Гибель «Кречета»

– Нужно было! – воскликнула Марфа Афанасьевна. – У нас всё давно уже приготовлено.

– Вот и прекрасно! – Рахимов засмеялся, целуя старушку в щёку. – Как говорят на Востоке: «С каждого по волоску – безбородому борода». И ещё: «Где работа, там и плов». Дамы, помогите сервировать стол!

...Пили в ту ночь немного. Коньяк так и остался почти нетронутым. А дружеская беседа затянулась до рассвета.

Экипаж «Кречета» обсудил, что надо делать в оставшиеся дни перед стартом. Больше всего дел оказалось у Гришина. Штурману поручили добыть кое-какие карты, а Морозову – ещё раз проверить приборы, моторы, всё своё хозяйство. Условились закончить все приготовления за трое суток и отправиться в распоряжение доктора Климова.

– Юрий Александрович! – обратился Рахимов к командиру. – Сегодня отвёл душу, потренировался на новом ястребке! Уж очень манёвренность у него хороша!

– Видел я твою манёвренность!

– Опять нога? – с тревогой спросил Рахимов. – Что, узнаёшь джигита по посадке?

– Боюсь, как бы нога когда-нибудь не подвела тебя. После перелёта все вместе поедем на курорт, – улыбнулся Соколов, – там подлечат твою ногу, глядишь – и перестанет она дёргаться. А теперь спокойной ночи, вернее доброго утра!

...Спать Соколову почти не пришлось. Он долго не мог заснуть, а когда, наконец, пришёл сон, его разбудили.

– Простите за раннее вторжение, – извинился знакомый журналист из «Известий». – Редактор только что узнал о вашем перелёте, дал мне задание, и я примчался без звонка. Хотелось быть первым... Поздравляю вас, Юрий Александрович! Такое дело!.. Пожалуйста, дайте интервью!

– Что с вашим братом поделаешь? – развёл руками Соколов. – Вы завтракали?

– Нет ещё!

– Ну, тогда выпьем кофе и поговорим. Мама, угости нас чем-нибудь!

Не успел журналист исписать страничку блокнота, как Марфа Афанасьевна ввела в столовую молодого человека в больших круглых очках.

– Вот ещё один товарищ к тебе!

– Я корреспондент ТАСС, – сказал вошедший. – Извините, что так рано. Мы должны давать информацию первыми. Но, кажется, я опоздал, – он кивнул на «известинца».

– Ничего! Вы оба будете первыми, – успокоил его Соколов. – Садитесь, вот вам чашка кофе.

Через несколько часов по телетайпам, радио и международному телефону во все страны мира было передано сообщение Телеграфного Агентства Советского Союза о предстоящем рекордном перелёте экипажа лётчика Соколова. На следующее утро его напечатали не только все советские газеты, но и многие зарубежные.

* * *

Ночь была тёплая, ясная. «Эмка» мчалась по асфальтовому шоссе со скоростью семьдесят километров в час, но, сбавив ход, свернула на песчаную, малоезженую дорогу в густом сосновом лесу.

Ровно в полночь остановились у дачи. В бледном лунном свете вырос за поворотом теремок с башенками из старой русской сказки. Говорили, что граф Губин построил этот дом для своей старшей дочери, выдавая её замуж за камергера двора.

На террасе бывшего графского особняка гостей встретил сухой, суровый на вид старик в военной форме с седеющей бородкой клинышком и полная пожилая женщина в цветастой цыганской шали. Это были известный в авиационном мире врач Василий Сергеевич Климов и не менее популярная повариха, она же «комендант» дачи Полина Степановна Заволаева. Её ценили за весёлый и мягкий характер, за сердечную заботливость и замечательное кулинарное мастерство. Она как родной и близкий человек провожала отсюда в рекордные перелёты Чкалова, Громова, Коккинаки. В небольшой комнатке, где жила Полина Степановна, стены как в музее были увешаны портретами советских авиационных знаменитостей, и на каждой фотографии была нежная, трогательная надпись. Проведать эту милую и добрую женщину лётчики приезжали и по возвращении из своих дальних рейсов. Белую кашемировую шаль с яркими розами подарил хозяйке дачи Валерий Павлович Чкалов. Она очень берегла её и надевала только по торжественным случаям. Сегодня Полина Степановна накинула на плечи знаменитую шаль в честь прибытия хорошо ей знакомого Соколова и его друзей.

– Юрий Александрович, вас же должно быть четверо? – удивилась Полина Степановна.

– Да-да, – как всегда строго сказал врач. – Что за непорядки, где товарищ Гришин?

– Я отпустил его до утра, – ответил Соколов. – У него срочное дело, надо ещё раз таблицы проверить.

Пока Соколов с Морозовым умывались, Рахимов говорил по секрету врачу и Полине Степановне:

– Потрясающая новость! К нашему штурману приехала жена из Новосибирска с трёхлетней дочкой. Такая бойкая девочка, пухленькая, с косичками...

– Да ну-у! – воскликнула хозяйка, – подумать только. А мы все его за старого холостяка принимали! А дочка его или приёмная?

– Как две капли воды на него похожа, – невозмутимо врал Юсуп.

– Конечно, причина важная, – раздражённо заметил врач, – но я не понимаю вашего командира. Почему он прямо об этом не сказал, а сослался на какие-то таблицы?

– Боялся, что вы ему не поверите. Только, пожалуйста, меня не выдавайте!

– Что вы тут секретничаете? – спросил подошедший Соколов. – Проводы, что ли, хотите организовать?

– Ваши проводы, Юрий Александрович, кончились, теперь будем готовиться к вашей встрече! С этой минуты начинается для вас строгий режим. Спать! – скомандовал Климов.

Врач и ночью наведывался в просторную комнату, отведённую экипажу «Кречета», – спят ли? Но, убедившись, что подопечных и пушечным выстрелом не разбудишь, под утро заснул и сам.

...Шли вторые сутки вынужденного безделья. Соколов, удобно устроившись на скамейке, закинув руки за голову, полузажмурившись, смотрел в голубое, чистое небо. Мысли его были спокойны и радостны. Все треволнения и заботы многих месяцев отошли далеко.

Сколько труда было вложено в заводские испытания новой машины, сколько пришлось поволноваться! Первый самолёт по неизвестной причине сгорел ещё на стапеле. Совсем недавно во время контрольного полёта у заново построенной машины заело шасси. Когда электромотор наматывал трос, подбиравший колёса внутрь крыльев, неожиданно раздался глухой удар, и обе «ноги» безнадёжно застряли в подогнутом положении. Что делать? Как спасти самолёт, уже совсем готовый к далёкому воздушному путешествию? Соколов ломал над этим голову, описывая широкие круги над аэродромом. Сядешь на жёсткое лётное поле – изуродуешь машину так, что и в полгода не отремонтировать! Огромный «Кречет» – не лёгкий истребитель, его не приземлить без колёс. Когда бензин был уже на исходе, пришло дерзкое решение: посадить сухопутный самолёт на воду, как гидроплан. Внизу блестело озеро. Осторожно зайдя на посадку и рассчитав всё так, чтобы опуститься поближе к берегу на неглубоком месте, Соколов повёл «Кречет» на озеро. Самолёт был спасён. Никаких существенных повреждений! Стали проверять, в чём дело, и нашли в подъёмном механизме шасси гаечный ключ. Наверно, какой-нибудь раззява оставил свой инструмент...

Сколько ближних и дальних тренировочных рейсов совершил экипаж «Кречета», Соколов не мог вспомнить. Наконец самолёт поднялся на высоту в десять с лишним километров. Пары отработанных газов чертили белые нити в синеве неба, и тысячи людей снизу любовались полётом невидимой металлической птицы... Всё смелее, всё выше и выше становились взлёты. Всё дальше уходил «Кречет» в стратосферу, в дальний мир, где и днём в лиловой тьме мерцают звёзды.

Соколов и Рахимов тренировались в слепых полётах, по очереди поднимали и вели на посадку тяжело нагруженную машину, полётный вес которой доходил до двадцати тонн. Много горючего надо на дальний путь в двадцать пять тысяч километров, поэтому шла борьба едва ли не за каждый грамм снаряжения, чтобы побольше взять бензина. Хотя испытания самолёта и моторов дали прекрасные результаты, но брали с собой и всё необходимое на случай вынужденной посадки: лёгкую, тёплую меховую одежду, спальные мешки, резиновую лодку, лыжи-вездеходы, палатку из шёлковой прорезиненной ткани оранжевого цвета, чтобы её издали было видно с воздуха. Для защиты глаз от солнечных лучей и отблесков полярных льдов, запаслись очками-светофильтрами.

И Соколов, и Рахимов, и Морозов готовы были в случае необходимости заменить Гришина и вести радиосвязь с землёй. Все они изучили азбуку Морзе, овладели техникой приёма и передачи радиограмм. Не раз, сидя в разных комнатах, Соколов и его друзья упражнялись в налаживании двусторонней связи «самолёт – земля».

Не одну бессонную ночь провёл экипаж «Кречета» за картами, изучая свой маршрут. Ох и длинны границы нашей огромной страны! Карт набралось так много, что они еле вмещались в объёмистый портфель.

...Кажется, всё готово, ничего не забыли. Моноплан с красными заострёнными крыльями приведён в боевую готовность.

Объёмистые баки «Кречета» залиты первосортным бензином. Отъехала автоцистерна, и на борт воздушного корабля поднялись члены правительственной комиссии по перелёту во главе с её председателем, старым лётчиком, генералом Антоновым.

В последний раз осмотрена машина, проверено действие всех механизмов, запущены моторы. Они отлично работали на всех режимах. От лёгкого звука, будто строчит швейная машина, переходили к оглушающему звериному рёву и снова затихали, подчиняясь секторам газа, которые передвигал в пилотской рубке главный конструктор моторостроительного завода. Затем после грохота моторов наступила тишина, и через несколько минут ведущий инженер по самолёту торжественно отдал команду: «Запломбировать моторы!»

Генерал Антонов принял рапорт о готовности «Кречета» к дальнему рейсу и приказал поставить у самолёта охрану, а участникам перелёта отправиться на отдых.

...Вечером Полина Степановна подсела к Гришину и ласково сказала:

– И не стыдно, Александр Павлович, держать в секрете такое событие?

– Какое событие? – удивился штурман.

– Да как же! К человеку приехала жена, – продолжала добродушно упрекать Полина Степановна, – и дочка-красавица с косичками, на отца как две капли воды похожая, а вас все по-прежнему за холостяка почитают.

– Если дочь похожа на него, то она не может быть красавицей, – ехидно заметил Морозов. – Слышите, Юрий Александрович? Наш женоненавистник, оказывается, уже дочь имеет.

– Пуд соли надо съесть, чтобы узнать человека, – буркнул Юсуп.

У Гришина свалилось пенсне, но он поймал его на лету, невозмутимо протёр платком и спокойно произнёс:

– Смех, как известно, оздоровляет, но зачем вы мишенью для шуток избрали именно меня?

Соколов сразу понял, в чём дело, расхохотался первым. За ним засмеялись и другие.

Предполётный отдых неожиданно был прерван. Общепризнанный «бог погоды» – главный синоптик Аэрофлота посоветовал начальнику штаба перелёта дать старт не послезавтра, как предполагалось, а на утро следующего дня.

– Не везде по маршруту лётная погода, – сообщил он. – Мощный циклон пройдёт в районе Благовещенск – Чита. Но для высотной машины циклон не страшен, он останется внизу. Как известно, на высотах порядка десяти-двенадцати тысяч метров почти всегда ясно. Наша задача – выбрать погоду с попутным ветром на заданной высоте полёта. Такой ветер, и достаточно сильный, будет завтра, а через двое суток он может изменить своё направление. Мешкать нельзя...

Антонов вызвал Соколова по телефону.

Как ни прислушивались к разговору друзья, ничего не могли уловить, кроме заключительных слов своего командира, произнесённых громче остальных:

– Есть, приказано явиться!

И все поняли, что полёт назначен на завтра.

...В три часа утра врач постучал в дверь комнаты, где, по его мнению, должны были ещё спать авиаторы. К удивлению, он застал их одетыми.

– Разве заснёшь перед таким полётом? – словно извиняясь, сказал Соколов.

Вскоре из сказочного домика с маленькими чемоданчиками в руках выходили его временные обитатели. Их сопровождал Василий Сергеевич Климов.

Доктор торжественно нёс в одной руке походную аптечку, а другой прижимал к груди два вместительных термоса с чёрным кофе и крепким чаем.

Полина Степановна положила в машину большую сумку с едой. Она надела на проводы свою знаменитую шаль, которая, по уверению Рахимова, будет когда-нибудь экспонатом в музее истории советской авиации.

Через несколько минут автомобиль подъехал к аэродрому, окружённому лесом. Лётное поле тонуло в темноте, только стоявший в начале бетонной дорожки самолёт был ярко освещён прожекторами.

Эту взлётную полосу журналисты прозвали «дорогой героев». Здесь брали старт Чкалов, Байдуков и Беляков, Громов, Юмашев и Данилин на АНТ-25, Осипенко, Гризодубова и Раскова на самолёте «Родина», Коккинаки на воздушном корабле, носившем гордое имя «Москва». А сейчас отсюда отправляется в дальний перелёт «Кречет».

Соколова и его спутников провожали Нарком авиационной промышленности, конструктор Киреев, директор завода, на котором строился «Кречет», инженеры. Приехали на проводы товарища и многие знаменитые лётчики.

Трещали киносъёмочные камеры, щёлкали затворы фотоаппаратов.

– Обнимитесь ещё разок! – попросил Соколова какой-то юный фоторепортёр, увидев, как прильнула на мгновение к мужу Нина Михайловна. Она старалась быть весёлой и не выдавать своего волнения. Зато Марфа Афанасьевна, не стесняясь, прижимала платочек к глазам. Катя нервно теребила пушистый кончик своей великолепной косы.

Пора было лететь. Ведущий инженер сорвал пломбу с входного люка и пригласил экипаж в самолёт. Ещё одна, последняя беглая проверка оборудования и механизмов. Взревели и разом смолкли моторы. Всё в полном порядке.

Участники перелёта выстроились у самолёта. Генерал Антонов пожелал им успеха.

Взвились ракеты. Соколов дал полный газ.

«Очень велик груз, оторвётся ли «Кречет» от земли? – беспокойно подумал он. – Этот взлёт, пожалуй, самый сложный, самый трудный за всю жизнь».

С каждым мгновением самолёт набирал скорость. Точно уловив нужный момент, Соколов оторвал тяжело гружённую машину от земли.

Аккуратист Гришин делал в это время в бортовом журнале первую запись:

«Время взлёта 3 ч. 45 м. по московскому времени. 17 июня 1940 года».

Оглушительный рёв моторов заполнил окрестности аэродрома и донёсся до тихого домика в старом парке. На крылечке теремка стояла Полина Степановна и с волнением вслушивалась в мощные раскатистые звуки, наполнившие свежий утренний воздух.

Курс на восток

Едва колёса «Кречета» успели оторваться от взлётной дорожки, как в штабе на световом табло появилась надпись:

«Внимание! Перелёт начался!»

В одной из комнат в здании Центрального телеграфа на улице Горького, где разместился штаб перелёта, дежурные начали следить за маршрутом краснокрылой птицы. Маршрут этот был нанесён тёмной линией на огромную карту: Москва, Северный полюс, Берингов пролив, Петропавловск-на-Камчатке, Сахалин, Хабаровск; дальше – Китайская и Монгольская границы. Таджикистан, пограничная линия с Афганистаном: затем – через Каспийское море, Чёрное море, вдоль рубежей Румынии, Польши; затем – ещё одно море, Балтийское, Ленинград, а потом столица Родины.

Велик наш Советский Союз! Чтобы обогнуть его государственные границы с максимально возможной в то время скоростью – шестьсот километров в час, – нужно было почти двое суток. Сорок восемь часов в штабе будут дежурить крупные авиаспециалисты. Как и во время предыдущих дальних перелётов советских лётчиков, днём и ночью будут звонить корреспонденты газет и радио, родственники и просто доброжелатели. Каждые полчаса председатель комиссии будет сообщать сведения правительству.

Над картой светился циферблат хронометра, разделённый на двадцать четыре часа. Когда стрелки показывали «пять ноль-ноль», на карте зажёгся отрезок маршрута. Из радиоузла сообщили о только что принятой радиограмме: «Борт СК. Находимся районе Калинина. Высота 4000 метров; полёт протекает нормально. Соколов».

Один из членов комиссии включил ток, осветил пройденный путь.

Крохотной частичкой извивающейся на карте тёмной ленты казался этот светящийся отрезок. Каким бесконечно длинным по сравнению с пройденным было расстояние, которое предстояло преодолеть!

За первые двадцать пять минут полёта «Кречет» прошёл полтораста километров. Путевая скорость около четырёхсот километров в час. Совсем не плохо для самолёта, который идёт с набором высоты! Когда она достигла пяти тысяч, командир корабля коротко приказал: «Надеть кислородные маски». Морозов тотчас же включил первую ступень турбокомпрессоров для обеспечения нормальной работы моторов.

Температура в отапливаемой пилотской кабине держалась в среднем на уровне 12-15 градусов. В лёгких замшевых рубашках лётчикам было удобно и нежарко.

Следя, чтобы режим полёта точно соответствовал графику, воздушный корабль на первом этапе пути вёл сам командир.

С высоты земля выглядела причудливой мозаикой в синевато-зелёных и жёлтых тонах. Освещённые утренним солнцем, проплывали внизу сёла, поля, леса. Самолёт подходил к Мурманску, когда из радиорубки вышел Рахимов. Он опустился на лёгкий складной стул, постучал согнутым пальцем по столу и, приподняв кислородную маску, шутливо потребовал:

– Человек, бутылку пива!

Морозов усмехнулся, достал из шкафчика термос с горячим чаем, налил кружку и подал его Юсупу:

– Пожалте, гражданин хороший «жигулёвское», со льда!

Рахимов, ловко левой рукой приподнимая маску, делал один-два глотка и успевал ещё выпалить тираду:

– Ты знаешь, дядя Костя, какая сейчас погода в Мурманске? Ветер десять баллов, видимости никакой. А здесь солнце светит вовсю. Скучно идти на большой высоте на пороге стратосферы. Никакого тебе беспокойства. Летишь спокойно, не болтает. То ли дело на малой высоте в плохую погоду! Идёшь бреющим, всё мелькает, того и гляди за колокольню заденешь или фабричную трубу свалишь. Интересно! А тут никакого риска: включи автопилот, покуривай да скучай.

– Это ты брось, – возразил Морозов, привычно управляясь с маской, – риск везде есть. Сам говоришь, в Мурманске шторм. Представляю, как море сейчас кипит, волны небось с трёхэтажный дом. Остановись моторы, ну и прощай белый свет. В шторм и клипербот не поможет.

– С такими мыслями, как у тебя, трудно.

– Это почему же?

– В технике сомневаешься.

– Если бы я не верил в технику и в лётчиков, то не летал бы вот уже двадцать пять лет да и с тобой сейчас бы не разговаривал. Может, тебе яичницу сделать?

– Спасибо. Я, пожалуй, сосну малость, а вы, товарищ проводник, в случае, если будет станция с буфетом, разбудите меня...