Матрикул Без права на подвиг

— Унтер-офицер Бендель, старший санитар в русском лазарете. За каждую украденную с кухни картофелину он расстреливает виновного, оставляя соответствующую отметку на своём оружии. Придумал способ выискивать среди узников людей с «тонкими шеями», полагая, что они евреи. Вначале он избивает своих жертв, а потом подвешивает их к столбу. Учитель по своей первой специальности, он предложил практически всех военнопленных для выявления картавивших заставлять говорить слово «кукуруза».

— Какой сообразительный дядечка. Я продолжал ещё четверть часа терпеливо и внимательно вглядываться в лица немцев, которых мне показывала тётя Валя и запоминать комментарии Моисеевны. «Только бы не забыть, никого не забыть…» — как молитву повторял я, рассматривая групповые фотографии лагерных полицаев, к сожалению, без указания имён и фамилий. Старые, чёрно-белые фото тем не менее прекрасно передавали индивидуальные физиономические особенности. Поэтому я попросил показать мне всех полицаев, которые удалось найти в базе. Чем чёрт не шутит, может, многие из этих ублюдков пока ещё не перешли черту и являются всего лишь потенциальными предателями. А кто предупреждён, тот вооружён.

— А вот глянь-ка ещё одно фото, Гаврила, — щёлкнула мышкой Валентина Марковна, — Оскар Вайс, антифашист, к сожалению, не указано ни звание, ни каким образом он был связан с подпольем. А может, это и вовсе не он. Известно только, что этот немец дал возможность пользоваться радиоприёмником, который прятали под половыми досками рентгеновского кабинета в лазарете.

— Надо же, совсем пацан. Вайс…Оскар… Почти Иоганн.

— Нда… — протянула Мирская. На то, чтобы вживаться у тебя не хватит времени, Гаврила. Какая ирония. После окончания войны, например, я была абсолютно убеждена, что больше никогда не увижу фашизм. Наивная девочка. Кстати, об Иоганне Вайсе. Ты не поверишь, Никитич, но это я когда-то в своём рассказе поведала будущему автору сценария слова, услышанные мной от лагер-фюрера. Почему-то именно они навсегда врезались в мою детскую память.

— Это какие же? — заинтересовался я.

— «Когда не было газовых камер, мы расстреливали по средам и пятницам. Дети пытались прятаться в эти дни. Теперь печи крематория работают днём и ночью, и дети больше не прячутся. Дети привыкли…» — произнесла Мирская, на секунду прикрыв веки.

Следующий час я не поленился и потратил на запоминание всей имеющейся у подруг информации об известных членах лагерного подполья. Хотя сомнения о том, что бесполезно трачу время, всё же были. Согласно официальным данным, сформировано оно было в основном лишь летом-осенью 1943 года. Но чем чёрт не шутит. Лишней информации не бывает. Вдруг да понадобится заручиться доверием кого-нибудь из них? Благодаря тёте Вале, моя память пополнилась настоящим досье на лагерных офицеров, кураторов из санитарной службы лагерей и сотрудников гестапо IV-го Дрезденского округа Третьего Рейха. Лица, фотографии, документы…

Очень скоро от усталости появилась резь в глазах и заломило виски.

— Ну хватит, Гаврила. Перед смертью не надышишься. А то вон глаза уже, как у вампира из сериала с низким рейтингом, — тётя Валя выключила ноутбук. Давай, лучше чайку с мятой да мелиссой, чтоб осадить немного эту мерзость, — она пододвинула ко мне парившую ароматным дымком чашку.

Сделав глоток, я посмотрел на курившую как паровоз Мирскую.

— До сих пор не могу осознать, Моисеевна, как вы так с ходу мне поверили? Да ещё так активно включились в подготовку. Ей-богу, я бы, кроме как за розыгрыш, подобное не воспринял. Спасибо! Не ожидал…

— Пожалуйста, — устало махнула рукой с зажатым в пальцах мундштуком Мирская, — нам ведь тоже развлечение какое-никакое. Пусть даже и розыгрыш. Ты вот знаешь, Гаврила, о чём я больше всего мечтала в плену?

— О еде, наверное.

— Ну, это, само собой. А ещё? Если подумать?

Я переглянулся с хитро прищурившейся Валентиной Марковной, не преминувшей мне лихо подмигнуть.

— Ну, не знаю…голова уже плохо соображает, — схитрил я.

— Не знаю кто о чём, а я больше всего хотела отомстить. Это желание появилось не сразу, нет! Сколько тогда мне было — всего ничего. Но спустя год от увиденного и испытанного, а, может, от почти полного отсутствия надежды и постоянной жажды хоть капли сострадания внутри… вместе с ненавистью к немцам стала расти злая и зыбкая мечта. Чтобы хоть кто-нибудь пришёл! Большой и сильный. И не стало всей этой мрази: ни лагер-фюрера, ни капо, ни охранников, ни полицаев, никого! Странно, много лет прошло, а заноза эта в душе сидит и не уходит. Умом понимаю, что всё это бессмысленно. Мне бы простить и…нет, не забыть. Просто перестать беспокоиться. Нельзя такое прощать, Гавр! Никакое цивилизованное наказание виновным не может уравновесить наших страданий… И тут появляешься ты! Как ни в чём не бывало тащишь мою давнюю священную мечту у себя под мышкой. Ты и не представляешь, Гаврила, какое это неповторимое чувство! Пусть не я сама, но кто-то сможет там побывать с опытом послезнания. Нет, нет, Луговой, не смотри на меня таким сочувствующим взглядом! Я не требую тебя разнести там всё вдребезги и пополам. У тебя своя миссия. Не думай о нас. Спасай своих. Но обрати внимание на ещё один важный нюанс. Тебе ведь указали, что мир, в который ты попадёшь — параллельный, с некоторыми отличиями? Вполне возможно, что ты можешь встать перед выбором: или твоя семья, или жизнь тех соотечественников. Ты уже однажды поддался эмоциям и совершил необдуманный шаг. Уничтожил Демиурга, пытаясь защитить тот мир. Не делай этого больше! И не только потому, что, скорее всего, Хранители тебе больше не дадут другого шанса. Просто пойми, там другой мир с другими людьми. И точка… Иначе это путь к сумасшествию. Возьми на себя бремя вины, Миротворец.

— И как прикажешь после такого жить, Моисеевна?

— Радостно и со вкусом, Никитич. С чувством глубоко исполненного долга отца и мужа.

— Не знаю, ох, не знаю…

— Думай, Гаврила, живи своим умом! За тебя это никто не решит. Моё мнение ты теперь знаешь. Кстати, сразу не спросила, а потом закрутились с архивной канителью. Чем так важен Демиург, которого ты подорвал гранатой в варшавской гостинице? Я о таком человеке что-то не слыхала, хотя историю Рейха знаю неплохо. Как там бишь его, Валька?

— Кажется, Адольф то ли Гитлер, то ли Гюдлер, не очень-то запоминающаяся фамилия.

— Погодите, — спустя целых десять секунд недоумённого молчания смог пролепетать я, — да ладно…хорош меня разыгрывать! Адольф Гитлер!? Ну? Глава Национал-социалистической немецкой рабочей партии, рейхсканцлер, фюрер и верховный главнокомандующий вооружёнными силами Германии!!!

Валентина Марковна и Сталина Моисеевна удивлённо переглянулись.

— Ты что-то путаешь, сынок. Главой Национал-социалистической немецкой рабочей партии и фюрером был Герман Вильгельм Геринг…

— Это как так-то? Этот боров… бывший наркоман? Но…

— «Боров»? Странное прозвище. И Геринг никогда не был наркоманом, насколько мне известно.

— Погодите, я же сам читал. После неудачного ранения в пах во время одного из пивных путчей у него нарушился обмен веществ. Да он на всех карикатурах изображён толстяком! Вы что? Разыгрываете меня? От волнения я дал петуха на последней фразе.

Тётя Валя молча включила ноутбук и, развернув ко мне экраном, указала на фотографию стройного высокого светлоглазого мужчины в тёмно-сером френче с железным крестом на шее и со шпагой у пояса. Никакого привычного обилия наград, не шитого золотом мундира и другой мишуры. Это был совершенно другой Геринг!

Мне нестерпимо захотелось увидеться со Странником и задать ему парочку неприятных вопросов. Может даже и не парочку…

Глава 3

Глава третья

Как родная меня мать провожала,

Тут и вся моя родня набежала.

А куда ж ты, паренёк, а куда ты?

Не ходил бы ты, Ванёк, во солдаты.

В Красной Армии штыки чай найдутся,

Без тебя большевики обойдутся.

Демьян Бедный

Как ни странно, но тему «Гитлер — Геринг» подруги развивать не стали. Время и так поджимало, пришлось заказать такси, благо с пробками в центре дело обстояло довольно благополучно. Провожая меня до двери, Моисеевна не преминула всё же заметить:

— Ты, Никитич, не зажимайся. Потряси лучше своих кураторов, пусть растолкуют, что за чехарда творится. Сдаётся, мне они не всё тебе сказали о взаимовлиянии миров друг на друга. Ты сам посуди, если Демиург столь значимая для Хранителей фигура, то и его перемещение из одной реальности в другую — это же серьёзное МНВ! (*МНВ-минимальное необходимое воздействие на временную линию для её изменения. Термин введён А. Азимовым в романе «Конец вечности», прим. автора).

— МНВ? — озадаченно переспросил я.

— Ты что, Гаврила, Азимова не читал?

— Почему, читал, конечно!

— Ну и мы с Валькой не такие уж замшелые старухи. Всегда в тренде.

— Во-во, Сталечка, нам бы только потрендеть, — улыбнулась тётя Валя, — и мёду не надо, — она вдруг широко мня перекрестила.

— Ох, Валька, видели бы тебя твои старые партийные товарищи! — подковырнула подругу Мирская.

Уже сидя в такси, я ещё и ещё раз перелистывал пересланные мне Валентиной Марковной материалы. Цифры, фамилии, даты. И снова цифры Оп-па! Что это? Подборка основных важнейших сводок совинформбюро с мая 1942 по декабрь 1943 года. Ай да тётя Валя. Это же просто клад, готовая универсальная валюта! Так, сколько там по навигатору ещё ехать? Полчаса. Отлично. Голова уже немного проветрилась и можно снова нагрузить память.

На дверях кафе «Bonne chance» висела чёрная деревянная табличка с надписью мелом «Fermе» (* «закрыто» фр., прим. автора). Интересно, много гуляющих по вечерней Москве прохожих знают французский? Или это Пашка выпендривается?

Я дёрнул за ручку. Блин, закрыто. И что делать?

— Скажи-ка мне, Гавр, в словах «следует встретиться с известным вам эмиссаром Хранителей по прежнему адресу» есть какая-то двусмысленность? Или ты принципиально решил проигнорировать данные тебе чёткие указания, куда нужно прибыть? — сварливый голос Донского заставил меня обернуться.

Странник выглядел и был одет точно так же, как при первой нашей встрече.

— Нет, Елисей Николаевич. Просто я подумал, что для экономии времени и в отсутствии необходимости повторного проведения со мной душеспасительной подготовительной беседы, мне следует явиться в вашу мозгоправную мастерскую безо всяких прелюдий. Но если это всё-таки нужно для какого-то ритуала Хранителей, я готов выпить чашку-другую великолепного кофе и даже коньяку. И выслушать всё, что вы мне скажете.

Странник, слушая мой ответ, слегка нахмурился. По лицу его пробежала лёгкая тень.

— Ты изменился, Миротворец. Дерзость твоя вполне объяснима, но мы то тут причём? Одно ведь дело делаем.

— Одно? Мог бы поспорить, да не буду. Ладно, проехали! Вам же хватило сообразительности самому явиться прямо к кафе.

— Хватило, но Павла я всё же послал в Брюсов переулок, — недовольно пробурчал Странник, нажимая на вызов в своём смартфоне, — Паш, возвращайся! Мы у кафе. Ты был прав…

Я решил воспользоваться паузой.

— Елисей Николаевич, понимаю, что сейчас уже поздно, да и глупо, наверное, выглядит. Но всё же я хотел извиниться перед вами и Искателем…

— За что?

— За гранату.

— Ах, это! Полагаю, я сам виноват. Надо было учесть твой эмоциональный настрой. А я начал играть в историческую викторину. Если бы ты слышал, как матерился Искатель. Мы же оба с ног до головы были забрызганы кровью и твоими с Адольфом ошмётками тел. Благо хоть голова у Демиурга относительно целой осталась. А то бы и наше с Искателем ходатайство ничего бы не решило. Списали бы тебя Хранители. Ну и семью твою, сам понимать должен… — говорил Странник об этом, как о само собой разумеющемся, досадуя лишь на то, что ему вновь придётся заново браться за поиски очередного Миротворца.

И пока я слушал его причитания, возникшее у меня ещё утром желание рассказать Донскому о контакте со Смотрящим улетучивалось как дым.

Резкий нарастающий рокот мотора заставил нас повернуться. Показавшийся в начале переулка, сверкающий хромом, «Harley-Davidson», терпко скрипнув тормозами, остановился в метре от нас.

Сняв шлем, Ремесленник первым делом подмигнул мне и, позвякивая связкой ключей, направился к кафе.

Распахнув и придержав стеклянные двери, он поправил табличку и, заметив, что мы продолжаем торчать на тротуаре, махнул нам рукой:

— Кандёхай веселей, анавры!

И если этот демарш довольно органично проистекал из внешнего вида Ремесленника, одетого в видавшую виды кожанку поверх драной майки неопределённого цвета, то ответ Странника и вовсе поверг меня в изумление.

— Обходи! Обходи эту шелупонь и не лови маслину! — поразительно аутентичный игровому, возглас Елисея Николаевича заставил Пашку улыбнуться ещё шире.

Внутри по-прежнему умопомрачительно пахло кофе. Да и с чего бы быть по-другому? Это ведь всё тот же день и час.

— Я, пожалуй, не буду долго задерживаться, Гаврила, — заявил с порога Странник, направившись к стойке бара и присев на высокий стул, — проясним несколько моментов и откланяюсь. Да, Пашенька, дружочек, не в службу, а в дружбу. Сделай своего фирменного кофе, будь любезен.

Ремесленник прошуршал за стойкой, скидывая кожанку. Вопросительно взглянул на меня.

— Я тоже буду, Паш. Разве можно в трезвом уме отказаться от твоего кофе?

— Да и в нетрезвом сложно! — хохотнул Ремесленник.

Я занял стул рядом со Странником.

— Гаврила, я должен заручиться твоим формальным обещанием, что эскапад, подобных финалу первой миссии больше не повториться, — Елисей Николаевич пододвинул к себе блюдце с жареным арахисом и задумчиво поковырял указательным пальцем в его содержимом.

— Такого больше не будет. Можешь успокоить Хранителей.

— А они и не волнуются. Просто исключат тебя, как кандидата на новую миссию. Без обжалования решения. Кого винить будешь? — попытался снова надавить на больную мозоль Странник.

— Ну хватит! Я же сказал, что всё осознал. Чего ещё? — не выдержал я, — ты бы лучше объяснил мне кое-какие нестыковки перед очередной заброской.

Странник поджал губы и нахмурился. Я не стал дожидаться очередной отповеди и решил спросить напрямую.

— Почему изменения, вызванные моим поступком, повлияли на наш мир?

— Что за чушь? Ты что, Гавр, под кайфом? — вмешался в разговор Пашка, — это в принципе невозможно! — он пододвинул к нам по стойке чашки с дымящимся напитком.

— Конкретизируй! — в отличие от Ремесленника, Странник более спокойно воспринял вопрос.

— Вы с Искателем изъяли из той реальности Адольфа Гитлера после моей неудачной попытки уничтожить его. А в нашем мире движение национал-социализма возглавил Герман Геринг, а о бесноватом Алоизыче никто и слыхом не слыхивал!

— Что-о-о? — зрачки Донского расширились до границ радужки, он дёрнулся, словно от удара током, чуть не опрокинув на себя чашку с кофе. Я продолжал терпеливо ждать ответа. Странник бросил красноречивый взгляд на Ремесленника.

— Я быстро. Всё проверю! — Павел исчез за дверью, которая вела в подвал.

— Луговой, если это розыгрыш… — прошипел Елисей Николаевич. Его и без того бледное лицо приобрело шафрановый оттенок.

Ремесленник отсутствовал почти десять минут. Я же наслаждался кофе, изредка поглядывая на поигрывающего скулами Странника.

— Всё подтверждается, Странник, — я не заметил, как Павел снова оказался у стойки, — полная рокировка. Но ключевые события нашей истории не изменились: ни хронологические координаты, ни содержание, ни взаимовлияние. Закон Сохранения Реальности практически полностью компенсировал замену.

— А Гитлер? — к Донскому начало возвращаться его обычное флегматичное состояние.

— Адольф Гитлер погиб 15 октября 1918 года, отравившись газом в боях рядом с местечком Ла Монтень где-то на востоке Франции.

— Тем не менее это прецедент. Я должен это немедленно обсудить с Вестником. Павел, продолжаешь работу с Гавром. В моём присутствии нет необходимости. Давай, Луговой, не подкачай на этот раз. Долгие проводы — лишние слёзы! — Странник оставил недопитую чашку кофе и вышел из кафе, не дожидаясь моего ответа на свои слова.

— Однако… — вырвалось у меня, — как его выбило-то…

— Н-да…тоже первый раз вижу Донского в таком раздрае, — Павел забрал чашку Смотрителя и поставил её в мойку.

— Странно, мне показалось на секунду, что в глазах твоего коллеги мелькнула паника, — я всё-таки решился на откровенный разговор с Ремесленником и ситуацию можно было использовать для захода издалека.

— Он мне не коллега. Я такой же наёмник. Как и ты, Гаврила, — улыбка исчезла с лица бариста, — ну что, может, по коньячку? Или сразу спустимся в подвал и займёмся перенастройкой нейротрона?

— Ты мне извини, Паш, мою дремучесть. Но на кой она вообще нужна? Ты же все параметры выставил в прошлый раз?

— Первичная конфигурация нейротрона — это длительный и трудоёмкий процесс. И прошлый раз я убил на это почти два часа. А сейчас нужны более тонкие настройки. Ключевые функциональные узлы в волновой структуре твоего нейротрона придётся «притирать» к новой генетической платформе. Радует только то, что на этот раз процент генетической идентичности ожидается гораздо выше.

— Это потому что перемещение будет в предка, гораздо ближе стоящего ко мне по генетической линии?