Тревожный Саббат

— Наверное, ты права. Но, пожалуйста, поправляй меня.

— Ни за что! Хочу, чтоб ты отвлеклась и получила удовольствие. А то от бесконечной зубрежки элементов можно взвыть. Только… хм… веера — дело тонкое.

— В смысле?

— Девушка, которая с ними кружится, ощущает себя по-новому. Этакой цыганкой-соблазнительницей.

— Девчонки, может, хватит болтать? — прикрикнул Заратустра. — Тренировка в разгаре.

— Уже бежим. Только Кимушка наденет длинную юбку и привыкнет к веерам.

Через несколько минут Ингрид закружилась в призывном танце, выписывая веерами волны, и кивнула: повторяй.

Ким же сразу ощутила странность — рукоятки вееров будто бы намертво приклеились к ладоням. Затем девушке почудилось, будто она залпом выпила два бокала шампанского. Ким скосила глаза на Ингрид и увидела, что та полностью поглощена музыкой и порхает по залу.

Фаерщице ничего не оставалось, как расслабиться и прислушаться к своему телу. И тут-то она представила себя льдинкой, которая тает от пламени свечи. Единственный способ спастись — прижаться к чему-то твердому и земному.

Девушка отшвырнула веера и бросилась на шею к Асмодею. Оторопевший фаерщик молча приподнял ее от пола. И тогда Ким сделала то, о чем давно мечтала. Она поцеловала Асмодея со всей страстью, на которую была способна. На минуту мир перестал существовать. И ничего не имело значения — ни Чайна с опрокинутым от боли лицом, ни покрасневшая Ингрид, ни даже призраки, которые мучили девушку.

И, может быть, если бы заклинание «Твое холодное сердце» подействовало чуть подольше, все бы сложилось по-другому. Ким стала бы обычной земной девушкой, влюбленной в заурядного красивого парня, пусть и напускающего на себя таинственный вид. И призракам пришлось бы искать себе другую цель, потому что Ким больше бы не смогла их видеть, окончательно заземлившись.

Все испортила сама Ингрид:

— Простите! Я этого не хотела. Моя вина и просчет. Ким должна была лишь немного отживеть. Но не бросаться на Асмодея.

— А мне понравилось целовать красивую девушку, еще и такую недоступную, — вдруг проговорил Заратустра без улыбки.

Ким выглядела как человек, которого разбудили от долгого сна.

— Я тебя ненавижу, Ингрид. И больше мне нечего тебе сказать.

— Давайте представим, что ничего не было, и вернемся к тренировкам, — вмешался Чайна.

Так и поступили. Через полчаса о щекотливой ситуации забыли все, включая Ким.

Девушка почувствовала себя прежней и постаралась даже посмеяться над собой и Ингрид. Ведьма: что с нее возьмешь!

Ким никак не могла дождаться конца тренировки, чтобы рассказать Асмодею о поездке и показать снимок. Наконец, когда фаерщики совсем выдохлись, Заратустра выключил музыку и объявил, что все свободны.

— Выпей улуна с земляникой, — Чайна протянул Ким свой неизменный термос с чаем.

Девушка благодарно улыбнулась.

— Ты делаешь неслыханные успехи. Сразу видно цирковую школу. А как сама себя чувствуешь?

— Отлично. Кажется, я вспомнила большую часть того, что знала. Напрягает только присутствие Ингрид. Вы с Заратустрой мне симпатичны.

— А я-то думал, что совместная поездка вас хоть немного сблизила, — покачал головой парень.

— Ничуть не бывало! Я ее не убила только потому, что при Инее и Эле надо было сдерживаться.

— О чем беседуете, и какой чай пьете? — спросил подошедший Асмодей.

Ингрид промолчала и опустила свои тошнотворные желтые глаза.

— Иней и Эля почти все объяснили мне, но ничем не помогли, — вздохнула Ким. — Мои видения — никакой не Шаолинь, а реально существующее место — Звягинцевская усадьба.

— Не может быть, — воскликнул Асмодей. — Я много раз бывал там, когда занимался урбантрипом.

— Иней считает, что только поездка туда даст мне ответы на мои вопросы, — продолжила Ким. — Также она считает, что призраки не случайно преследуют именно меня. Я должна вспомнить, с чего все началось. Хотя и так знаю: с нашего необдуманного похода на кладбище. Что-то тогда и случилось. Это определило ход моей судьбы. И рано или поздно я вытрясу из Ингрид все подробности той ночи.

— Да говорила же: не знаю ничего, — огрызнулась та.

— Только попробуй что-то утаить, — сказал Асмодей, недобро прищурившись. — А как отреагировала Иней на мой подарок?

— Разозлилась. Видимо, замок с цепью что-то для нее значат.

— Конечно. Это символ запретного города, где Иней жила почти как пленница. Это как раз то, на что я рассчитывал. Спасибо, ты помогла. Злость — лучше, чем равнодушие.

— Еще Инна с Элей посоветовали мне доказать самой себе и вам, что я — не сумасшедшая. И попытаться сфотографировать призрака. Я так и поступила. Вчера мне дважды стучали в дверь, но никого не было. Смотрите, на снимке тот самый призрак, которого я все время вижу.

Ким показала фотографию, внимательно наблюдая за лицами фаерщиков.

Ингрид и Чайна были заинтригованы и немного испуганы. А вот в глазах Заратустры читалось нечто странное: смесь недоверия и удивления и чего-то еще, но никак не страх.

Несколько минут фаерщики молчали.

— Главное, не потеряй разум, девочка, — тихо сказал Чайна. — Теперь мы верим тебе целиком и полностью. Держись, будем думать, как помочь.

— Я на грани… — прошептала Ким.

Ребята виновато опустили глаза и распрощались.

Девушка несколько часов бесцельно бродила по городу. Сначала пошла на набережную и немного покрутила веера. Затем посидела в кафе, почти ничего не съев.

Вернулась Ким затемно. Уже подходя к дому, почувствовала что-то неладное. У девушки участилось дыхание. Дрожащими пальцами она попыталась набрать номер Еретика, но тот не отвечал. Видимо, заснул или заигрался в «Доту», сидя в наушниках.

А затем Ким ощутила знакомый пронизывающий холод.

— Нет… — пролепетала она, когда в двадцати шагах возник призрачный образ.

И тогда Ким все поняла. И снова набрала номер. На этот раз Асмодея:

— Нам надо встретиться. Это срочно!

— Ну… хорошо, давай в пабе «У старого ирландца», — протянул фаерщик с едва заметным недовольством.

— Нет! Только в твоем доме, в твоем нелепом домишке! — истерично выкрикнула девушка.

— Но… Чайна со мной, и мы отдыхаем.

— Да плевала я на ваши пьянки, — жестко сказала девушка. — Дело касается тебя напрямую. Я смотрела на ваши лица, когда показывала снимок с призраком. Все испугались и удивились, но не ты! Ты его узнал!

— Так, жди, через полчаса за тобой заедем, — мгновенно оценил ситуацию парень.

Ким открыла дверь ключом и увидела спящего Еретика.

— Ну и сволочь же ты, даже не проснулся, — проворчала она. Затем, скинув одежду, встала под душ. Наслаждалась горячей водой и постепенно успокаивалась.

— Ты расскажешь мне правду. Всю целиком. Потому что недомолвки и утаивания не намного лучше лжи, — пригрозила Ким кому-то. Насухо вытерлась полотенцем, надела толстовку, похожую на гигантский баклажан, широченные штаны и берцы. Затем пригладила пальцами ежик волос.

«Может, накраситься?» — подумала девушка, но эта мысль показалась настолько глупой, что она рассмеялась. Ким часто принимали за мальчишку и ей, стремившейся к серости и незаметности, это льстило.

«Я буду самой мужиковатой фаерщицей на свете», — решила Ким с едва заметной грустью.

Когда девушка вышла из дома, Асмодей и Чайна ее уже ждали. Всю дорогу Ким хранила молчание.

А в доме предков Заратустры бесцеремонно попросила фото его прадедушки, даже не притронувшись к чашке белого чая. Его заботливо приготовил Чайна, чтобы Ким немного пришла в себя.

— Да, это он, Ницшанец. Но я не уверена. Фото слишком старое, — сделала вывод девушка, глядя на фото молодого мужчины в солдатской шинели.

— Что? Ты хочешь сказать, что тебя преследует призрак моего родственника? — удивился Заратустры.

— Именно. И он хочет что-то нам сообщить. Может, ты что-то задумал… нехорошее?

— Да, Ким, ты права, я задумал нехорошее, — мрачным голосом произнес Асмодей. — Я мечтаю, чтобы мне контрабандой привезли из Китая запрещенные виды пуэра, от которого впадаешь в наркотическое опьянение. Больше вроде никаких противозаконных действий совершить не планирую.

Ответом ему был ехидный смех Чайны.

Ким тоже едва не рассмеялась. Теперь при свете уютных ламп в приятном доме все страхи показались ей надуманными.

— И все же покажи мне еще фотографии твоего предка.

— Ладно, — пожал плечами фаерщик. Затем открыл верхний ящик старинного комода и вытащил внушительную стопку.

Ким и Чайна невольно подумали, что для таких раритетных снимков нужен дорогой альбом. Но Асмодея, очевидно, это не слишком волновало. Он быстро перебирал фото.

— Ну что, этот бледный юноша со взором горящим тревожит твой покой, о прекрасная Ким?

Девушка внимательно вгляделась в снимок. Улыбка замерла на ее лице, потому что на фото был изображен тот самый человек, который преследовал ее. В этом не было никаких сомнений.

— Ницшеанец, он, — выдохнула девушка. — Даже книга на месте.

— Ну, хватит. Может, ты переутомилась? Не верю я, что мой дедуля восстал из мертвых и пугает тебя, — вздохнул Асмодей. — Хоть я в прошлом урбантрипщик и многое повидал. Да и прадедушка был человеком весьма неоднозначным. И так загадочно погиб.

— Мы связаны с тобой! — воскликнула девушка. — Иней была права, мне бы стоило держаться от тебя подальше. А я не могу…

— Я тебе верю, — вдруг проронил Чайна и протянул Ким руку, но сразу же ее отдернул. — А ты, Заратустра, не искренен.

— С чего бы это? — улыбнулся фаерщик.

— Ты не пьешь чай и смотришь на Ким так, будто раздеваешь ее. Но не желание тобой движет, а интерес и расчет. И ты боишься откровенного разговора.

— Хорошо, — Заратустра демонстративно отхлебнул чай. — Я расскажу все, что знаю. Легенду нашего рода, но за ее правдивость не ручаюсь. И в ответ я надеюсь на откровенность Ким. Ты ведь не все нам рассказала. Так что тебе посоветовала Иней?

Девушка молчала, опустив голову.

— Отвечай, умоляю!

Фаерщица немного сузила свои стальные глаза:

— Иней советовала мне поехать в некое место — усадьбу Звягинцевых. Взять с собой Чайну или даже Ингрид. Но не тебя, Асмодей. Потому что ты — опасен. И… любишь этот дворец.

— Еще бы не любить, — усмехнулся фаерщик. — Там ведь, возможно, спрятаны, сокровища нашей семьи. Спасибо за честный ответ. Иней не разочаровала. Она всегда была очень умной. Что ж, слушайте. Вы имеете право знать.

Эта история началась в далеком 1905 году. Мой прадед Георгий или, как его звали в семье, Ницшеанец, был баловнем семьи. Вы видели фото. Красивый… Высокий. Худощавый, но очень сильный, он мог согнуть подкову. Нравился женщинам и пользовался уважением мужчин. Да, девушки просто сходили с ума от его черных глаз и соболиных бровей.

Но любил он только одну — Аглаю Феоктистову, купеческую дочку и по совместительству ведьму. Так поговаривали. Но сейчас это не важно. Кроме того, Ницшеанец был богат, что считается весьма внушительным достоинством. Наш род Звягинцевых ведет свою родословную чуть ли не от Петра I. И богатств разных было накоплено изрядно. Дореволюционный дом, в котором мы находимся — лишь остатки былой роскоши. Видели бы вы прекрасную усадьбу — главную гордость нашей семьи. Настоящий дворец, помнивший еще старика Державина. Тот, кстати, так был вдохновлен его красотой, что даже написал несколько стихотворений. Да что говорить! Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. В ближайшее время отправимся туда. Конечно, от замка мало что осталось. Все-таки пожар, две войны и революция… Сейчас усадьба принадлежит к числу гибнущих.

Но хватит о ней. Так вот, нашей семье принадлежало около десяти окрестных сел, луга, поля, дубовые леса, несколько неплохих ювелирных гарнитуров и солидный счет в банке. Предполагаю, что всех богатств к миллиону было…

Это факты. То, в чем я полностью уверен. Остальное я услышал от моей выжившей из ума прабабушки, сестры Ницшеанца. Она дожила до ста четырех лет и умерла в этом доме. В 1905 ей было тринадцать. Прабабушка любила Георгия, считала его человеком выдающегося ума. Вечно ищущим чего-то. Он все время ждал счастья. И в этом, возможно, трагедия Ницшеанца. Повторюсь, сейчас я расскажу совершенно фантастические вещи.

— Мы слушаем тебя, — улыбнулась Ким, стараясь сделать это как можно теплее.

— Счастливчик, красавчик и богач начал мучиться от кошмаров, — продолжал Асмодей. — Причем самого разного содержания. Часто он видел нашу усадьбу в огне. И этот сон оказался пророческим. В 1905 году на волне революции ее разграбили и подожгли толпы крестьян.

Остальные сны казались совершенно фантастическими и очень страшными. Вы, наверное, слышали, что на Верхнепешей площади нашего города Верены, до двадцатых годов находился странный дом в виде башни, не очень высокой, где-то в три этажа. Подобно московскому колдуну Брюсу, также жившему в башне, в ней занимался темной деятельностью человек по фамилии Риццо. Сто лет назад его предок-архитектор выстроил дворец Звягинцевых, сообщив, что место — особенное, подаренное древними богами народу Верены.

И именно к нему Ницшеанца угораздило обратиться за помощью. Рассказал все, как есть. И что страдает от кошмаров и что мечтает о несбыточном.

— Со второй бедой только боги тебе помогут, — ответил ему колдун, сверкнув странными желтыми глазами. — А вот с первой можно попробовать совладать. Нарви папоротников в ясную июньскую ночь. Три листа положи под подушку, три брось в текущую воду, а три — в пылающий огонь. Ты смелый, так будь же таким не только жизни, но и во сне. Помни, что даже в самом страшном кошмаре есть что-то невообразимо прекрасное. И как только ты это увидишь, дотронься до него и произнеси: «То, что я вижу, я вижу во сне, но ты наяву приходи ко мне». Посмотришь потом, что будет.

Ницшеанец вышел озадаченный, но предписание Риццо исполнил полностью. В тот же день положил под подушку три листа и с содроганием уснул.

И приснилось Ницшеанцу, будто он стоит на эшафоте. Толпа кидает в него камнями и кричит: «Смерть! Смерть! Смерть!»

«Пора покончить с ним», — слышит хриплый голос. Палач подходит к осужденному с мечом и замахивается…

Но Ницшеанец не может отвести взгляд от прекрасного меча. Ему уже не страшно. Юноша прикасается к оружию и шепчет:

«То, что вижу, я вижу во сне, но ты наяву приходи ко мне».

Сон тут же закончился.

Ницшеанец перевернулся на другой бок и спокойно проспал до утра. Утром он увидел тот самый меч, висящий над изголовьем. Долго Георгий не мог налюбоваться на оружие — рукоять была украшена сапфирами, рубинами и бриллиантами.

День прошел своим обычным чередом — в интересных делах и разговорах с необычными людьми. В то время прадедушка руководил закрытым обществом, члены которого занимались философией и эзотерикой.