день приезда в Каламину и эту встречу… Атмосферу, царившую там… Это впечатляло ярче и неотразимее десятков тысяч слов и прочитанных книг, это проникало в душу, наполняя её чудесным светом. Помню, я, словно пьяный, бродил от постройки к постройке, здороваясь и знакомясь со всеми, и все было окутано какой-то особенной, словно предпраздничной, суетой. Одни были заняты делом, другие группами – по двое, по трое, по четверо – беседовали, стоя и сидя. И сердце, помню, счастливо сжималось, как у ребенка, попавшего на небывалый праздник.

Помню, отец впервые отвез меня в Камири на ярмарку, куда приехал бродячий цирк: фокусники, глотатели огня и женщина, с прекрасным телом танцовщицы, одетым в шитое золотом трико. Она бросала с земли обручи человеку в белом, а он балансировал на канате, натянутом высоко над головами торговцев… Я смотрел, задрав голову, как он идет там, высоко-высоко, и солнце слепило глаза, и сердце сжималось от страха и восторга…

А там, в Каламине… Под крышей из оцинкованной жести собрались, действительно, лучшие. И наши души были открыты навстречу друг другу, навстречу братству и всему тому новому, что можно было выразить лишь густым золотом солнечных лучей, которым пылала крыша ранчо, стоявшего в центре широкой поляны. Лучи заполняли все пространство лагеря, прорываясь через прогалины зарослей и крон деревьев, образуя золотые столбы и колонны. И люди ходили между этих колонн, озаренные светом, словно боги, цари новой жизни – по роскошному залу дворца, стены которого – изумрудная, глянцем вспыхивающая в закатных лучах сельва. Джунгли, плотным кольцом окружавшие ферму, тогда казались нам верным союзником, надежно укрывающим наше бесценное золото от досужих глаз.

И нам с Карлосом показалось, что мы наконец-то воочию узрели то, о чем так долго мечтали: новых людей, завернутых в плащаницы братской любви. Так и было. Эта любовь окутывала воздух, неотразимо преображая все вокруг.

Каламина… Мы веселились как дети, обустраивая наш лагерь. Никакой ругани и ссор, о разногласиях между кубинцами и боливийцами поначалу и речи не было.

До этого мы с Хименесом и Лорхио Вакой почти три месяца проторчали на ферме в Альто-Бени. Поначалу ее планировали выбрать базовым партизанским лагерем в Боливии. Несколько десятков километров джунглей до границы с Перу… Я тогда уже познакомился с Рикардо – Мартинесом Тамайо. Он приезжал несколько раз. Для чего конкретно надо готовить эту ферму, нам не говорили, но мы понимали: для чего-то очень важного. Нам стало это особенно ясно, когда в один из дней Тамайо привез ворох оружия, сложенного в три сумки из грубого брезента цвета хаки. Целый арсенал американских винтовок: тяжелые, но меткие «гаранды», полуавтоматические «М-1», несколько легких карабинов «М-2», охотничьи ружья, четыре базуки, пистолеты – «маузеры», итальянские «беретты». В отдельной сумке лежали боеприпасы к оружию и гранаты. Под оружейный склад мы вырыли специальную яму, метрах в тридцати от ранчо…

Вся работа тогда проходила под непосредственным контролем БКП и лично Монхе и второго секретаря – Хорхе Колле Куато. Для нас это были живые легенды. Шутка ли – руководители партии, наши лидеры в борьбе за свободу родины!.. Они нам казались такими же недосягаемыми, как вершина Анкоумы… У меня было по этому поводу своё мнение, потому что у меня неожиданно произошла стычка с Куато, когда я еще не знал, какая он большая «шишка» в партии. Но Камба в Альто-Бени задавал тон, воспевая их ум и доблесть, и Карлос шел у него на поводу. Камба-Хименес вел себя как начальник – больше отдавал приказы, чем работал. И мы с Вакой подчинялись, ведь для нас Хименес был старшим, более опытным товарищем. Он много болтал об операции «Сегундо Сомбра». Молодые боливийцы участвовали вместе с кубинцами в помощи перуанским партизанам. «Сам Че Гевара руководил нашей работой!» – величественным шепотом произносил Камба, так, чтобы все джунгли слышали…

II

От боливийской компартии к нам приехали лишь однажды – всё тот же Колле. Увидев меня, он даже не поздоровался… Зато по душам, больше часа с глазу на глаз беседовал с Хименесом. Вернее, говорил Колле, а Камба подобострастно слушал, постоянно кивая своим личиком, как у хорька… Надо было видеть, как раздулся потом от важности Камба. Точно, как болотная жаба надувает в сезон спаривания свои оранжевые пузыри. «Вы должны подчиняться. Меня тут назначили старшим», – как попугай, повторял он, расхаживая по ферме…

Но нас не надо было подгонять. Мы хорошо поработали в Альто-Бени, чтобы привести ферму в божеский вид… Думаю, Фернандо бы похвалил нас за то, как мы там здорово всё устроили. Мне и сейчас не дает покоя вопрос: чем бы всё кончилось, начнись оно в Альто-Бени, а не в Каламине, на ферме близ Ньянкауасу?

С утра до ночи мы пропадали то в джунглях, заготавливая дерево для стен и крыши, то на ферме и на хозпостройках. «Мы» – это я и Карлос – Лорхио Вака Мачетти. Уже тогда мы подружились, а в походе он стал мне верным товарищем. Несчастный Карлос, он был настоящим кампесино, «соломенной шляпой», как называл нас Фернандо, а в душе – убежденным борцом. Он погиб, так и не дождавшись боя. А он мечтал об этом больше всего. Он всё время твердил, как молитву, слова, сказанные нам Фернандо в первый день, в Каламине. Он записал их на бумажку и носил в нагрудном кармане рубашки: «Бой – вот высшая точка войны. А война – единственное средство научиться воевать». Карлос, Лорхио Вака мечтал стать настоящим партизаном… Бурный поток Рио-Гранде проглотил его в миг, как бешено извивающееся чудовище с грязно-бурой, скользкой кожей… А проклятый Камба… он говорил, что он тоже из крестьян, но он врал. Позже мы узнали, что отчим его был алькальдом… Только бы поболтать да погреться на солнышке… Лучше бы ему всё бросить тогда, уйти к своим руководителям и не вырождаться в подонка… Что ж, каждому своё. Как говорил Фернандо, «в конце концов становится ясно: кому стать человеком, а кому суждено так и пресмыкаться «камбой»…» Так что прозвище Хименеса стало нарицательным…

Да, я из кожи вон лез, очень старался. Ведь для меня это было первое задание, и Коко поручился за меня лично. Больше всего на свете я боялся подвести Коко Передо… Он был истинным вождём. И Инти, и Рикардо, и другие… Каждый из них мог бы стать командиром… Помню, еще в Альто-Бени, мы пытались поднять балку на крышу, для перекрытия. Балка была тяжеленная – обтесанный ствол дерева хагуэй. Весь подручный материал мы добывали тут же, в зарослях сельвы… Ничего у нас не получалось: Камба стоял наверху, чтобы принять балку, и никак не мог, а попросту – не хотел нам помочь. А мы с Карлосом корчились снизу под этой неподдающейся, неподъемной балкой.

И тут приехал Рикардо, или Папи, как его называл Фернандо. И вот он, не говоря ни звука, подбегает к нам. Мы даже слова не успели сказать, а он подхватывает бревно и закидывает наверх! Да так, что Камбу чуть не пришибло. Честное слово, лучше бы тогда раскроило ему череп, заехало этим бревном по его хитрой мордочке, так напоминающей хорька. Таким силачом был Рикардо… Настоящий кубинец: отважный и слегка безалаберный, хотя взгляд его – в окружении резких, суровых морщин и складок, напоминал скорее вождя гуарани. Но для индейца он был чересчур светлокожим… Но зато, когда он смеялся, то всех заражал своим весельем … И не мог никогда усидеть на месте, если рядом спорилось дело. Скидывал свой приличный пиджак господина и, засучив рукава белоснежной сорочки, принимался во всем помогать… Бывало, приедет, а в багажнике – рассада, и начнет раздавать советы: какие цветы куда посадить. Очень любил это дело: за цветами ухаживать. И еще угощать. Навезет, бывало, еды, и давай пир устраивать… Я никогда так больше не ел, ни до Альто-Бени, ни после.

Потом, в походе, получая свои половинку сардинки и три кусочка мяса – ежедневный рацион каждого в течение нескольких недель – мы вместе с Рикардо и Карлосом вслух вспоминали те дни. А Фернандо, слушая рассказы Папи, даже как-то пошутил: «Пиры Вальтасара затмили пиры Альто-Бени!» Кто знает, не сожалел ли он, что решил начать с Ньянкауасу, а не с Альто-Бени? Я всегда вспоминаю слова командира… «Когда тебя мучают сомнения, когда ты боишься сделать неверный шаг, делай, что должно», – так он любил повторять. И это единственный подобающий отзвук, которым откликается моя душа в мучительных поисках ответов у края подобных и прочих отвесных, бездонных вопросов.

Суть заключается в том, что тебе и мне, и другим известна лишь малая, отмеренная временем и судьбой часть великой истины, той, что совершалась и совершается. Узреть её целиком, во всей первозданной и грандиозной ясности нам с тобой не дано… Ведь нас с тобой не окликнули небеса: «Эй! Ты!»

Я твердо верю в одно: там, в боливийской сельве шедшие вслед за своим командиром, те, кто остался с ним до конца, сделали то, что должны были сделать.

И кто знает, может быть, высшая, недоступная непосвященному взору необходимость заключалась именно в том, что теперь с нами нет ни Коко, ни Рикардо, ни Карлоса, и других, кто нес свое звание человека, этот тяжкий крест, до конца… И даже в том, что Камба, этот хорёк, жив до сих пор, и я слышал, перебрался сюда, в Европу…

III

В Альто-Бени мы здорово трудились, а в Каламине мы трудились, как одержимые. Ведь с нами был сам Фернандо, и все больше чего-либо страшились какой-нибудь оплошностью вызвать его неудовольствие, получить замечание. Но, всё равно, времени оставалось достаточно, и я много читал… Что и говорить, до того, работая в поле с отцом, я редко заглядывал в книги. И еще… встреча с Марией перевернула мою жизнь.

В герилью я попал благодаря Родольфо Салданье. Он был связным городской партизанской сети, создаваемой в Боливии под руководством Че. Но об этом я узнал много позже, уже в Гаване. Салданья работает теперь на радио «Абана Куба», переводчиком с кечуа.

Тогда, семнадцатилетним юнцом, я знал лишь то, что по моей матери мы с Родольфо дальние родственники. Салданья и познакомил меня с братьями Передо. Встреча, изменившая всё для меня. Как древний обряд посвящения кечуа, когда подросток переступает черту очерченного шаманом круга взрослой жизни и становится мужчиной-охотником…

Хотя не было ни костров, ни мучительных татуировок… Салданья попросил отца отпустить меня с ним в Камири, привезти продуктов на праздник. Мы подъехали к лавке и остановились возле джипа, запыленного, с налепленной на кузов и бампер грязью. Капот был поднят, и под ним, нагнувшись, копались в недрах мотора двое. Услышав звук мотора нашей машины, они выпрямились… Не было ни костров, ни шаманских бубнов, но мне послышался нарастающий гул барабанов и топот босых ног, исполняющих танец… Взоры шедших навстречу сверкали, словно отсветы бликов пламени… Их осанка, лица, словно из камня выточенные… Лица индейских вождей, ведущих свой род от андских кондоров. И их взор, исполненный снега и света отрогов Анд…

Особенно Инти… Брови, густые, иссине-черные, простирались над угольно-черными зрачками, от длины загибаясь кверху. Словно крылья царственной птицы, парящей в ослепительной вышине, недвижно распластанные в восходящих потоках, на уровне заснеженных пиков…

– Вот, привез вам бойца, – поздоровавшись, произнес с улыбкой Родольфо. Он, видимо, рассчитывал вызвать смех, указывая на мой не бойцовский, мальчишеский возраст. Хотя я, рослый, огрубевший от постоянной работы на поле под солнцем и ветром, выглядел старше своих неполных семнадцати. Родольфо протянул руку для приветствия, но Коко показал ему ладонь, черную от блестящей на солнце моторной сажи.

– Не молчи, Алехандро. Вот Инти, это Коко, – всё также, посмеиваясь, продолжал Родольфо. Он любил пошутить. Но лица братьев Передо хранили такое выражение, что и Салданья перестал смеяться. Их взоры, взоры индейских вождей, оставались такими же гордыми и непроницаемыми.

– Сколько тебе лет, Алехандро? – спросил Коко и взгляд его потеплел. Он был ниже ростом, чуть полнее, подвижнее своего брата. И выглядел моложе. Инти рослый, могучий, с повадками воина, больше молчал. От его пронзительных «кондорских» глаз нельзя было скрыться ни малодушию, ни опасенью и страхам. Как пугливые козы по расщелинам, в смятении прятались от неумолимо парящей тени, но всё бесполезно…

– Семнадцать… – сдавленным голосом произнес я.

– Ты слышал, Инти? – голос и взгляд Коко теплел с каждым произнесенным словом. Он поднял руку, перемазанную жирной копотью. У Инти руки тоже были черными от сажи. – А Сан-Луису было четырнадцать, когда он вступил бойцом в колонну Гевары.

– И Коэльо, ему не было и четырнадцати… – отозвался Инти.

Я не знал тогда, что братья Передо только вернулись с Кубы. Имена Сан-Луиса – Родригеса Рейеса, члена ЦК компартии Кубы, Тумы – бесстрашного Карлоса Коэльо, личного телохранителя Че – ни о чем мне не говорили. Даже имя Гевары… Но близился час, и уже вскоре провидению предстояло сплести и переплавить наши судьбы в один разящий клинок, и закалять это мачете в проливных дождях и адском пекле безжалостной сельвы…

– Давайте, я посмотрю, – произнес я, и не дожидаясь разрешения, залез под капот. Батрача на алькальда, я здорово набил руку в этих делах, помогая трактористам в починке двигателя и хозяйского джипа. Как я и предполагал, засорился маслопровод – беда большинства машин на пыльных ухабах Боливии.

– А парень – не промах!.. – весело прокомментировал Роберто.

– Любого вылечит, – посмеивался Салданья. – У него отец ветеринар.