Прихоти удачи. Малоизвестные факты из жизни известных людей

Но мысли его были далеки от того, чем он занимался. Особенно в минуты, когда за окнами его кабинета на булыжной мостовой раздавался цокот лошадиных копыт. В эти моменты перед глазами Грея вставали фигуры всадников, встречающих пурпурный рассвет в дикой саванне, силуэт приближающегося почтового поезда и готовые к нападению на него вооруженные бандиты.

С течением времени Зейн Грей лицом к лицу столкнулся со своей ежедневной трагедией. Он презирал избранную профессию. Подобно рабу на галере, ему приходилось каждое утро насиловать и подстегивать себя, отправляясь на прием пациентов. Единственную отраду в жизни он находил в своих мечтах наяву.

Окончательно решив стать писателем, он оставил свою практику и переехал в маленькую деревню. По его расчетам, он мог здесь экономно жить, в том числе и за счет охоты и рыбной ловли, и одновременно учиться писать.

Он настойчиво и усердно работал над своими рассказами. Писал и переписывал их по несколько раз, меняя сюжеты, углубляя характеры действующих лиц. Закончив очередной рассказ, он читал его от начала до конца, читал в диком порыве энтузиазма. Написанное звучало великолепно. Он верил, что был уже на грани всеобщего признания. Однако никто другой не верил в это. Во всей стране не было ни одного издателя, который бы заинтересовался его произведениями.

Корпя над рассказами в течение долгих пяти лет, он не получил за них ни цента дохода. Лишь изредка, да и то в летнее время, ему перепадали кое-какие деньги за участие в играх профессиональной баскетбольной команды. И это было все.

Однажды, пытаясь навязать издателю один из своих рассказов, он познакомился с полковником Джоном Буффало. Тот как раз подыскивал кого-нибудь из пишущей братии, кто мог бы сопровождать его в поездке на Запад, чтобы затем написать о ней. Для Зейна Грея это было первым вдохновляющим предложением. Он с готовностью ухватился за подвернувшийся шанс, с бьющимся сердцем ожидая предстоящих приключений.

Проведя шесть месяцев среди ковбоев и диких лошадей Запада, он вернулся домой, где написал повесть "Люди равнин". Теперь-то он был окончательно уверен в своем успехе.

Отправив рукопись в издательство "Харпер", он две недели ждал оттуда ответа. Затем, не в силах вынести дальнейшую неопределенность, сам поспешил туда.

В издательстве ему вручили рукопись со словами: "Весьма сожалеем, но мы не увидели в вашей вещи ничего, что могло бы убедить нас в том, что вы вообще способны писать беллетристику".

Он был совершенно сокрушен. На него нашло оцепенение. Ведь это была уже пятая отвергнутая издателями книга. Он не мог быть больше оглушен и ошеломлен, чем если бы кто-нибудь со всего маху ударил его дубинкой по голове. Пошатываясь и спотыкаясь, он едва спустился с лестницы и, чтобы не упасть, ухватился за фонарный столб. Прильнув к нему, с рукописью под мышкой, он горько заплакал.

Вконец убитый, вернулся домой. Пять лет он жил в основном на те небольшие средства, которыми располагала его жена. Но теперь они практически иссякли. А ведь на руках был еще и ребенок.

Семья была в отчаянии. Однако жене удалось убедить Грея написать еще одну книгу.

Была глухая зимняя пора. Маленькая печка плохо отапливала комнату, так что пальцы во время работы буквально немели. Каждые пять минут он вынужден был открывать дверцу печки и совать руки внутрь, к самому огню, чтобы они отошли.

Всю зиму и половину лета он сосредоточенно и упорно работал над повестью. А когда она была закончена, издательство "Харпер" отвергло и ее. Теряя от отчаяния присутствие духа, Зейн Грей чуть ли не стал на колени перед редактором, умоляя его взять рукопись домой и там прочитать ее.

Когда через два дня Зейн Грей с замирающим сердцем пришел за ответом, редактор расцвел улыбкой. "Моя жена вчера всю ночь, без сна, провела над вашей книгой. По ее мнению, она просто великолепна, — сказал он. — И конечно же, мы собираемся издавать ее".

Та книга называлась "Наследие пустыни". Она сразу же стала бестселлером.

Наконец-то, после многих лет нищеты и разочарований, Зейн Грей был вознагражден по достоинству. С годами он стал одним из самых популярных и преуспевающих писателей, выпустив около 60 книг общим тиражом более 60 миллионов экземпляров.

Миссис Линкольн плеснула горячим кофе в лицо Авраама

Много лет назад Авраам Линкольн и Мэри Тодд сочетались браком в городе Спрингфилде, штат Иллинойс. Достойно сожаления, что брак этот оказался едва ли не самым неудачным из тех, о которых когда-либо приходилось слышать.

Единственным отзывом, который Линкольн в письменном виде сделал о своей женитьбе, было небольшое добавление к деловому письму, отправленному им через неделю после упомянутого события. Адресованное Самуилу Маршаллу, оно хранится сейчас в историческом обществе в Чикаго. В нем Линкольн замечает: "Новостей здесь нет, кроме разве моей женитьбы, к которой сам я отношусь, как к величайшему недоразумению".

Вильям Херндон, который долгое время был деловым партнером Линкольна и знал его лучше, чем кто-либо еще, сказал: "Если у Линкольна и был хотя бы один счастливый день в течение двадцати лет нашего сотрудничества, то мне о нем ничего не известно". По его мнению, женитьба Линкольна немало способствовала углублению присущей ему меланхоличности.

В свое время я три года отдал работе над биографией Линкольна, собрав все, что так или иначе относилось к его частной жизни. Я тщательно изучил и проанализировал малейшие доступные мне свидетельства, окончательно укрепившись в болезненном осознании того факта, что женитьба Линкольна была величайшей трагедией его жизни.

Вскоре после своей помолвки с Мэри Тодд Линкольн начал понимать, что они абсолютно во всем противоположны друг другу и никогда не смогут быть счастливы вместе. Они были совершенно несовместимы по своему темпераменту, вкусам, образованию и жизненным устремлениям.

В самом деле, Мэри Тодд воспитывалась в респектабельном пансионе для благородных девиц в Кентукки, говорила по-французски с парижским акцептом и была одной из самых блестяще образованных женщин в Иллинойсе. Что касается Линкольна, то он посещал школу в общей сложности менее одного года за всю свою жизнь.

Она была преисполнена гордости за свое происхождение. Ее деды и прадеды, в том числе по побочной линии, были генералами и губернаторами, а один даже возглавлял морское министерство. Зато Линкольну нечем было гордиться в своем фамильном древе. Он говорил, что лишь один из его родственников посетил его однажды в Спрингфилде, да и тот к тому времени был уличен в краже.

Мэри Тодд была поглощена нарядами, показной пышностью, стремлением произвести впечатление на людей. Зато Линкольн совершенно не уделял внимания своей внешности. Случалось, что он расхаживал по улице с одной штаниной, заправленной в сапог, а с другой — спущенной поверх сапога.

Мэри учили, что хорошие манеры за столом являются почти священным ритуалом. Линкольн нередко забивался в грязную бревенчатую хижину, за столом лез своим ножом прямо в масленку и допускал множество других подобных промахов, которые просто шокировали Мэри и чуть ли не приводили ее в бешенство.

Она была горда и надменна. Он был прост и демократичен. Она была без меры ревнива, и стоило ему лишь взглянуть на другую женщину, как следовал грандиозный скандал. Ее ревность была столь ожесточенной, безрассудной и фантастичной, что при описании ее даже сейчас, по прошествии многих лет, слушателю останется только раскрыть от изумления рот.

Вскоре после своей помолвки Линкольн написал ей письмо, в котором сообщал, что не испытывает к ней достаточных чувств для того, чтобы жениться. Вручив послание своему другу Джону Спиду, он попросил передать его Мэри Тодд. Спид на глазах приятеля разорвал письмо, бросил его в огонь и предложил Линкольну самому пойти и объясниться. Иного выхода не оставалось, и когда он сказал Мэри, что не хочет жениться на ней, она принялась рыдать в голос. Линкольн, который никогда не мог выдержать зрелища плачущей женщины, заключил Мэри в объятия, поцеловал и попросил прошения.

Свадьба была назначена на 1 января 1841 года. Испекли свадебный торт, собрали гостей, пришел священник, а Линкольн не появлялся. Спрашивается, почему? Сестра Мэри Тодд впоследствии объяснила это тем, что Линкольн просто-напросто свихнулся. Муж ее подтвердил эту версию.

Оказалось, что Линкольн и в самом деле заболел — опасно заболел и душой и телом, погрузившись в приступ меланхолии столь глубокой и столь ужасной, что она едва не помрачила его разум. На следующий день друзья обнаружили его бормочущим бессвязные фразы. Он заявлял, что не хочет жить. Он написал стихи о самоубийстве, опубликовав их в одной из газет Спрингфилда. От него вынуждены были спрятать нож, чтобы он не мог лишить себя жизни.

Именно в те дни Линкольн написал одно из своих самых печальных писем, адресуя его своему деловому партнеру в Конгрессе. Вот оно, это письмо, слово в слово:

"Я сейчас самый несчастный человек на свете. Если те чувства, что я испытываю, равномерно распределить на все человечество, то на земле не останется ни одного светлого лица. Я не могу сказать, станет ли мне когда-нибудь легче. Боюсь, что нет. Но и оставаться в подобном состоянии больше невозможно. Если не наступит улучшения, мне останется только умереть".

В течение последующих двух лет Линкольн предпочел не иметь ничего общего с Мэри Тодд. Дело решилось лишь после того, как один самозваный сводник свел их вместе за закрытыми дверьми, где Мэри убедила Линкольна в том, что жениться на ней — его долг.

В ту пору, когда я писал книгу о Линкольне, я побывал у одного фермера, жившего вблизи Спрингфилда. Дядей его был Херндон, деловой партнер Линкольна, а одна из его теток содержала гостиницу, где чета Линкольнов некоторое время жила после свадьбы. Так вот, упомянутый фермер, Джимми Майлз, рассказал мне историю, которую он не раз слышал от своей тетки. Однажды утром мистер и миссис Линкольн завтракали вместе с другими постояльцами. В это время Линкольн сказал что-то такое, что не понравилось жене. Тогда в присутствии всех она схватила чашку с горячим кофе и плеснула ему в лицо. Линкольн ничем не ответил и даже не выругал ее. Он смиренно молчал, в то время как хозяйка принесла смоченную салфетку и принялась вытирать ему лицо и одежду. Не исключено, что подобные инциденты не раз повторялись в доме Линкольнов.

Но не будем слишком сурово судить за это миссис Линкольн, ибо в конце концов она лишилась рассудка. Вполне возможно, что ее разум еще гораздо раньше был подвержен исподволь подступающей депрессии.

Одна из замечательных истин, которую я извлек, изучая биографию Авраама Линкольна, заключается в том. как он переносил свою несчастную супружескую жизнь в течение долгих двадцати трех лет. Без ропота, без возмущения, никому не говоря об обстоятельствах ее ни слова. Он переносил ее с поистине христианским смирением и с терпением, которое можно считать почти святым.

Он бежал от толпы, но ежедневно обращался к аудитории в двадцать миллионов человек

О.О.Ментир в течение многих лет был известен как автор колонки "Нью-Йорк: день за днем". Она ежедневно публиковалась в 498 газетах страны, читательская аудитория которых составляла не менее 20 миллионов человек.

Он был самым знаменитым комментатором повседневной жизни Нью-Йорка за всю его многолетнюю историю. Между тем сам он происходил из штата Миссури и до тридцати-четырехлетнего возраста никогда не бывал в этом городе.

Для многих друзей Оскар Одд Ментир, или Одд, как его называли друзья, в течение долгого времени оставался самым знаменитым человеком в Нью-Йорке. Во время своего пребывания в Техасе несколько лет назад я обнаружил, что жители города Амарилло говорят только о двух людях в Нью-Йорке: об О.О.Ментире и репортере Артуре Брисбане.

Популярность Ментира была такой, что можно было просто приклеить его маленький портрет на конверт без всякого указания адреса или фамилии, опустить в почтовый ящик — и письмо оказывалось доставленным на его квартиру на Парк-авеню. Он получал одно такое письмо по крайней мере раз в неделю.

Об Одде Ментире рассказывают множество невероятных историй. Он зарабатывал в год более 20 тысяч фунтов, однако стенографистки у него не было. Все свои материалы он выстукивал сам на портативной пишущей машинке.

Зарплата Ментира была выше, чем у президента Соединенных Штатов. Но, располагая собственным кабинетом, он не знал, как выглядит его внутреннее убранство, поскольку всю работу выполнял дома.

Одд Ментир не имел никакого желания выступать по радио, хотя постоянно получал такие предложения от радиокомпаний. Одна из них, например, пообещала платить за его выступления сто фунтов в минуту, но он отказался, заявив, что при одной мысли о подобном испытании покрывается гусиной кожей.

Голливуд несколько лет гонялся за ним по горячим следам, но Ментир упорно не желал появляться на экране. Неоднократно ему предлагали выступить ведущим в одном из фильмов. С этой целью пытались соблазнить его самыми невероятными условиями. Однако он упорно твердил одно: "Нет и нет". Наконец, Ментиру отправили чистый бланк контракта, предоставив вписать в него любые выгодные ему условия. Но бланк был отправлен обратно чистым.

Я спросил его, почему он отказывается от таких заманчивых, прямо-таки сказочных предложений? "Дело в том, что я не умею говорить", — ответил он. По его словам, однажды он попытался выступить с речью на званом обеде. Однако, когда поднялся с места, то дыхание у него перехватило, он стал заикаться так, что не мог вымолвить ни единого слова. По его мнению, если он попытается выступить на радио или сняться в фильме, то дело кончится полным конфузом. Кроме того, добавил он, какая, спрашивается, от всего этого будет польза? Все равно правительство заберет из каждого заработанного им доллара 80 процентов в виде подоходного налога.

Одд Ментир родился в Платтсбурге, штат Миссури, где его отец был владельцем гостиницы. Мать умерла, когда ему было всего три года. Воспитывала его бабушка в городе Галлиполис в штате Огайо.

Я часто задавался вопросом, как этот сын провинции нашел свою дорогу на Бродвей? Оказывается, произошло это следующим образом:

— Когда я был еще ребенком, в наш город часто наезжал из Нью-Йорка врач-окулист, — сказал Одд Ментир. — Он, в частности, подбирал очки для моей бабушки. Этот парень щеголял в шелковой шляпе и в легком изысканном плаще. Ей Богу, я думал, что это человек из совершенно другого мира. Я смотрел на него, вытаращив глаза, так что они чуть не вылезли на лоб. Вспоминаю, что он был первым человеком, на жилете которого я увидел белый подворотничок.

Позже Одд Ментир работал ночным администратором в отеле в Галлиполисе. Там он вдоволь насмотрелся на гостей из Нью-Йорка, которые носили гетры и со знанием дела говорили о Бродвее. Провинциальный мальчишка получил глубокое впечатление от этих встреч. Не удивительно, что при первой возможности он отправился в Нью-Йорк.

У него не было денег, не было и протекции. Но он был молод и честолюбив. Он прочитал все книги о Нью-Йорке, которые только мог раздобыть. И после нескольких лет работы в газете в штате Огайо он получил место в журнале "Хамптон", но через три месяца журнал обанкротился. Тогда он стал работать корректором и выпускающим в газете "Ивнинг мейл". Однако из-за профессиональной неопытности, усугубленной к тому же подступившим заболеванием, его уволили.

С тех пор он стал делать то, к чему и стремился. Он стал писать ежедневные заметки о Нью-Йорке, хотя никто не хотел их печатать. Поэтому на первых порах он отдавал их газетам бесплатно, только для того, чтобы создать на них определенный спрос.

Из-за нервного истощения он был так слаб, что вынужден был писать урывками. Поработав некоторое время, он ложился на кровать и, отдохнув, снова брался за дело. Впрочем, позже он совершенно выздоровел и чувствовал себя вполне хорошо на протяжении многих лет.

О. Ментир отличался еще одной странностью. Хотя он жил в одном из самых больших городов мира, он всегда испытывал непреодолимое чувство боязни толпы.

Однажды в течение целого года он совершенно отказывался выходить из отеля, где жил. В шляпе и с тростью в руках друзья доводили его до входной двери, но он категорически отказывался ступить на тротуар. Казалось, словно какая-то невидимая рука держит его сзади.

Психологи применяют специальный термин для определения такого состояния, связанного с боязнью толпы. Одд Ментир сказал мне, что он годами не бывал в театре, если только не находил места возле самого прохода. И он всегда пугался, обнаруживая себя в большом скоплении людей.

Одд Ментир не пил и не курил. Единственное, чем он угощал меня, была жевательная резинка. У него был "роллс-ройс" с водителем, однако он предпочитал ходьбу, ежедневно покрывая по крайней мере три мили.

Он заказывал одежду у Ланвина, парижского портного. В целом его гардероб мог поспорить своей изысканностью с гардеробом иного принца, но работал он, как. правило, в халате или же в длинной пижаме.

У него была только одна возлюбленная, на которой он женился в свои 24 года. Он называл ее "Фига с маслом", она же обращалась к нему "Любовник".

Его любимым киноактером был Вилли Роджерс, любимой книгой — "Бремя страстей человеческих" Сомерсета Моэма, а любимой мелодией "Песня об Индии".

Оскар Одд Ментир умер 14 февраля 1938 года, лишь несколько дней не дожив до своего пятидесятилетия.

Великая княгиня вышла замуж для того, чтобы иметь возможность носить шелковые чулки

Как-то мне посчастливилось побывать в гостях у принцессы, великой русской княгини Марии. Ее дядей был российский император Александр III, двоюродным братом — последний российский император Николай II, а подругами детства — царские дочери. Не исключено, что в пору нашей с ней встречи она была самой известной представительницей царской семьи в западном мире.

Перед встречей я невольно задумывался о том, что же она собой представляет? Красива ли она, дружелюбна и демократична или же холодна и безразлична? Должен сказать, что она произвела на меня впечатление обаятельной, располагающей к себе личности.

Она рассказала мне о себе удивительные вещи. По ее словам, в течение первой половины своей жизни, а ей в пору нашей встречи было за сорок, она была робкой, запуганной девчонкой, немало страдающей от привитого ей комплекса неполноценности.

Она принадлежала к богатому и знатному роду Романовых, представители которого правили Россией в течение трехсот лет. И не удивительно, что, еще будучи ребенком, ей приходилось разъезжать в золоченой карете, запряженной тремя парами лошадей в сопровождении конных гусаров в их багрово-красной форме. Бывало, на обочинах дорог в ожидании ее часами простаивали толпы людей лишь для того, чтобы хоть глазком взглянуть на ее императорское высочество. И несмотря на это, она мучилась своим комплексом неполноценности, что кажется просто невероятным.

Впрочем, этому немало способствовало ее воспитание в ранние детские годы. Она не знала материнской заботы и ласки, потому что мать умерла, когда дочери было всего полтора года. Отец ее женился вновь, взяв на этот раз в жены женщину незнатного происхождения. Это вынудило его покинуть Россию, оставив там все свое состояние. Так что маленькую принцессу воспитывали, в основном, посторонние люди: няньки, гувернеры и учителя.

К своим шести годам маленькая принцесса едва могла вымолвить хотя бы одно слово по-русски. Дело в том, что в ту пору ее не учили ничему, кроме английского. Причем учили не лучшим образом. Не выговаривая первую букву, она произносила, например, слово "счастье" как "частье".

Ее держали в полном неведении относительно тех благ и привилегий, которые принадлежали ей по праву рождения. Поскольку незадолго до того проявившееся высокомерие царских сыновей возбудило чувство неудовольствия в народе, ее учителям было приказано посеять в душе маленькой принцессы семена уничижения. И они немало преуспели в этом.

Она сказала мне, что воспитывалась в самой суровой простоте. Это ее точные слова "суровая простота". Если, допустим, она по небрежности выбрасывала кусочек хлеба размером со свой ноготь, то ее наказывали. Уронив крошку на пол, она должна была ее подобрать и положить на стол. Питалась она самой простой пищей: за завтраком, например, часто довольствовалась хлебом с молоком.

Обычной была и ее одежда. Живя в семье, обладающей многомиллионным состоянием, в окружении картин и других выдающихся произведений искусства, принцесса носила простые хлопчатобумажные платья, такие же перчатки и носки. По ее словам, одной из причин ее стремления к замужеству была надежда на то, что после этого ей будет позволено носить шелковые чулки.

Позже она жила со своим дядей и теткой. Тетка ревностно относилась к племяннице и едва терпела ее присутствие в доме. Если она опаздывала к обеду хотя бы на минуту, то подвергалась наказанию. Так же бывало в том случае, если ей не удавалось поддерживать интересный разговор с гостями. Тетя не позволяла ей даже смеяться, заявляя, что ее смех звучит вульгарно.

Принцесса сказала мне, что она никогда не знала тепла родного очага. Детство ее было одиноким и печальным. Ее бабушка, греческая королева Ольга, была единственным человеком, кто мог дать ей реальное представление о материнской любви и ласке. Мария так страдала от этого, что порой испытывала неодолимое стремление броситься прямо в бабушкины руки. Но она была так непривычна к ласкам, что не знала, с чего начать.

К своим шестнадцати годам она захотела научится играть на мандолине. Однако денег для покупки инструмента не было, и она не могла набраться смелости попросить их у дяди, боясь его отказа. Тогда она решила обратиться к одному из своих учителей, чтобы он поговорил с дядей о мандолине.

Дядя сказал: "Конечно!" И это было едва ли не последнее слово, которое он произнес в своей жизни. Потому что через несколько секунд его разорвало на куски взрывом брошенной террористом бомбы.

Человек, которого унесло в море на дрейфующей льдине

Одним из самых счастливых людей на свете был доктор Гренфелл из Лабрадора. У него были седые волосы, усталые глаза и грубые, изрезанные морозами и арктическими ветрами руки. Он четырежды попадал в кораблекрушения среди айсбергов, а однажды ему пришлось провести целую ночв на плавающей льдине. Он считался пропавшим без вести среди диких просторов Лабрадора, где едва не замерз до смерти. Ему довелось так голодать, что он ел даже ремни из тюленьей кожи со своих сапог.

Он умер, когда ему было за семьдесят, умер, не располагая каким-либо состоянием.

И тем не менее не торопитесь жалеть доктора Гренфелла из Лабрадора. Я, например, не жалел, а завидовал ему. Потому что он обрел единственно достойное благо в этом мире: счастье и довольство собой.

Доктор Гренфелл окончил Оксфордский университет и стал практикующим врачом в Мейфере, фешенебельном районе Лондона. Практика его ширилась и процветала, и ему сулили большое будущее. Но ему нужен был отдых. И он решил провести свой летний отпуск среди рыбаков Лабрадора.

Лабрадор — холодная, неприветливая страна, протянувшаяся на полторы тысячи миль вдоль восточного побережья Канады от Ньюфаундленда на юге до Гудзонова пролива на севере. Десять месяцев в году она покрыта снегом и льдом. Земля здесь не оттаивает до самого июля. Бескрайние пространства этой печальной страны бесплодны и потому местные рыбаки в качестве корма часто предлагают своим немногочисленным коровам соленую треску и хвосты китов.

Доктор Гренфелл был изумлен, когда обнаружил, что на 30 тысяч рыбаков, населяющих этот пустынный и морозный край, не было ни одного хирурга.

Тем летом он сделал для них все, что мог, а осенью вернулся в Лондон. Но после поездки на Лабрадор ему показалось пустячным и недостойным занятием выписывать пилюли для своих богатых пациентов в Мейфере. Его звал Север. Он откликнулся на этот зов и в течение 42 лет плавал вдоль вероломного побережья Лабрадора, завоевав себе репутацию самого известного и признанного врача во всем мире. За свою бескорыстную и героическую службу людям он был возведен английским королем Джорджем в рыцарское звание.

Доктор Гренфелл часами рассказывал мне о своих невероятных приключениях. Однажды его позвали к старой женщине, которая среди льдов раздробила себе ногу. Началась гангрена. Единственным спасением оставалась ампутация. Но благочестивая старушка, впитавшая в себя наставления Ветхого Завета, отказалась от хлороформа. Она считала, что Бог наказал ее за грехи и ее христианский долг заключается в том, чтобы перенести ниспосланную боль. Ничто не могло поколебать ее мнения.

Пришлось пяти ее взрослым сыновьям сесть на свою мать и силой держать ее, пока доктор Гренфелл без всякого наркоза отпиливал ей ногу. В ходе операции она не издала ни звука, но, по словам доктора, такое испытание чуть не сокрушило его самого.

В адрес доктора Гренфелла отовсюду поступали книги, а также одежда в помощь местным жителям. Однажды он получил целую партию гетр. Стоит только представить себе закаленных природой, загрубевших рыбаков в гетрах! В другой посылке были красный охотничий халат и шелковая шляпа. Еще кто-то прислал изданную сто лет назад роскошную книгу по этикету. Книгу разорвали для того, чтобы обклеить ее листами стены хижины. Так что старые морские волки, обитающие в той хижине, и сейчас в долгую зимнюю ночь могут вчитаться в страницы и узнать, как вели себя люди в культурном обществе чуть ли не две сотни лет назад.

Религиозные, суеверные рыбаки Лабрадора часто страдают от голода. Однажды доктор Гренфелл оказался в отдаленной деревне, жители которой находились на грани голодной смерти. Выяснилось, что в течение нескольких недель у них не было никакой пищи, кроме пасты, приготовленной из смоченной водою муки. В то же время они не могли и помыслить о том, чтобы тронуть своих свиней. Спрашивается, почему? Лишь по той причине, что, пробравшись в деревенскую церковь, свиньи обнаружили там и съели Библию. Так что теперь свиней здесь почитали за святых, поскольку, по общему мнению, в них находился сам Бог. К ним теперь никто не мог и прикоснуться.

Пожалуй, самое незабываемое приключение доктору Гренфеллу довелось пережить в пасхальное воскресенье 1908 года. Обращение за помощью последовало от родственников человека, находящегося на расстоянии в 60 миль. Бедняга уже находился в агонии и должен был умереть, если не последует операция. Узнав об этом, доктор запряг в сани своих собак и устремился вперед.

Для того чтобы сократить время, он направился ближайшим путем через забивший залив лед. Внезапно направление ветра изменилось, и лед погнало в океан. Положение казалось безвыходным. Собаки, почуяв опасность, рванулись к берегу. Однако было уже поздно. Рыхлый лед не выдержал, и они нырнули в воду. Выхватив нож, доктор Гренфелл одним ударом разрубил постромки. Сани со всем снаряжением и теплой одеждой утонулим, а он с собаками оказался на оторванной от берега льдине. Оставшаяся на нем одежда превращалась в ледяной панцирь. Дул пронизывающий ветер, подступала ночь. Он почувствовал, что немеет от холода и что теперь ему суждено замерзнуть до смерти.

Оставался только один выход. Вытащив походный нож, он одну за другой убил трех своих собак. Сделав примитивное укрытие от ветра, он, дрожа от холода, завернулся в их пушистые шкуры, лег и всю ночь проспал на плывущей в океан льдине. С наступлением утра он вырезал собачьи кости, связал их вместе, сделав своеобразный шест, и привязал к верхнему концу свою рубашку. Обратившись в сторону дальнего скалистого берега, он принялся в отчаянии размахивать ею. Час проходил за часом, таяла всякая надежда на спасение. Льдину унесло слишком далеко, не оставалось и одного шанса из тысячи на то, чтобы его кто-нибудь мог заметить.

Внезапно ему показалось, что в ярком солнечном свете блеснул отблеск весла. Но нет! Это невозможно. Просто от долгого напряжения у него уже начало мутиться в глазах.

Но вот он опять увидел отблеск. Да, это было весло! Обходя льдины, к нему пробиралась лодка. Он был спасен.

Много и других испытаний выпало на его долю.

Когда я об этом спрашивал доктора Гренфелла, он резко протестовал:

— Не надо. Не надо делать из меня мученика. Это в конце концов было лишь забавное приключение. По крайней мере есть что вспомнить.

Знаменитая писательница скучала

от собственного шедевра

За пять столетий до рождения Христа греческий драматург Эсхил ставил в Афинах свои бессмертные трагедии. Но, пожалуй, с тех древних времен и до последнего времени ни одно представление не пользовалось таким успехом, как трехнедельная демонстрация в Нью-Йорке фильма, поставленного по книге "Маленькие женщины".

Даже на семнадцатый день премьеры фильма спрос на билеты был таким, что люди стояли за ними в длиннейшей очереди, протянувшейся на несколько кварталов. Покупатели, хлопочущие в это же время о рождественских подарках, смотрели на очередь с большим изумлением. Ничего подобного никогда не приходилось наблюдать во всей истории Нью-Йорка.

История написания этого сентиментального шедевра сама по себе звучит, словно сказка.