Неизвестный Линкольн

В августе Конгресс ушел в отпуск, и Дуглас вернулся домой. Под влиянием недовольных взглядов окружающих, он заметил: «Как будто я прошел всю дорогу от Бостона до Иллинойса, повесив на свою шею собственный горящий портрет».

Набравшись смелости, Дуглас открыто заявил, что собирается выступить в Чикаго — в своем собственном городе, где ненависть против него была просто запредельной: пресса постоянно нападала на него, а недовольные министры требовали, чтобы отныне он не портил чистый воздух Иллинойса своим вероломным дыханием. В тот же день народ повалил в оружейные лавки, и к закату уже нельзя было найти ни одного револьвера на продажу во всем городе. Самые яростные враги Дугласа даже поклялись, что он не будет жить, чтобы не защищать свои аморальные поступки.

В момент, когда Дуглас вошел в город, все лодки, стоящие на порту, опустили свои флаги, а в церквях начали звенеть колокола в знак гибели человеческой свободы.

Ночь его выступления была одной из самых жарких в истории Чикаго. Лица сидевших в ожидании людей были сильно вспотевшими. Женщины падали в обморок, толкаясь по дороге на берег озера, где можно было поспать на прохладном песке. Лошади падали прямо на улицах и были оставлены там же умирать. Но, несмотря на такую жару, тысячи взволнованных людей, вооруженных ножами и револьверами, собрались послушать Дугласа. Ни один зал в Чикаго не был в состоянии поместить такую толпу, и встречу проводили на городской площади, где тоже было тесно. Сотни людей следили за событием с крыш близлежащих домов.

Первые же слова Дугласа были встречены со свистами и криками, но все же он продолжил свою речь или, точнее говоря, попробовал сделать это, на что собравшиеся ответили более громкими выкриками и непристойными выражениями, которые невозможно печатать. Имели место даже издевательские песни. Скрытые партизаны сенатора решили броситься в драку, но Дуглас сдержал их, приказав не высовываться. Он хотел покорить толпу и управлять ею, но все его попытки терпели неудачу: когда он осудил действия «Чикаго трибьюн», по всей толпе пронеслось громкое приветствие в поддержку газеты. А когда пригрозил остаться на площади до утра, восемь тысяч голосов хором начали петь:

«Мы не хотим идти домой до утра,

Мы не хотим идти домой до утра».

Все происходило в ночь на воскресенье, и после четырех часов унижения Дуглас в конце концов сдался. Собравшись удалиться, он крикнул напоследок огромной взбушевавшейся толпе: «Уже воскресное утро, и я иду в церковь, а вы все идите в ад!» В подавленном состоянии он оставил трибуну оратора: Юный Гигант впервые в жизни потерпел поражение.

Следующим утром все газеты только о случившемся и писали. И в Спрингфилде одна полненькая брюнетка средних лет гордо листала газету, прочитав об этом с особым удовлетворением. Пятнадцать лет назад она мечтала стать миссис Дуглас, долгие годы наблюдала за его головокружительным взлетом и тем, как он стал одним из самых влиятельных политиков страны, пока ее муж терпел унизительные поражения один за другим. Все это оскорбило ее самолюбие, но теперь, по воле Небес, всемогущий Дуглас был наконец сброшен с олимпа. Он своими руками расколол свою собственную партию в своем родном штате, а на носу были выборы. Это был хороший шанс для Линкольна: шанс вернуть общественное доверие, которое он потерял в 1848-м, шанс реабилитироваться как политик и быть избранным в Сенат Соединенных Штатов, и Мэри отлично это понимала. Конечно, у Дугласа было еще четыре года до окончания срока в Сенате, но у одного из его соратников через пару месяцев были выборы. А был этим соратником самодовольный и дерзкий ирландец по имени Шильдс, с которым у госпожи Линкольн тоже были кое-какие старые счеты: еще в 1842-м в основном из-за ее оскорбительных писем Шильдс вызвал Линкольна на дуэль. Они должны были сражаться кавалерийскими саблями и, по договоренности секундантов, встретились на берегу Миссисипи, на песчаной местности. В последний момент, когда они уже готовились убить друг друга, вступились общие друзья и остановили кровопролитие. С тех пор Шильдс пошел вверх по политической лестнице, а Линкольн — вниз. Но теперь у Линкольна был козырь в рукаве, и он начал им пользоваться: отмена компромисса Миссури, как он сам говорил, пробудила его, больше он не мог оставаться в стороне и был полон решимости изо всех сил нанести ответный удар, а его личные убеждения только помогали этому. И Линкольн начал готовить большую речь: неделями ковырялся в библиотеке штата, консультировался с историками, сопоставлял факты, классифицировал и оттачивал мысли и изучал все известные дебаты, которые были в стенах Сената во время бурных обсуждений этого вопроса.

3 октября в Спрингфилде открылась ярмарка штата: тысячи фермеров хлынули в город, привозя с собой лошадей, коров, свиней, продукты, пшеницу и так далее. Домохозяйки привлекали посетителей разнообразными вареньями, пирожками, джемами и желе. Но все великолепие ярмарки просто меркло перед другим искушением: за несколько недель было объявлено, что Дуглас собирается выступить в день ее открытия, и лидеры всех политических партий штата поспешили туда, чтобы послушать его.

Речь Дугласа длилась более трех часов: пройдя по своим записям, он то защищался, то нападал, то объяснял. Сенатор яростно отвергал все слухи о том, что он якобы хотел узаконить рабство или запретить его где бы то ни было: «Дайте народу самому решать, что они хотят сделать с рабством, естественно, если жители Канзаса или Небраски в состоянии руководить сами собой, то они без проблем смогут управиться с несколькими ничтожными неграми!» — сказал он в конце своей речи.

Сидя перед трибуной, Линкольн внимательно слушал каждое слово, анализируя все его аргументы. И после речи сказал окружающим: «Завтра я повешу его шкуру над забором». Следующим же утром посыльные пронеслись по всему городу, оповестив жителей, что Линкольн собирается ответить Дугласу. Общественный интерес к этому вопросу был невероятно высок, и уже к двум часам дня все места в зале, где Линкольн должен был выступить, были заняты. Вскоре появился и сам Дуглас, как обычно, в безупречном наряде, и сел рядом с трибуной. К этому времени Мэри Линкольн была уже в зале. Рано утром она тщательно вычистила костюм мужа, приготовила новый воротник и с огромной осторожностью завязала его лучший галстук. Она хотела, чтобы его появление перед публикой было безупречным. Но, к ее несчастью, день был жарким, и, подумав, что в зале будет душно, Линкольн поднялся на трибуну без костюма, без жилета, без воротничка и, конечно же, без галстука. Его тощая длинная шея торчала из сорочки, которая, в свою очередь, просто валялась на его худых плечах. Он был непричесан, в грязной и неухоженной обуви, а несоразмерные для него брюки еле держались на одной подтяжке. С первого же взгляда на него Мэри Линкольн пришла в ярость, она наверняка заплакала бы от бессилия, если бы не аудитория.

Теперь мы точно знаем, что этот непутевый человек, которого стыдилась собственная жена, в этот жаркий октябрьский полдень начал путь, который готовил ему место среди бессмертных, но тогда ни у кого даже мысли об этом не было. В этот день он произнес первую великую речь в своей жизни: если бы все его предыдущие выступления были собраны в одной книге, а эта последняя речь — в другой, то наверняка никто бы не поверил, что автором обеих является один и тот же человек. Выступал новый Линкольн, Линкольн, который несправедливо был отвержен, Линкольн, который заступался за слабых и беспомощных, возносившись над остальными со всем своим душевным великолепием. Он представил всю историю рабства и назвал пять веских причин, чтобы ненавидеть его, а после с ловкостью политика продолжил: «Я абсолютно ни в чем не обвиняю жителей южных штатов, они такие же, какими были бы и мы, будь на их месте. Если бы у них не существовало рабства, то, конечно, они бы не защищали его, а если бы у нас оно существовало, то мы вряд ли смогли бы сразу отказаться от него. Когда южане говорят нам, что они в ответе за происхождение рабства не больше, чем мы, я не могу не согласиться: когда говорят, что этот строй уже существует и очень трудно найти выход из этого, удовлетворяющий всем, то я отношусь к этому с пониманием, поскольку я не могу винить людей в несовершении действий, которые сам не знаю, как сделать. Даже если бы я обладал всей властью мира, то все равно не знал бы что делать с действующим строем».

Линкольн выступал в поте лица более трех часов, отвечая на каждое слово Дугласа, разоблачая его софизм и выставляя напоказ всю ошибочность его позиций. Это была основательная речь и оставила основательные впечатления. Дуглас терзался, не находя себе места: раз за разом он вставал и перебивал Линкольна. Выборы были не за горами, и юные прогрессивные демократы уже отстаивали свое место, атакуя Дугласа. Очень скоро, когда жители Иллинойса сделали свой выбор, команда Дугласа была сокрушена.

По тогдашним законам сенаторов избирали законодательные собрания штатов: с этой же целью 8 февраля, 1855 года было созвано законодательное собрание Иллинойса. Специально для этого случая миссис Линкольн купила новое платье и шляпу, а ее зять — Ниниан В. Эдвардс — с полным оптимизмом готовился устроить прием тем же вечером в честь сенатора Линкольна. На первом голосовании Линкольн победил, обойдя других кандидатов на шесть голосов, но после этого начал стремительно терять голоса и к десятому голосованию потерпел неудачу, уступив место в Сенате Лиману В. Трамбуллу.

Трамбулл был женат на молодой и привлекательной Джулии Джейн, которая была подругой невесты на свадьбе Линкольнов и наверняка была единственной близкой подругой Мэри Линкольн. В тот вечер две подруги сидели рядом в ложе палаты представителей, наблюдая за выборами сенатора, и, когда победителем был объявлен муж Джулии, миссис Линкольн истерично встала и удалилась. Ее злость и зависть были настолько сильны, что с того момента и до конца своих дней Мэри Линкольн не обменялась ни единым словом с Джулией Трамбулл.

Подавленный и разочарованный Линкольн был вынужден вернуться в свою жалкую адвокатскую контору с чернильным пятном на стене и цветущими в грязи растениями. Через неделю он забрался на Старину Бака и снова начал странствовать по безлюдным прериям, от одного сельского суда к другому. Но правосудие его уже мало увлекало, он не думал ни о чем, кроме политики и рабства. «От одной мысли о миллионах людей, заключенных в неволю, я чувствую себя ничтожным», — повторял Линкольн. Приступы его отчаяния стали более частыми и глубокими.

Как-то раз Линкольн делил комнату с другим адвокатом в сельской таверне. Проснувшись на восходе, сосед нашел его сидящим на краю кровати: в задумчивом и рассеянном состоянии он бормотал непонятно что, как будто оторванный от окружающего мира. Наконец, придя в себя, он произнес: «Говорю тебе точно, эта нация больше не может существовать полусвободным-полурабом».

В этот же период по воле случая Линкольн столкнулся с судебным делом о рабстве. В Спрингфилде к нему в офис пришла чернокожая женщина с душераздирающей историей: ее сын уехал в Сент-Луис и устроился работать на пароходе по Миссисипи. А когда пароход достиг Нью-Орлеана, он был заключен под стражу. Будучи рожденным свободным человеком, он все же не имел никаких бумаг, чтобы доказать это. Так что до отплытия парохода его так и не выпустили. И теперь собираются продавать в рабство, чтобы оплатить тюремные расходы.

Линкольн обсудил случай с губернатором Иллинойса, но тот ответил, что не имеет ни права, ни власти что-то менять. То же самое в ответном письме написал и губернатор Луизианы. Тогда Линкольн снова пошел к губернатору Иллинойса, потребовав от него решительных действий, и снова губернатор только покачал головой. Выйдя из кабинета губернатора, в отчаянии он с несвойственной себе злостью сказал: «Может быть, вы и не имеете законного права защитить беспомощного парня, но видит Бог, господин губернатор, я сделаю все, чтобы почва в этой стране стала слишком жгучей для ног рабовладельцев».

В следующем году Линкольну исполнилось сорок шесть, и, по словам его друга Уитни, он начал чувствовать острую нужду в очках: остановившись как-то у ювелирного магазина, он купил свои первые очки за тридцать семь с половиной центов.

14

Теперь мы перенесемся в лето 1858 года, когда Авраам Линкольн дал первую великую битву в своей жизни: появившись из провинциальной безызвестности, он окунулся в одну из самых знаменитых политических баталий в истории Соединенных Штатов.

Ему было уже сорок девять лет, и чего он достиг после всех своих мучительных усилий? В бизнесе он терпел сплошные неудачи, а в семейной жизни были одни страдания и несчастья. И хотя в адвокатском деле он уже был на высоте и имел три тысячи долларов годовой прибыли, но все же в политике, которой он только и жил, разочарования и поражения преследовали его постоянно.

«Для меня погоня за амбициями оказалась провальной, полностью», — говорил Линкольн. Но с этого времени события стали развиваться с неестественной и ошеломительной скоростью: ему суждено было погибнуть через семь лет, и за это короткое время он должен был стать настолько великим, чтобы сиять через многие поколения.

Как мы уже убедились, его противником в политике был Стивен А. Дуглас, который на тот момент успел стать национальным идолом, и к тому же был всемирно знаменит. За те четыре года после отмены компромисса Миссури, Дуглас смог провернуть невероятную работу по реабилитации, не виданную до этого в мировой политике. Это стало итогом драматичной и захватывающей политической борьбы, которая состояла в следующем: Канзас попросился стать членом Союза в качестве штата с рабовладельческим строем, на что Дуглас был категорически против, поскольку законодательное собрание, разработавшее конституцию штата, было не совсем легитимным. Большинство его членов были избраны с помощью револьверов и фальсификаций: половина жителей Канзаса — те, у которых было право голосовать, не были зарегистрированы вовсе и в итоге не смогли принять участие в выборах, а пять тысяч демократов — приверженцы рабства из Западного Миссури, у которых не было никакого законного права голосовать, вошли в арсенал Соединенных Штатов, вооружились до зубов и в день выборов с вьющимися флагами и оркестром маршировали в Канзас, где и проголосовали за рабство. Полный фарс и ужасная несправедливость. А что должны были ответить на это сторонники свободы? Конечно же, готовиться к серьезным событиям. Они почистили свои револьверы и ножи и начали стрелять по помеченным деревьям и мишеням, вывешенным на стенах загородных амбаров для улучшения меткости. Начали даже копать военные траншеи и усиливать окна и двери, превращая сельские отели в настоящие крепости. Вскоре они тоже стали «маршировать», пьянствуя и устраивая беспорядки. Если они не смогли добиться справедливости с помощью бюллетеней, то добьются этого с помощью пуль. В каждом городке по всему Северу профессиональные ораторы собирали толпы людей, протягивая им шляпы для пожертвований на оружие свободному Канзасу. Преподобный Генри Уорд Бичер во время проповеди в Бруклине заявил, что оружие сделает больше для спасения Канзаса, чем Библия. С тех пор винтовки с острым штыком стали называться «Библиями Бичера»: их посылали с Востока в ящиках или бочках с надписью «Библии», «посуда» или «законодательные документы». Началом кровопролития стало убийство пятерых сторонников свободного штата, после чего в гуще событий появился некий бывший овцевод и религиозный фанатик, который до этого вдали от всех выращивал виноград и занимался виноделием. Его звали Джон Браун и жил он вблизи Осаватоми. Со словами «У меня нет выбора, самим Всевышним уже предрешено, что я должен отомстить сторонникам рабства», он изменил историю всей нации: тихим майским вечерком он открыл Библию и стал читать своей семье псалмы Давида, после чего стоя на коленях они долго молились, а затем стали петь военные гимны. Сразу же после обряда Браун с четырьмя своими сыновьями и зятем, проскакав несколько миль через прерии до хижины, где со своей семьей жил сторонник рабства, вытащили хозяина и двух его сыновей наружу прямо из постели, отрубили им руки и топором разбили головы. К утру начался сильный ливень и в буквальном смысле промыл мозги жертвам Брауна. С того момента обе стороны стали резать и убивать друг друга без оглядки, и словосочетание «кровавый Канзас» навсегда вошло в историю.

Теперь Стивен А. Дуглас отлично понимал, что конституция, утвержденная нелегальным собранием, была просто бумажкой для скрытия всей этой фальсификации. И вскоре он потребовал провести в Канзасе всеобщее честное голосование относительно того, будет ли штат рабовладельческим или нет. Естественно, его требование было обоснованным и справедливым, но президент Соединенных Штатов Джеймс Бьюкенен и несколько влиятельных политиков из приверженцев рабства были категорически против этого. В итоге Дуглас и Бьюкенен поссорились, и президент пригрозил Дугласу убрать его с политической сцены. Но Дуглас тоже не остался в долгу: «Видит Бог, сэр, я создал Джеймса Бьюкенена — я с ним и разделаюсь», — ответил он. И эти слова были не просто угрозой, а пророчеством: на тот момент рабство, как политическое явление, достигло своего апогея, но с последующими драматическими событиями его перспектива стала резко ухудшаться. Очередные баталии вокруг этого стали началом конца: в этой борьбе Дуглас расколол собственную партию надвое, приготовив тем самым хорошую почву для поражения демократов в 1860-м. В итоге победа Линкольна на президентских выборах стала не просто возможной, а скорее всего неизбежной.

Дуглас поставил на карту свою политическую карьеру ради того, во что верил он сам и все жители Севера — ради самоотверженной борьбы за благородные принципы. И Иллинойс полюбил его за это. Теперь он был в своем родном штате самым почитаемым и популярным человеком. Тот самый Чикаго, объявивший траур, с опущенными флагами и со скорбным залпом при его возвращении в 1854-м, стал теперь неузнаваем: был отправлен специальный поезд с оркестром и официальной комиссией, чтобы встретить и сопровождать Дугласа домой. Как только он вошел в город, полторы сотни пушечных залпов из парка Дирборн ознаменовали его возвращение. Сотни людей толкались, чтобы пожать ему руку, женщины разбрасывали цветы к его ногам, многие называли своих первенцев в его честь, и не будет преувеличением сказать, что его ближайшие соратники были готовы даже умереть в этой борьбе ради Дугласа. И представьте себе, спустя сорок лет после смерти политика его последователи все еще хвастались тем, что они были демократами Дугласа.

Через несколько месяцев после триумфального возвращения Дугласа в Чикаго в Иллинойсе были назначены выборы в Сенат Соединенных Штатов, и, естественно, демократы выдвинули его кандидатуру. А кого же, по-вашему, выдвинули против него республиканцы? Конечно же, человека по имени Линкольн — мало кому известного в то время. Во время последующей предвыборной кампании кандидаты несколько раз провели ожесточенные дебаты, благодаря которым Линкольн и стал популярен. Дискуссия была вокруг эмоциональных вопросов, и общественный интерес достиг небывалых масштабов. Чтобы их послушать, собирались такие огромные массы людей, каких Америка до этого не видела. Ни одно здание не могло их поместить, и часто встречи соперников проводились вечером в прериях или лесных рощах вблизи города, сотни репортеров освещали события, газеты одна за другой печатали сенсационные статьи, и вскоре аудиторией дебатов стала вся страна. И спустя два года Линкольн был уже в Белом доме… Эти дебаты были для него отличной рекламой и проложили дорогу к вершинам. Он стал готовиться к дебатам за несколько месяцев: мысленно формируя идеи и фразы, тут же писал их на клочках бумаги, на обратной стороне обложек или в уголках газет. Все это он помещал в своей маленькой шляпе и носил с собой повсюду, пока не находил время, чтобы переписать на чистые листы бумаги, после чего постоянно перечитывал каждое предложение, перефразируя и совершенствуя их. Закончив приготовление первой части своего выступления, Линкольн попросил нескольких своих приближенных прийти вечером в библиотеку штата, где за закрытыми дверями прочел им свое творение. После каждого абзаца он прерывал чтение, спрашивая мнение и комментарии присутствующих. Эта речь содержала пророческую фразу, которая с тех пор и стала популярной: «Дом, разделенный надвое, не может существовать. Я уверен, что это правительство не сможет долго продержаться полусвободным-полурабом. Я не ожидаю, что Союз распадется, и не ожидаю, что дом будет разрушен: я жду, что мы перестанем делить его. Все должно быть либо так, либо наоборот».

Когда Линкольн закончил, его друзья были сильно удивлены, посчитав, что речь чересчур радикальна и такое резкое высказывание может спугнуть избирателей. Линкольн медленно встал с места и, объяснив своим критикам основную мысль своей речи, положил конец всем обсуждениям: «Слова „разделенный надвое, не сможет существовать“ — есть абсолютная истина, доказанная опытом многих поколений. Это было правдой в течение шести тысяч лет, и мне нужно с помощью простых выражений и понятными словами донести до людей опасность времени. Пришло время озвучить эту истину, и я окончательно решил никоим образом не менять мое утверждение: за него я готов умереть. И если суждено, что из-за этой речи я провалюсь в пропасть, то я все равно согласен озвучить истину. И пусть потом я буду адвокатом до конца своих дней: там хотя бы все справедливо».

Первые большие дебаты были назначены на 21 августа, в маленьком фермерском городке по имени Оттава, в семидесяти пяти милях от Чикаго. Толпа начала собираться за сутки до события, и вскоре в отелях, гостевых домах и даже частных хижинах городка не было ни одной свободной комнаты. В радиусе мили от городка на всех холмах горели палаточные костры: было впечатление, что город окружен вражеской армией. До полудня, словно прилив, начался поток людей в центр города. Солнце поднялось высоко над прериями Иллинойса, словно высматривая оттуда дороги, наполненные разнородными каретами и тележками, тысячами пешеходами и всадниками. Последние несколько недель, как и день дебатов, были жаркими и сухими: все луга и поля вокруг были покрыты облаками пыли. К полудню из Чикаго прибыл поезд с семнадцатью вагонами, специально к случаю. Сразу после остановки заполнившие все места пассажиры перебрались на крышу, чтобы наблюдать за происходящим.

Все города, находившиеся в радиусе сорока миль, привезли туда свои оркестры: под звуком барабанов и духовых были слышны шаги марширующей парадной полиции. Знахари устраивали представления змей и предлагали зрителям исцеляющие средства, бродячие артисты и фокусники выступали перед тавернами, а в собравшейся толпе расхаживали блудницы и попрошайки. Где-то устраивался фейерверк, стреляли из пушек, и испуганные лошади бросались в бега.

По некоторым городам Дуглас проехал в шикарной карете, запряженной шестью белыми конями. Повсюду восторженная толпа встречала его громкими приветствиями.

Чтобы показать свое презрение к такого рода зрелищам и вычурности, соратники Линкольна провели своего кандидата по улицам на разваленной тележке, которую тащили несколько белых ослов, за ним двигалась еще одна тележка, на которой стояли тридцать две девушки: в руках у каждой было имя одного из штатов, а над ними простилался огромный плакат. Позже сопровождение претерпело кое-какие изменения: все девушки прислонились к Линкольну, словно к своему отцу.

Кандидаты с комиссией и репортерами больше получаса пробивались сквозь толпу к обустроенной сцене, которая была защищена от палящих лучей солнца деревянным навесом. Некоторые из собравшихся взобрались на него, и, не выдержав их тяжести, навес рухнул на представителей Дугласа.

По всем отношениям два кандидата резко отличались друг от друга. Дуглас был ростом в пять и четыре десятых фута, Линкольн — в шесть и четыре десятых. Великан говорил тонким тенором, а соперник поменьше — шикарным баритоном. Дуглас был элегантен и обходителен, Линкольн — неуклюжим и рассеянным. У Дугласа был необычайный шарм, сделавший его национальным героем, в то время когда бледноватое и измученное лицо Линкольна выражало только грусть и ни капли харизмы. В тот день Дуглас был одет как богатый плантатор с юга: сорочка с манжетами, темно- синий пиджак, белые брюки и белая шляпа с широкой каймой. Линкольн выглядел грубо и нелепо: рукава его изношенного черного пиджака были явно коротки, как и его мешковатые брюки, а высокая цилиндрообразная шляпа была сильно потрепанной. Линкольн был одним из величайших шутников всех времен, а у его оппонента не было ни малейшего чувства юмора.

Во всех выступлениях Дуглас повторял одни и те же мысли, в то время когда Линкольн не переставая размышлял над каждым вопросом и предпочитал готовить новую речь для каждого выступления, избегая повторений.

Дуглас жаждал славы и постоянно устраивал пышные и вычурные сцены: он разъезжал по стране на специальном поезде, обставленном флагами, позади которого в отдельном вагоне была смонтирована медная пушка. Она издавала залп за залпом, как только поезд приближался к очередному городу, словно объявляя жителям, что у ворот города стоял грозный гость. Линкольн же, наоборот, ненавидел «блеск и фанфары», как сам говорил, и путешествовал в обычных каретах или грузовых вагонах с одним лишь стареньким ковровым чемоданом и зеленым бумажным зонтом, посередине которого была завязана веревка, чтобы зонт не раскрылся.

Дуглас был оппортунистом: «без какой-либо политической морали», как говорил Линкольн. Единственной его целью была победа, а для Линкольна не имело большого значения, кто победит на данный момент: он боролся за высокие принципы и считал главным торжество справедливости и добра. В первой же своей речи он сказал:

«Мне приписывают амбиции, но Бог знает, как усердно я молился, чтобы этих амбиций не было. Конечно, я не был равнодушен к политическим вершинам, но с того дня, когда компромисс Миссури был аннулирован, подняв тем самым вопрос о „терпимости“ к рабству по всей стране, я стал заклятым врагом его распространения. И могу безоговорочно и к тому же с радостью заявить, что я и уважаемый Дуглас никогда не окажемся в одной лодке, по крайней мере пока мы живы. Не имеет никакого значения, абсолютно никакого, кто из нас двоих будет избран в Сенат Соединенных Штатов, поскольку та огромная задача, которую мы сегодня донесли до вас, намного выше и важнее политических успехов или личных интересов любого человека. Этот вопрос будет жить, дышать и воспламеняться даже тогда, когда наши жалкие и заикающиеся языки утихнут в глубоком гробу».

Во время этих дебатов Дуглас придерживался мнения, что любой штат в любое время имеет право стать рабовладельческим, если большинство его жителей проголосовали за это, и его не интересовало, кто как будет голосовать. Его предвыборный девиз был следующим: «Дайте каждому штату самому вести свои дела и оставить в покое своих соседей».

У его соперника же была абсолютно противоположная позиция:

«Господин Дуглас считает, что рабство — справедливое явление, я же считаю, что оно не справедливое, что и является причиной нашего спора. Он утверждает, что если общество хочет иметь рабов, то у него есть право их иметь, и все так и будет, если это не ошибка. А если это ошибка, то он не может говорить людям, что у них есть право на ошибку. Его мало волнует, должен ли каждый из штатов быть рабовладельческим или свободным, так же как вопрос о том, под что его сосед использует свою ферму: посеял ли он табак или развозит рогатый скот. Но мнение большинства людей не совпадает с мнением многоуважаемого Дугласа: они считают рабство огромной моральной несправедливостью».

После этого Дуглас начал жаловаться на весь штат, что Линкольн пытается обеспечить для негров социальное равенство, на что Линкольн ответил: «Нет, все, что я прошу для негров, заключается в следующем: если они вам не нравятся, то просто оставьте их в покое, и если Бог дал им самую малость, то дайте им хотя бы пользоваться этой самой малостью. Во многом он, конечно, не равен мне, но в своем праве наслаждаться жизнью и свободой, стремиться к счастью, брать в рот хлеб, который заработал своим трудом, он равен и мне, и господину Дугласу, и всем остальным».

К следующим дебатам Дуглас стал обвинять Линкольна в желании заставить белых «принимать чернокожих с распростертыми объятиями и создавать с ними семьи». И раз за разом Линкольн был вынужден отвергать эти обвинения: «Я не понимаю моего оппонента: получается, если я не хочу видеть чернокожую женщину в качестве раба, значит, предлагаю вам взять ее в жены? Я прожил пятьдесят лет, и у меня никогда не было ни чернокожей рабыни, ни чернокожей супруги. В мире достаточно белых мужчин, чтобы создать семьи со всеми белыми женщинами, и достаточно чернокожих мужчин, чтобы взять в жены всех негритянок, и ради Бога, позвольте им так и жениться».

Дуглас попытался сменить тему и увернуться от этого вопроса, но оппонент не позволил ему этого: «Его аргументы иссякли и теперь так же ничтожны, как и суп, сваренный из тени сдохшего голубя. Он специально пользовался таким невероятным набором слов, с которым можно было из конского каштана сделать каштанного коня. Я чувствую себя глупо, отвечая на аргументы, которые вовсе и не являются аргументами. Если вдруг появится кто-то, кто будет утверждать, что дважды два не равно четырем, а потом будет снова и снова повторять то же самое, то я не знаю, каким образом можно его остановить. Всеми возможностями своего мышления я не смогу найти какой-либо аргумент, которым можно было бы заткнуть его рот. Мне очень не хочется назвать господина Дугласа лжецом, но с какой бы стороны я ни подходил к этому вопросу, все равно не знаю, как еще его назвать».

Все, что говорил Дуглас, было абсурдным, и он отлично это понимал, так же как и Линкольн. Но с каждой неделей борьба становилась все более яростной. Раз за разом Линкольн обострял свои атаки. В противостояние начали вмешиваться и другие: Лиман Трамбулл назвал Дугласа лжецом, заявив, что тот является виновником самого отвратительного и бесстыдного поступка, когда-либо совершенного человеком. Фредерик Дуглас, знаменитый чернокожий оратор, прибыл в Иллинойс, чтобы стать участником этих атак. Демократы Бьюкенена, словно бешеные, стали всеми допустимыми и недопустимыми методами компрометировать Дугласа. Карл Шульц, немецко-американский реформатор с пылким нравом, раскритиковал его перед зарубежной публикой. Республиканская пресса с первых страниц нарекла его «аферистом». С разделенной надвое партией Дуглас вел слишком уж неравную борьбу с обвинительными атаками. В безвыходном положении он написал своему другу Ашеру Линдеру: «Все адские псы встали у меня на пути: ради Бога, Линдер, приезжай и помоги мне бороться с ними!» Почтовый оператор продал копию этой телеграммы республиканцам, и она появилась на обложке большинства газет. Враги Дугласа прыгали от восторга: с тех пор и до конца его дней адресата этой телеграммы называли «ради Бога Линдер». Но, несмотря на незадавшуюся предвыборную кампанию, его итоги для Дугласа оказались абсолютно противоположными.

В день выборов Линкольн остался в телеграфной конторе, чтоб из первых рук получить результаты. Увидев, что проиграл, он отправился домой. День был мрачным и дождливым, повсюду была грязь: дорожка к его дому, проложенная из свиного навоза, была скользкой. Вдруг одна его нога поскользнулась и ударилась о другую. Линкольн чуть было не свалился с ног и, быстро восстановив равновесие, прошептал: «Я всего лишь споткнулся, а не упал…».

Вскоре после этого в одной из газет Иллинойса он прочел про себя статью. Писали следующее:

«Скромный Эйб Линкольн, без сомнений, является самым невезучим политиком, когда-либо испытавшим судьбу в Иллинойсе. Все, что он предпринимает в политике, кажется обреченным на провал. В своих политических происках он натерпелся таких неудач, которые обычный человек не смог бы вынести».

Но, несмотря на неудачу, огромная толпа, собравшаяся послушать Линкольна, заставила его поверить, что он может подзарабатывать, читая лекции. Он приготовил материал об «открытиях и изобретениях», арендовал зал в Блумингтоне и поставил у входа юную леди, чтобы та продавала билеты. И, представьте себе, никто не пришел: не было ни единой души. Так что он снова вернулся в свою жалкую контору с чернильным пятном на стене и цветущими в грязи растениями…

К тому времени Линкольн был не у дел целых шесть месяцев, и ему пришлось долго приспосабливаться. За эти шесть месяцев он не заработал ни цента и был на мели: нечем было оплатить хотя бы счета мясника и бакалейщика, так, что он снова запряг Старину Бака в свою развалившуюся тележку и, как всегда, начал разъезжать по судам через прерии. Был уже ноябрь, чувствовался холодный ветер. В синеватом небе пролетала к югу стая диких гусей с громким, острым криком, где-то в глубине леса выли волки, а дорогу перед тележкой нервно перебегал заяц, но мрачный водитель тележки словно не слышал и не видел всего этого. Часами он ехал, опустив голову к груди, в задумчивом и подавленном состоянии.

15

Когда весной 1860 года недавно сформировавшаяся республиканская партия собралась в Чикаго, чтобы объявить своего кандидата в президенты, мало кто мог подумать, что у Авраама Линкольна есть шанс стать этим самым кандидатом. Незадолго до съезда он сам признался в этом редактору одной из газет: «Честно говоря, я не считаю себя подходящим кандидатом для президентской борьбы».

По большому счету, все уже было решено заранее: этой чести должен был удостоится харизматичный Уильям Сьюард из Нью-Йорка. И относительно вышесказанного ни у кого не было сомнений, поскольку предварительное голосование, проведенное среди делегатов еще в поездах по пути в Чикаго, показало, что Сьюард вдвое опережает всех своих соперников вместе взятых. В то время когда на многих поездах не было хотя бы одного бюллетеня в пользу Линкольна: наверняка были делегаты, которым он и вовсе не был известен. К тому же съезд состоялся в день пятидесятидевятилетия Сьюарда. Все было как нельзя кстати, и он был уверен, что получит номинацию кандидата как подарок ко дню рождения. И эта уверенность была настолько твердой, что он попрощался со своими коллегами в Сенате Соединенных Штатов, а самых близких даже пригласил к себе домой в Оберн, Нью-Йорк, на праздничный прием. Специально для этого даже была арендована пушка, которую зарядили и поставили перед домом, направив в небо, чтобы в нужный момент залп объявил на весь город радостную новость. И если бы голосование состоялось в четверг вечером, как изначально было задумано, то скорее всего эта пушка выстрелила бы, изменив ход истории целой нации. Но оно не могло состояться, пока издатель не доставил делегатам достаточное количество бюллетеней. А он, наверное, решил остановиться и выпить бокал вина по дороге к месту съезда, из-за чего доставка бюллетеней запоздала. Так что делегатам пришлось сидеть и ждать: у них просто не было другого выхода. В зале было душно и жарко, кишели москиты, да и делегаты засиделись без воды и еды. В итоге один из них не выдержал и предложил отложить голосование до десяти утра пятницы. Как правило, такие предложения всегда приветствуются, а это тем более было принято с огромным энтузиазмом. Через семнадцать часов республиканцы собрались заново. И этого недолгого времени было достаточно, чтобы карьера Сьюарда разрушилась, а Линкольна — пошла вверх.

Основным ответственным лицом за крушение Сьюарда был Хорас Грили, человек с нелепой внешностью: голова у него была как дыня, с шелковистыми рыжими волосами, как у альбиноса, а тонкий галстук валялся по сторонам до тех пор, пока не оказывался у него под левым ухом. Надо заметить, что он даже не ратовал за выдвижение Линкольна, а просто из-за старых счетов со Сьюардом и его управляющим Турлоу Уидом всей душой ненавидел их и был полон решимости им помешать. История была такова. Четырнадцать лет назад Грили был соратником Сьюарда и в жесткой борьбе помог ему стать сперва губернатором Нью-Йорка, а затем — сенатором штата. А Уиду он оказал неоценимую поддержку на пути становления политическим боссом штата. И что получил сам Грили после всей этой мучительной кампании? Ничего кроме неблагодарности: сначала он хотел стать издателем штата, но Уид присвоил этот пост себе, затем он попытался получить должность начальника почты Нью-Йорка, и на этот раз Уид отказался дать ему рекомендации. В конце концов Грили попросился на место губернатора или хотя бы вице-губернатора, и Уид опять сказал ему «нет», да и к тому же сделал это не в самой лестной форме. Не выдержав всего этого, Грили сел и написал жалящее письмо Сьюарду: оно заняло бы семь страниц этой книги. Каждый абзац этого письма был наполнен злостью. Оно было написано воскресной ночью 11 ноября 1854-го. С тех пор прошло шесть лет, и все эти годы Грили ждал своей возможности, чтобы отомстить. Наконец эта возможность появилась, и он был готов буквально на все. После переноса съезда республиканцев по выбору кандидата в тот роковой четверг Грили не сомкнул глаз: он спешил от делегации к делегации, объясняя и обосновывая каждому свою точку зрения. У Грили была газета «Нью-Йорк трибьюн», широко известная по всему северу и оказывающая огромное влияние на общественное мнение. Естественно, владелец газеты и сам был знаменит, и в какой бы делегации он ни появлялся, голоса тут же затихали, и присутствующие уважительно выслушивали его. Он нападал на Сьюарда всеми возможными аргументами: напомнил, что тот постоянно критиковал масонский порядок, а в 1830-м был избран с поддержкой антимасонов, вызвав впоследствии всеобщее недовольство и возмущение. Будучи губернатором Нью-Йорка, Сьюард одобрил расформирование общих школ и вместо них создал отдельные школы для католиков и «чужаков», тем самым создав еще один повод для яростной ненависти. Грили также всех заверил, что простые люди, которые формируют всю мощь самой по себе ничего незначащей партии, категорически против Сьюарда и проголосуют скорее за дохлого пса, чем за него.

И это было не все: он назвал Сьюарда «лжеагитатором», который слишком радикален и своей «кровавой программой» и разговорами о более высоком порядке, чем конституция, насторожил соседние штаты, и они наверняка будут выступать против него.

«Я могу вызвать сюда нескольких кандидатов на пост губернатора этих штатов, которые подтвердят то, что я сказал», — заявил Грили. И после того, когда он выполнил обещание, воцарилась всеобщая паника: сжав кулаки, кандидаты из Пенсильвании и Индианы убедительно заявили, что выдвижение Сьюарда грозит неизбежным провалом в обоих штатах. А республиканцы знали, что для победы надо подумать и об этих штатах тоже.

В конце концов огромная волна, поддерживающая Сьюарда, начала отходить. И тут в дело вступили соратники Линкольна: скитаясь по делегациям, они пытались убедить всех противников Сьюарда сосредоточиться на кандидатуре Линкольна. Основным аргументом было следующее: демократы наверняка выдвинут Дугласа, и ни один человек не имеет такого богатого опыта в борьбе с Дугласом, как Линкольн, для него это как обычная работа, и он отлично приспособлен к этому. Кроме того, Линкольн родился в Кентукки и мог выиграть голосование в не очень лояльных соседних штатах. И наконец, он был именно тем кандидатом, которого и хотел весь северо-запад: человеком, который сам проложил себе путь, вырубая лес и возделывая почву, человеком, понимающим простых людей.

Когда аргументы такого рода не работали, они меняли тактику: делегатов из Индианы склонили в свою сторону, пообещав Калебу Смиту место в правительстве, а пятьдесят шесть голосов Пенсильвании получили взамен на то, что Саймон Кэмерон станет правой рукой Линкольна.

Голосование началось воскресным утром. Сорок тысяч человек, приехавших в Чикаго, томились в ожидании: десять тысяч из них еле протиснулись в зал заседаний, а остальные тридцать оккупировали все улицы вокруг здания. Страсти накалились до предела: после первого голосования лидером был Сьюард, но во время второй попытки Пенсильвания отдала свои пятьдесят два голоса Линкольну. После этого и наступил перелом. Третья попытка и вовсе была стихийной. Десять тысяч человек внутри зала сходили с ума от волнения: кричали, шумели, выпрыгивали с мест и разбрасывали шляпы. С крыши здания выстрелила пушка, и тридцать тысяч ожидающих на улице людей подняли огромный шум: люди обнимались, радовались, смеялись, танцевали и плакали от счастья. Сотни револьверов у здания Тремонт начали стрелять, издавая одновременный залп. К этому тут же присоединились тысяча колоколов, а на локомотивах, пароходах и фабриках были включены сигнальные гудки в течение всего дня. «Такого шума на земле не было с тех пор, как пали стены Иерихона», — писал «Чикаго трибьюн». Страсти утихли только через сутки.

В самый разгар этого веселья Хорас Грили увидел несостоявшегося «творца президента» — Турлоу Уида, проливающего горькие слезы. Наконец он отомстил сполна.

А что же происходило в это время в Спрингфилде? Как обычно, Линкольн утром пошел в свою контору и начал работать над своими делами. Не сумев сконцентрироваться, вскоре он швырнул в сторону деловые документы и пошел играть в мяч на заднем дворе, после сыграл еще пару партий в бильярд и только потом направился в «Спрингфилд джорнал» разузнать новости. Телеграфная контора располагалась на верхнем этаже. И, когда Линкольн, сидя в огромном кресле обсуждал второе голосование, оператор, выпрыгнув с лестницы, крикнул: «Господин Линкольн, вы номинированы! Вы номинированы!» Нижняя губа Линкольна начала дрожать, лицо покраснело, и на несколько секунд он перестал дышать. Это был самый драматичный момент в его жизни: после девятнадцати лет неудач и поражений, он наконец покорил головокружительные высоты политики.

На всех улицах люди только об этой новости и говорили. Мэр города распорядился дать залп из ста пушек. Несколько старых друзей окружили Линкольна, пожимая ему руку и подбрасывая вверх шляпы. Они то плакали, то смеялись, то громко кричали от безудержного волнения.

«Извините, парни, есть одна хрупкая женщина в конце восьмой улицы, которая тоже хотела бы услышать эту новость», — сказал Линкольн и отправился домой с развевающимися сзади краями пиджака. Всю ночь улицы Спрингфилда были розовыми от повсеместных костров, а таверны не закрылись до утра.

Еще незадолго до этого половина нации с иронией распевала:

«Старый Эйб Линкольн пришел с диких мест

Пришел с диких мест, пришел с диких мест,

Спустившись в Иллинойс…»

16

Стивен А. Дуглас сделал больше, чем кто-либо другой для покорения Линкольном Белого дома: он расколол демократическую партию, от которой в итоге были выдвинуты три кандидата против одного Линкольна от республиканцев.

С безнадежно разделенной оппозицией Линкольн вскоре понял, что он наверняка победит, но, несмотря на это, опасался, что в своем избирательном округе и родном городе все может пойти не так. Специальная комиссия наведывалась из дома в дом, чтобы понять, как жители Спрингфилда собираются голосовать. Он был ошеломлен, увидев результаты этого опроса: из двадцати трех священнослужителей и студентов-богословов города двадцать были против него. Это мнение разделяли и их верующие последователи.

Линкольн жестко высказался об этих данных: «Они предпочитают верить в Библию и быть богобоязненными христианами: теперь же своим голосованием демонстрируют, что им все равно — будет ли это за, или против рабства. Но я точно знаю, что Всевышнему не все равно, как и всему человечеству, и если их это не волнует, значит, они не правильно прочли Библию».

Будет наверняка неожиданным тот факт, что все родственники Линкольна по отцовской линии, так же как и по материнской, кроме одного, проголосовали против него. Почему? Потому что они все были демократами. Он победил с ничтожным преимуществом: в большинстве штатов у его оппонентов было примерно три голоса против его двух. Победа Линкольна была в большей части региональной: из двух миллионов голосов только двадцать четыре тысячи он получил на юге. И если бы на севере один из двадцати голосов был изменен в пользу Дугласа, то выборы перенеслись бы в палату представителей, где южане без сомнения были сильнее. В девяти южных штатах не было ни одного бюллетеня за республиканцев. Только подумайте: во всей Алабаме, Арканзасе, Флориде, Джорджии, Луизиане, Миссисипи, Северной Каролине, Теннеси и Техасе ни единый человек не проголосовал за Авраама Линкольна. И это было тревожным…

Чтобы оценить то, что произошло сразу после выборов Линкольна, мы должны ознакомиться с историей одного движения, которое свирепствовало по всему Северу, словно ураган. В течение тридцати лет фанатично настроенная организация, одержимая священной целью — навсегда искоренить рабство, готовила к войне всю страну. Они постоянно издавали и распространяли брошюры и книги, яростно осуждающие рабство, нанимали ораторов, которые разъезжали по всем городам и поселениям Севера, демонстрируя грязные, омерзительные лохмотья рабов, их цепи и кандалы, окровавленные кнуты, железные ошейники и другие инструменты для пыток. Вскоре к ним присоединились и сбежавшие рабы, рассказывая всей стране душераздирающие истории многочисленных жестоких пыток, которые им приходилось вынести.

В 1839-м «Американское общество противников рабства» издало буклет под названием «Рабство в Америке как оно есть — свидетельство 1000 очевидцев». В нем очевидцы вспоминали случаи особой жестокости: как заставляли рабов опускать руки в кипящую воду, как их клеймили раскаленным железом, вырывали зубы, резали ножом и бросали их мясо на корм бешеным псам, как до смерти били кнутом и сжигали на костре, как навсегда отлучали детей от плачущих матерей и продавали по аукциону на рынках рабов. Женщин избивали из-за того, что они не рожали побольше детей, а здоровенным светлокожим мужчинам крепкого телосложения предлагали по двадцать пять долларов за то, чтобы те сожительствовали с чернокожими женщинами, поскольку смуглые дети стоили дороже, особенно девочки. Самым острым и предпочитаемым обвинением аболиционистов (сторонники отмены рабства) были межрасовые внебрачные связи: белые мужчины желали иметь рабов из-за своей любви к необузданным плотским грехам.

«Юг — это огромный бордель, где полмиллиона женщин принуждаются к проституции», — говорил один из предводителей движения — Уэнделл Филлипс.

В брошюрах аболиционистов издавались такие душещипательные рассказы, которые теперь уже не допускаются к печати: рабовладельцы были обличены в изнасиловании собственных дочерей мулаток и их продаже в качестве наложниц. Стивен С. Фостер заявил, что методистская церковь насчитывает на юге пятьдесят тысяч чернокожих последовательниц, которых заставляют вести аморальный образ жизни, и единственная причина, по которой методистские священники поощряют рабство, — это желание иметь собственных наложниц. В 1850-м, во время дебатов с Дугласом, Линкольн тоже говорил о более чем четырехстах тысячах мулатов, живущих в Соединенных Штатах, почти все из которых появились на свет от чернокожих рабынь и белых рабовладельцев. Аболиционисты нарекли конституцию «Договором со смертью и соглашением с преисподней», поскольку та защищала права рабовладельцев.

На фоне всего этого некая светлокожая женщина, жена обедневшего профессора, села за стол у себя в гостиной и написала книгу с заголовком «Хижина дяди Тома», которая стала кульминацией всей аболиционистской литературы. Она со слезами на глазах рассказала свою историю, не скрывая эмоций, а впоследствии объявила, что книгу написал сам Господь. Это еще больше драматизировало ход событий, и как ничто другое обнажила реальный масштаб трагедии рабства. Рассказ взбудоражил эмоции миллионов читателей, продажи были огромными. Не одна повесть до этого не оставила такого неизгладимого впечатления.

Когда автора книги Гарриет Бичер-Стоу, представили Линкольну, он назвал ее маленькой женщиной, которая начала огромную войну.

А каковы же были результаты этого фанатичного, но благородного движения перемен северных аболиционистов? Смогли ли они убедить южан в том, что те не правы? Конечно же нет! Последствия были такими, какими и нужно было ждать: ненависть, родившаяся от аболиционистов, сделала то, что ненависть всегда и делает — породила взаимную ненависть. На юге захотели разделаться с этой шайкой наглых и надоедливых критиков. Истина редко всплывает в эмоциональной и уж тем более политической среде: по обе стороны линии Мейсона и Диксона роковое противостояние все более нарастало, приближая кровопролитную эпоху.

Когда «Черные республиканцы» избрали Линкольна в 1860-м, на юге были глубоко убеждены, что это конец рабства, и у них есть два пути: немедленное упразднение существующего строя или выход из Союза. А раз так, то почему же не отделиться? Разве у них нет такого права? Этот вопрос был горячо обсужден на разных уровнях в течение полувека, и разные штаты в разные времена грозились оставить Союз. Например, во время войны в 1812-м штаты Новой Англии всерьез думали о создании отдельного государства, а законодательное собрание Коннектикута пошло еще дальше, приняв резолюцию, в которой говорилось: «Штат Коннектикут является свободным, суверенным и независимым государством».

Даже сам Линкольн когда-то верил в право каждого штата отделиться от Союза. В одной из своих речей в Конгрессе он сказал: «Любой народ, где бы то ни было, имея желание и возможности, вправе восстать и свергнуть существующее правительство, сформировав взамен новую, более удобную себе власть. Это — самое сокровенное и самое ценное право — право, которое, как мы надеемся и верим, сделает наш мир свободным. Оно не зависит ни от каких обстоятельств и случаев, при которых подданные какой-либо власти решат воспользоваться им. И любая часть общества, будучи в состоянии, может революционировать и сделать своей собственной столько территории, сколько он населяет».

Эту речь Линкольн произнес в 1848-м, а был уже 1860-й, и он больше не верил в это. Но зато верил весь Юг: через шесть недель после избирания Линкольна Южная Каролина издала постановление о выходе из Союза, в Чарльстоне проводились празднества в честь новой «Декларации независимости» с марширующим оркестром, фейерверками, факелами и уличными танцами. Воодушевленные таким успехом, примеру последовали и шесть других штатов, и за два дня до прибытия Линкольна из Спрингфилда в Вашингтон Джефферсон Дэвис был избран президентом новой нации, основанной, как говорилось, «на великой истине о том, что рабство — есть нормальное природное состояние негра».

Уходящая администрация Бьюкенена, ослабленная распрями и разногласиями, не сделала ничего, чтобы остановить это: Линкольн был вынужден беспомощно сидеть в Спрингфилде целых три месяца, наблюдая за развалом Союза и за тем, как Республика оказалась в руинах. Он видел, как новоиспеченная Конфедерация закупает оружие, строит крепости и набирает солдат, и отлично понимал, что ему придется вести нацию сквозь жестокую и кровавую гражданскую войну. Он был настолько обеспокоен этим, что не мог спать по ночам и от тревожного состояния потерял сорок фунтов в весе. Будучи суеверным, Линкольн считал, что грядущие события дают о себе знать различными предзнаменованиями и видениями: вечером, на следующий день после выборов 1860-го, придя домой, он тут же свалился на шерстяной диван, напротив которого стоял комод с подвешенным зеркалом. Посмотрев в него, он увидел свое отражение с одним туловищем, но двумя лицами, одно из которых было слишком бледным. Он вздрогнул и нервно встал, но иллюзия тут же испарилась, Линкольн снова лег, и снова та же иллюзия, ярче предыдущего. Случившееся насторожило его, и он рассказал об этом миссис Линкольн: она была уверена, что это знак о его повторном избирании, а бледное лицо мертвеца означает, что свой второй срок он не переживет. Вскоре и Линкольн был глубоко убежден, что идет в Вашингтон умирать: он получал многочисленные письма с набросками виселиц и мечей, и, почти каждое письмо содержало смертоносные угрозы.

После выборов он сказал одному из своих друзей: «Я думаю, что же мне делать с моим домом, не хочу продавать его и остаться без дома, но если сдам в аренду, то к моему возвращению он будет изрядно испорчен». В конце концов он нашел человека, который, как думал сам, должен был содержать дом в нормальном состоянии, и сдал ему в аренду за девяносто долларов в год, после чего поместил следующее объявление в «Спрингфилд джорнал».

«Инвентарь, состоящий из гостиного и спального комплекта, ковров, диванов, стульев, шкафов, письменного стола, кроватей, печей, королевского фарфора, посуды и т. д. Находится в доме, на углу улиц Восьмой и Джексон, предлагается для частной покупки без каких-либо условий, особенно подходит для домашнего хозяйства».

Соседи тут же собрались рассматривать вещи: одному приглянулась кухонная печь, другой захотел пару стульев, третий спрашивал цену кровати. На что Линкольн, скорее всего, отвечал: «Берите все что хотите и платите мне ту цену, во что вы сами оцените». И они, конечно же, заплатили ему слишком мало

Основную часть мебели купил Л. Л. Тильтон — управляющий Большой западной железной дороги, и позже отвез с собой в Чикаго, где все было уничтожено во время большого пожара, в 1871-м. В самом Спрингфилде осталось лишь пара вещей, и спустя годы некий торговец книгами купил все, что было возможно, и отвез в Вашингтон, установив в том здании, где погиб Линкольн. Оно до сих пор стоит напротив улицы, идущей от театра Форда, и является собственностью правительства Соединенных Штатов как национальная святыня и музей. Старые стулья, которые, возможно, соседи Линкольна купили за полтора доллара, теперь на вес золота. Все, к чему Линкольн непосредственно прикасался, чтится и ценится в наши дни. Кресло-качалка из черного дуба, сидя в котором он был застрелен Бутом, в 1929-м была продана за две с половиной тысячи долларов. Письмо, в котором он назначал генерал-майора Хукера главнокомандующим Потомакской армии, недавно было продано с публичного аукциона за десять тысяч долларов, а коллекция из четырехсот восьмидесяти пяти телеграмм, которые он отправил во время войны, принадлежит теперь университету Брауна и оценивается в четверть миллиона. Неподписанная рукопись одной из его незначимых речей была куплена за восемнадцать тысяч, а рукописная копия Геттисбергской речи, сделанная Линкольном, и вовсе принесла сотни тысяч.

В 1861-м жители Спрингфилда не совсем понимали, человеком какого калибра был Линкольн и кем ему было суждено стать. Долгие годы будущий великий президент ходил по улицам их города: почти каждое утро, обернутый в шарф, с корзиной для продуктов под рукой, он шел в бакалею, затем в мясную лавку, чтобы отнести домой продукты. Каждый вечер в течение всех этих лет он ходил на пастбище на окраину городка, находил свою корову среди стада, гонял ее домой и доил, ухаживал за своей лошадью, чистил сарай и рубил дрова для кухонной печи.

За три недели до прибытия в Вашингтон Линкольн стал готовить свою первую инаугурационную речь. В поисках тишины и уединения он закрылся в комнате наверху городского универмага и начал работать. У него было лишь несколько книг, и он попросил Херндона одолжить ему из своей библиотеки копию конституции, «Прокламацию против аннулирования» Эндрю Джексона, великую речь Генри Клея 1850-го и «Ответ Уэбстера Хейну». Посреди грязной, захламленной комнаты Линкольн написал свою знаменитую речь, которая заканчивается этим красивым призывом ко всем южным штатам:

«Я не склонен к разделению. Мы друзья, а не враги. Мы не должны быть врагами, и хотя страсти накалились, наши родственные связи не могут быть разорваны. Мистические нити воспоминаний, растягиваясь от каждого поля битвы и могилы патриота к каждому живущему сердцу и к каждой семье по всей этой великой земле, с каждым касанием наполнят их хором Союза, касанием, который обязательно случится благодаря добрым ангелам нашей природы».

До отъезда из Иллинойса он поехал в Чарльстон за семнадцать миль, чтобы попрощаться со своей мачехой. Как всегда, он назвал ее мамой, она обняла его и сказала сквозь слезы: «Эйб, я не хотела, чтоб ты участвовал в президентской гонке, и не хотела, чтобы ты был избран. Сердце подсказывает мне, что что-то с тобой случится и я больше тебя не увижу до того, как мы снова встретимся в раю».

В последние дни в Спрингфилде он часто размышлял о своем прошлом, о Нью-Сейлеме и Энн Рутледж и строил мечты, которые были далеки от земных реалий. За несколько дней до отъезда он долго говорил об Энн с одним из ньюсейлемских первопоселенцев, который пришел в Спрингфилд попрощаться с ним и напомнить о старых и добрых временах: «Я глубоко любил ее и сейчас очень часто думаю о ней», — признался Линкольн.

Собираясь утром навсегда оставить Спрингфилд, той же ночью он в последний раз посетил свою дряхлую адвокатскую контору, чтобы привести в порядок кое-какие дела. Вот что рассказывает об этом Херндон:

«После того, как все было закончено, он прошел в другой конец комнаты и свалился на старенький офисный диван, который после долгих лет службы был приставлен к стене, чтоб не развалиться. Некоторое время он лежал, упершись взглядом в потолок, не говоря с нами ни слова, а потом вдруг спросил:

— Сколько времени мы вместе, Билли?

— Больше шестнадцати лет, — ответил я.

— За все это время мы ни разу не перекинулись ни одним острым словом, не так ли?

На что я гордо ответил: