Неизвестный Линкольн

Вот и все об отношениях Линкольна и Мэри Оуэнс. Теперь перейдем к другой Мэри: Спид порвал письмо, предназначенное ей, и бросил в камин, после чего, повернувшись к своему жильцу, сказал: «Теперь, если у тебя есть хоть капля мужества, сам иди к ней и скажи всю правду о том, что ты ее не любишь и не хочешь на ней жениться. Только будь осторожен, не говори слишком много и уходи при первой же возможности». «Мои слова насторожили его, — вспоминал Спид, — он тут же надел пальто и направился к ней, полон решимости осуществить то, что я ему посоветовал».

Согласно Херндону, в эту ночь Спид не пошел спать вместе со всеми, пожелав немного почитать, хотя на самом деле он просто ждал Линкольна. На часах было уже за десять, а разговор с мисс Тодд еще продолжался. Наконец после одиннадцати он тихо подкрался. Из-за длительности разговора Спид уже понимал, что его наставления были игнорированы.

Последовал первый вопрос Спида: «Ну что, старина? Ты сделал все, как мы договорились?» «Да! Сделал, — ответил Линкольн задумчиво, — когда я сказал Мэри, что больше не люблю ее, она упала на колени и начала рыдать, вытянув руки вверх, словно горела в огне, еще она говорила что-то о предательстве…» — тут Линкольн остановился. «А что ты еще сказал?» — настаивал Спид, словно вытягивая из него слова. «Сказать честно, Спид, это было уже слишком для меня, я и сам прослезился и, взяв ее в свои объятия, просто поцеловал». «И это называется разорвать помолвку, — усмехнулся Спид, — ты не только сделал глупость, но еще и фактически возобновил ваши отношения и теперь уже не можешь отказаться, хотя бы ради чести». «Ну что же, чему быть тому не миновать, и я должен с этим смириться», — прошептал Линкольн.

Проходили недели, и свадьба приближалась: портниха готовила приданное Мэри, особняк Эдвардсов заново перекрасили, отремонтировали гостиные комнаты, обновили ковры и мебель. А в это время с Линкольном творилось нечто ужасное: он оказался на грани нервного срыва. Его охватила глубокая депрессия, болезнь, которая поражает и душу, и тело. С каждым днем Линкольну становилось все хуже и хуже. Многие уже считали его сумасшедшим, и есть веские сомнения относительно того, смог ли он полностью восстановится и окончательно выйти из депрессии после долгих недель душевного ада. Несмотря на то что он безмолвно согласился на свадьбу, душа его все же противилась этому. Подсознательно он искал пути спасения — побега от грядущей бури. Часами сидел в своей комнате наверху магазина, без какого-либо желания пойти в офис или посетить встречи городского собрания, членом которого он являлся. А иногда вставал в три часа ночи, спускался вниз, зажигал камин и до полудня смотрел на огонь. Он ел очень мало и начал худеть, стал раздраженным, избегал абсолютно всех и редко с кем-то говорил.

Об обещанной свадьбе Линкольн думал с ужасом. Ему казалось, что смысл жизни потерян, и из этой темной бездны уже не выбраться. Он даже написал длинное письмо доктору Даниелю Дрейку, заведующему кафедрой медицины колледжа Цинциннати. Тот был самым авторитетным врачом на Западе. В письме Линкольн изложил свои проблемы и попросил по возможности назначить кое-какое лечение, но Дрейк ответил, что без личного осмотра это невозможно.

Свадьба была назначена на 1 января 1841 года. День был солнечным и безоблачным, с раннего утра на улицах появилась спрингфилдская аристократия, разъезжавшая на санях и раздававшая новогодние приглашения. Из ноздрей лошадей выходил белый пар, а воздух наполнился звоном подвешенных колокольчиков.

В особняке Эдвардсов кипела суета окончательных свадебных приготовлений: посыльные с доставками один за другим появлялись у заднего входа и в последнюю минуту получали заказы на что-то другое. Для мероприятия даже был приглашен специальный шефповар, который готовил праздничный ужин, но не в старых посудах и не на старой печи, а на новой плите с новым инвентарем.

Новогодний вечер тихо опустился на Спрингфилд, в окнах появились праздничные венки, за которыми мерцали маленькие свечки. Дом Эдвардсов замер в волнении и ожидании. В шесть тридцать начали прибывать счастливые гости, а в шесть сорок пять появился священник с ритуальными принадлежностями под рукой. Комнаты были обставлены растениями с яркими цветами. Присутствующие были охвачены восторгом, все погрузились в радужную болтовню, ожидая церемонии.

На часах было уже семь… семь тридцать, но Линкольн не появлялся, он явно опаздывал.

Минуты проходили медленно и утомительно, старинные часы в прихожей стучали каждые пятнадцать минут, и так уже несколько раз, а жениха все нет и нет. Госпожа Эдвардс нервно смотрела на дорогу ведущую к дому: «Что могло случиться, может, он… Нет это невозможно, об этом даже речи быть не может!» Семья уединилась и начала шептаться о чем-то — спешное совещание. Мэри ждала в соседней комнате: одетая в шелковое подвенечное платье, украшенная вуалью, она нервно дергала цветы, вставленные в ее локоны, и без остановки ходила у окна, поглядывая то на дорогу, то на часы. Ее ладони стали мокрыми, она вся вспотела: прошел целый час мучений, а его все нет. Но ведь он обещал… он точно придет… В девять тридцать один за другим гости начали уходить, без шума и лишних слов, но, конечно, с удивленными лицами. После ухода последних гостей несостоявшаяся невеста разорвала вуаль, вырвала все цветы из своих волос и, разрыдавшись, поднялась к себе в комнату. Она была убита горем: постоянно думала, что же скажут люди, ведь она опозорена в глазах окружающих, ее все высмеют, стыдно даже выйти на улицу. Волна уныния и боли накрыла ee. Вдруг Мэри захотела увидеть Линкольна, крепко обнять его, но тут же появилась намного сильное желание убить его за то унижение и боль, которые она испытала.

Но где же был Линкольн? Может, все это было лишь обманом? Может, он вовсе сбежал? А что, если случилось несчастье? Или он совершил самоубийство? Ни у кого не было ответа. Поздно ночью собралась толпа с лампами, и начались поиски жениха. Кто-то проверял привычные для него места в городе, кто-то — дороги, ведущие за город.

8

Поиски продолжились всю ночь и все следующее утро, Линкольна нашли только после полудня: сидя у себя в офисе, он бормотал непонятные слова. Друзья уже начали думать, что он сходит с ума, a родные Мэри Тодд и вовсе объявили, что Линкольн психически нездоров. Это было удобным вариантом объяснения его непоявления на свадьбе.

После случившегося Линкольн пригрозил наложить на себя руки, и доктор Генри, к которому обратились его друзья, посоветовал Спиду и Батлеру следить за ним не отрывая глаз. На всякий случай от него отобрали даже карманный нож. В общем, все точно так же, как было после смерти Энн Рутледж.

Доктор настоятельно посоветовал Линкольну посетить сессии городского собрания в надежде отвлечь его от суицидальных мыслей. К тому же как местный лидер вигов он был обязан постоянно присутствовать на собраниях, но записи показывают, что за три недели он появлялся там только четыре раза, и то на час или два. Впоследствии 19 января Джон Хардин официально проинформировал руководство собрания о его болезни.

Через три недели после побега с собственной свадьбы он написал, наверное, самое грустное письмо в своей жизни, своему партнеру по адвокатской конторе:

«Сейчас я самый ничтожный человек в мире, и если то, что я чувствую, будет равномерно распределено между всеми представителями рода человеческого, то наверняка на белом свете не будет ни одного улыбающегося лица. Смогу ли я когда-нибудь стать лучше… Я с ужасом осознаю, что нет, но и жить в моем состоянии невозможно. Я должен либо умереть, либо измениться, по крайней мере, мне так кажется».

Как позже говорил доктор Уильям Бартон в своей знаменитой «Биографии Линкольна», это письмо означало только то, что у Абрама Линкольна было психическое расстройство и скрытые страхи за свое здоровье. Он постоянно думал о смерти и даже желал этого, дошло до того, что написал поэму о самоубийстве и опубликовал ее в журнале «Сангомо». Опасаясь, что Линкольн и вправду может покончить с собой, Спид отвез его в дом своей матери, вблизи Луисвилла, где ему дали Библию и тихую комнатушку с видом на извилистую речку, рассекающую близлежащие леса и поля. Здесь каждое утро раб приносил Линкольну кофе в постель. Даже спустя целый год после печального побега со свадьбы опасения за его жизнь все еще не исчезли, и друзья по-прежнему всячески пытаясь его развлечь. Но к тому времени произошло одно очень любопытное событие: миссис Эдвардс, сестра Мэри, рассказала всем, что Мэри, желая помочь Линкольну, написала ему письмо, в котором освобождала его от всех обязанностей, наложенных помолвкой, хотя со слов мистера Эдвардса в письме она все же оставила за Линкольном право при желании обновить их отношения. К слову, это было последнее на свете, что Линкольн мог бы захотеть. Он даже не желал снова ее увидеть и в течение двух лет после знаменитого первого января категорически отвергал Мэри, надеясь, что она забудет его. Он молил Бога, чтобы ее заинтересовал другой мужчина. Но это было невозможно, поскольку глубоко задетое самолюбие мисс Тодд не давало ей покоя. И она решила доказать всем, кто над ней насмехался и сплетничал, что она может и должна выйти замуж за Авраама Линкольна. Потенциальный жених же, в свою очередь, был пропорционально убежден в обратном, и до такой степени, что через год сделал предложение другой девушке. На тот момент ему было тридцать два года, а понравившейся ему девушке — ровно вдвое меньше. Ее звали Сара Рикард, она была младшей сестрой миссис Батлер, у которой Линкольн жил в течение четырех лет. Свой выбор Линкольн обосновал тем, что раз уж его зовут Авраам, а ее Сара, то все уже предрешено и они должны быть вместе. Но девушка ему отказала и, как сама позже объяснила это решение подруге, была слишком молода и не думала о замужестве: «Конечно, как друг и как человек он мне нравился, но его знаменитые странности и своеобразная манера поведения были, мягко говоря, не теми качествами, которые могли произвести впечатление на молодую девушку, стоящую на пороге взрослой жизни. Для меня он скорее был старшим братом, как и мужья моих сестер».

В этот тяжелый для себя период Линкольн часто писал статьи для «Спрингфилд джоурнал» — местной газеты вигов, главный редактор которого — Саймон Фрэнсис был одним из его лучших друзей. Жена Фрэнсиса, бездетная женщина старше сорока лет, назначившая сама себе местной свахой, никогда не придерживалась принципа не лезть в чужую жизнь… И вот в начале октября 1842 года она послала Линкольну письмо с просьбой навестить их следующим вечером. Это была неожиданная просьба, и в указанное время он поспешил к Фрэнсисам, недоумевая о причине приглашения. И как только Линкольн прибыл, его сопроводили в одну из комнат, где, к его удивлению, сидела Мэри Тодд. О чем они в этот вечер говорили, чем занимались и что вообще там произошло, никому не известно, но то, что добродушный Эйб не имел шансов на спасение, было ясно заранее. Предположительно, если Мэри заплакала, а она наверняка так и сделала, то он сразу же бросился обнять ее и попросил прощения за неудачный свадебный инцидент. После этого они часто встречались, но в строжайшей секретности и только у Фрэнсисов. В первое время Мэри даже сестре не говорила об их тайных свиданиях, но в конце концов сестра узнала и задала Мэри логичный вопрос: «Зачем все скрывать?». На что Мэри уклончиво ответила: «После всего того, что случилось, лучше держать наши отношения в тайне, это поможет забыть все разговоры о несостоявшейся помолвке, уж слишком люди непостоянные и завистливые в наши времена». Говоря прямо, она просто получила урок от прошлой неудачи и решила не разглашать новую помолвку, пока сама не будет уверена в успехе повторной попытки выйти замуж за Линкольна.

А какую же тактику использовала мисс Тодд на этот раз? По словам Джеймса Метни, Линкольн объяснил все так: «Я был вынужден жениться. Мэри Тодд однажды даже сказала, что я обязан жениться на ней хотя бы ради чести».

Уж кто-кто, а Херндон должен был знать об этом, и вот что он пишет:

«Для меня всегда было очевидно, что мистер Линкольн женился на Мэри Тодд только ради чести и для этого пожертвовал своим душевным спокойствием. Он находился в постоянной борьбе с самым собой: будучи уверенным, что не любит ее, обещал жениться. И эта мысль стала его ночным кошмаром. В конце концов он оказался перед огромной дилеммой между честью и внутренним спокойствием и выбрал первую: годы личного ада, угрызения совести и навсегда потерянное семейное счастье».

Прежде чем обновить помолвку, Линкольн написал письмо Спиду в Кентукки, в котором спрашивал, нашел ли тот счастье в женитьбе: «…ответь мне поскорее, жду с нетерпением», — торопил он друга. Спид ответил, что он намного счастливее, чем мог себе представить. И следующим же вечером, 24 ноября 1842 года, Линкольн с неохотой и болью в сердце попросил Мэри Тодд стать его женой. И, конечно же, она согласилась. Более того, захотела, чтобы церемонию венчания провели в тот же день. Линкольн замешкался, был в недоумении и даже немного испуган такой быстротой событий. Зная о ее суевериях, он напомнил, что это был пятничный вечер, но, вспоминая ранее случившееся, теперь она уже ничего не боялась так, как любых промедлений, и отказалась ждать хотя бы сутки. Кроме того, 24 ноября был днем ее рождения, так что они поспешили в ювелирный салон Чаттертона, купили свадебное кольцо и выгравировали на нем слова «Любовь вечна». После прошлой неудачи Мэри Тодд в отчаянии выбросила все приданое для свадьбы и на этот раз пришла в обычном белом плате. Ее сестра же жаловалась, что она узнала о церемонии всего за два часа, и глазурь свадебного торта, выпеченного в спешке, не успела остыть, из-за чего торт не был нормально разрезан при сервировке.

Тем же вечером Линкольн попросил Метни быть его шафером, сказав: «Джим, я должен женится на этой девушке».

Когда он примерял свой лучший наряд и приводил в порядок обувь в доме Батлеров, прибежал младший сын Батлера и спросил: «Куда ты собираешься?» «По-моему, в ад», — ответил Линкольн…

Во время самой церемонии же, когда преподобный Чарльз Дрессер, окутанный в церковное одеяние, проводил выразительную епископальную службу, вид Линкольна был далек от счастливого и беззаботного. «Он выглядел и действовал так, словно его вели к виселице», — вспоминал его шафер.

Единственное письменное напоминание, которое Линкольн когда либо сделал про свою женитьбу, был постскриптум к деловому письму, отправленному Сэмюэлю Маршалу через неделю после церемонии: «Здесь ничего нового, кроме моей женитьбы, которая стала для меня большим удивлением».

Это письмо находится сейчас в собственности Чикагского исторического сообщества.

Часть вторая

9

Когда я продолжал писать книгу в Нью-Сейлеме, Иллинойс, мой хороший друг Генри Понд, местный юрист, несколько раз сказал мне: «Ты должен повидаться с Джимми Майлсом, поскольку один из его родственников — Херндон — был партнером Линкольна по адвокатской конторе, а его тетя содержала гостевой дом, где мистер и миссис Линкольн проживали несколько лет». Это прозвучало заманчиво, и следующим июльским вечером мы сели в его машину и поехали за город, на ферму Майлса. На той же ферме часто останавливался и Линкольн по дороге в Спрингфилд, когда ходил за книгами, и рассказывал шутки за бокалом виски. Как только мы доехали, дядя Джимми поставил свое кресло-качалку под кленом и комфортно расположился у крыльца. Там же мы и поговорили несколько часов, пока вокруг нас лениво кружили маленькие индейки и утки, поглядывая на нас сквозь траву. Дядя Джимми рассказал невиданную трагическую история о Линкольне, которая до этого не предавалась печати. История была следующей. Тетя мистера Майлса — Кэтрин — вышла замуж за врача по имени Джейкоб Эрли. Ночью 11 марта 1838 года, спустя год после того, как Линкольн переехал в Спрингфилд, неизвестный до сих пор всадник прискакал к дому Эрли, постучал в дверь, попросил позвать врача к входу и, выпустив в него две обоймы револьвера, сел обратно на лошадь и исчез. В то время Спрингфилд был настолько тихим и маленьким городком, что до этого даже мысль об убийстве была просто невероятна.

Мистер Эрли оставил после себя очень скромное состояние, и его вдова была вынуждена взять в дом постояльцев, чтобы облегчить бремя семьи. И вскоре у нее поселились новобрачные мистер и миссис Линкольн. По словам дяди Джимми, он часто слышал рассказ своей тети о следующем семейном инциденте Линкольнов: однажды, когда молодая пара завтракала, Линкольн сделал что-то, что вызвало дикую истерику его супруги. Никто до сих пор не знает, что случилось конкретно, но миссис Линкольн в ярости выплеснула чашку горячего кофе прямо мужу в лицо. Причем сделала она это на глазах остальных постояльцев. Не сказав ни слова, Линкольн просто сидел в униженном состоянии, пока миссис Эрли не пришла и не вытерла его лицо. И такие сцены наверняка были типичными для семейной жизни Линкольнов в течение следующей четверти века.

В те времена в Спрингфилде было одиннадцать адвокатов, и, конечно же, все они не могли зарабатывать там на жизнь. В основном большинство из них скакало от одного городка к другому, следуя за судьей Дэйвидом Дэвисом, пока тот проводил заседания по всему восьмому судебному округу. И как обычно, все коллеги Линкольна возвращались в Спрингфилд каждое воскресенье и проводили время со своими семьями, все — кроме него самого. Он просто ужасался от одной только мысли поехать домой. Три месяца весной и еще три осенью он кружил по всему округу, но к Спрингфилду даже не приближался. Это превратилось для него в привычку на несколько лет. Условия жизни в сельских отелях часто были невыносимыми. Но даже такие условия он предпочитал своему собственному дому с постоянным нытьем и яростными нападками миссис Линкольн. «Она просто выпотрошила из него душу», — говорили соседи. А они знали наверняка, поскольку слышали и видели все, что происходило. Как говорил сенатор Беверидж: «Громкий и непрерывный крик миссис Линкольн раздавался по всей улице, а ее постоянные приступы гнева видели все жители округа. Часто ее гнев выражался даже не словами, а случаями дикого насилия».

«Образно говоря она пригласила своего мужа на дикий танец», — вспоминал Херндон. Он считал причиной этого то, что она просто освободила всю ярость разочаровавшейся и возмущенной натуры, и все это было скрытой местью. Линкольн разрушил ее гордую женскую натуру, и она почувствовала себя обесчещенной в глазах окружающих. Впоследствии желание расплаты перевесило любовные чувства. Она постоянно критиковала и делала замечания своему мужу. В ее глазах ничего нормального у Линкольна не было: он был узкоплечий, ходил неуклюже и расставлял ноги слишком широко, как индеец. Еще жаловалась, что в его походке не было грациозности, а его поведение не было достаточно элегантным. Снова и снова поправляла его походку, заставляя его ходить с натянутыми вниз пальцами, как когда-то сама училась у мадам Ментель. Ей также не нравились его большие уши, торчащие под прямым углом, говорила, что его нос не был прямым, что его нижняя губа торчала, его ноги и руки были слишком длинными, а голова — маленькой, и вообще считала его внешний вид отвратительным. Вдобавок ко всему этому шокирующее безразличие Линкольна к собственной внешности задевало ее чувствительную натуру и делало ее ужасно несчастной.

Но все же, как заметил Херндон, «миссис Линкольн не была дикой кошкой без причин: иногда ее муж ходил по улице в одних брюках, одна пара заправленная в ботинок, а другая — торчащая снаружи. Его ботинки редко были отблещенными или хотя бы чистыми, а воротник постоянно нуждался в стирке, не говоря уже о пиджаке».

Некий Джеймс Гоурли, несколько лет проживший на одном этаже с Линкольном, писал: «Мистер Линкольн часто заходил к нам, на ногах у него были изношенные тапки, а старые потрепанные брюки висели на одной подтяжке или, как сам любил выражаться, „на крючке“.

В теплую погоду он выходил на „большую прогулку“, надев грязную полосатую пижаму вместо пиджака, на спине которой виднелись огромные следы от пота, напоминающие карту континента».

Молодой адвокат, увидевший Линкольна перед сном в сельском отеле, когда тот еще не успел накрыться одеялом, с ужасом вспоминал: «В рукодельной желтой пижаме, которая достигала чуть ниже его колен, он был самым чудовищным созданием, которое я когда-либо видел».

Вдобавок ко всему у будущего президента никогда не было приборов для бритья, а к парикмахеру он ходил только тогда, когда жена заставляла всеми возможными методами. Он не утруждал себе хотя бы в том, чтобы помыть свои грубые густые волосы, раскинувшиеся по всей голове, как лошадиная грива. Это выводило Мэри из себя, она переходила к решительным действиям, приводя его голову в порядок, но вскоре все становилось по-прежнему благодаря его банковским книжкам, письмам и прочим деловым бумагам, которые он по старой привычке носил в своей шляпе. Обо всем этом есть примечательная история: однажды Линкольн зашел к фотографу в Чикаго. Тот попросил его хоть как-то привести себя в порядок. На что Линкольн ответил: «Портрет приведенного в порядок Линкольна в Спрингфилде никто не узнает».

За столом его манеры были и вовсе невыносимыми: он никогда не держал нож правильно, а клал его на посуду вообще как попало. Элементарная манера есть рыбу вилкой, без рук, была Линкольну абсолютно незнакома. Часто он наклонял посуду с едой, чтобы перекидывать разрезанную свинину в свою тарелку. Еще, несмотря на замечания жены, он упорно продолжал резать масло из общей тарелки своим ножом, и миссис Линкольн начала против него настоящую «семейную войну». И однажды, когда муж опрокинул куриные окорочка в соседнюю тарелку с салатом, она просто пришла в бешенство. Мэри также бранила и ругала его за то, что тот не вставал с места, когда в комнату входили дамы, не предлагал им повесить снятое пальто и не провожал их до двери, когда они уходили.

В общем единственное, что усердно делал Линкольн, было чтение: как только он приходил домой с работы, снимал пиджак, сорочку и ботинки, скидывал с плеч «крючки», переворачивал стул прямо в коридоре, прикладывал к нему подушку и, упираясь плечом в подушку, растягивался прямо на полу коридора с книгой в руках. В такой позе он мог читать часами. В основном это были газеты, но иногда он перечитывал одну и ту же историю про землетрясение из книги «Большой потоп в Алабаме», которую считал чересчур смешной. Линкольн также очень любил поэзию и по старой привычке, оставшейся от «устной школы» еще в Индиане, читал он все вслух. Ему казалось, что это помогает лучше запоминать материал благодаря слуховому впечатлению. Его можно было увидеть лежащим на полу с закрытыми глазами, цитирующего Шекспира, Байрона и По.

«И всегда луч луны навевает мне сны

О пленительной Аннабель Ли:

И как зажжется звезда, вижу очи всегда

Обольстительной Аннабель Ли».

Одна из родственниц Линкольна, прожившая с ними два года, вспоминала, как однажды Линкольн читал в своей привычной позе, когда к ним пришли гости. Не дожидаясь прислуги, он в одних шортах сам пошел и открыл дверь, пригласил компанию в гостиную и почему-то объявил, что хочет уничтожить весь женский род. К слову, компания состояла исключительно из дам. Миссис Линкольн, наблюдавшая за всем происходящим из соседней комнаты, была в шоке и тут же превратила ситуацию в нарастающий скандал, тем самым сделав для своего мужа мысль о побеге самой приятной на тот момент. Он вернулся только поздно ночью и лег спать у заднего крыльца.

Ко всему прочему, Миссис Линкольн была еще и страшно ревнива и недолюбливала Джошуа Спида: ей казалось, что, будучи близким другом мужа, именно Спид подтолкнул его к побегу со свадьбы. До свадьбы Линкольн обычно заканчивал свои письма к Спиду со словами «с любовью и радостью», но сразу же после свадьбы миссис Линкольн потребовала изменить стиль и заканчивать письма с заметкой «мое почтение к миссис Спид».

Будучи по своей натуре добродушным и благодарным человеком, Линкольн никогда не забывал сделанное ему добро. Это было одним из его выдающихся черт. И в знак почтения он пообещал назвать своего первенца Джошуа Спид Линкольн. Но как только об этом узнала Мэри, началась буря истерики: это был ее ребенок, и она сама должна была дать ему имя, более того, имя Джошуа Спид вообще не могло обсуждаться. Единственно верным вариантом был Роберт Тодд, в честь ее отца… И далее все в том же духе. Думаю, тут необходимо подчеркнуть, что ребенка назвали Роберт Тодд, и он был единственным из четырех детей Линкольна, дожившим до совершеннолетия: Эдди умер в 1850-м в Спрингфилде в возрасте четырех лет, Вилли — в Белом доме, в двенадцать, Тэд — в Чикаго в 1871-м, только достигнув восемнадцати, Роберт Тодд Линкольн же скончался 26 июля 1926 года в возрасте восьмидесяти лет в Манчестере, штат Вермонт.

Кроме всего перечисленного, были и другие поводы для семейных сцен: жена постоянно жаловалась Линкольну на необустроенный двор: мол, там не было ни цветов, ни растений, и Линкольн был вынужден посадить пару роз, но поскольку ему это было абсолютно не интересно, вскоре розы увяли из-за отсутствия какого-либо ухода. Затем начались требования обустроить огород, и следующей весной Линкольн выполнил требование жены, но на этот раз все испортил сорняк. Но все же, несмотря на то, что Линкольн недолюбливал физический труд, все-таки он заботился о своей лошадке — Старине Баке, кормил и доил свою корову и рубил необходимую древесину для печки. Надо заметить, что он продолжал делать все вышеперечисленное, даже после избирания на пост президента, вплоть до переезда в Белый дом. К слову, Джон Хэнкс — второй кузен Линкольна, как-то сказал: «Эйб был плох во всем, кроме грез», и Мэри была с ним полностью согласна. Ее муж и вправду был чересчур рассеянным, часто впадал в грезы и казался абсолютно отрезанным от всего окружающего мира. По воскресеньям он клал одного из своих отпрысков на тележку и тащил по тротуару близлежащей улицы. И во время этих прогулок бывали случаи, когда ребенок переворачивался и падал на землю, а Линкольн упорно шел вперед с прикованным вдаль взглядом, оставаясь безразличным к раздававшемуся детскому плачу. Это продолжалось до тех пор, пока миссис Линкольн, высунув голову из-за двери, не начинала орать на мужа своим злобным голосом.

Иногда, приходя домой с работы, Линкольн смотрел на жену, но на самом деле не замечал ее и не говорил ни слова. Он также был равнодушен к еде, и каждый раз после приготовления пищи Мэри прикладывала огромные усилия, чтобы притащить его к столу: на первые несколько «приглашений» он даже не реагировал, а сидя за столом, мечтательно смотрел в окно до тех пор, пока жена не напоминала о еде. После еды он несколько часов мог молча пялиться на огонь. Дети буквально кружили над ним, звали и тянули за волосы, но было впечатление, что для него они просто не существуют. И после долгих часов уединения, как будто приходя в себя, он вдруг начинал рассказывать смешную историю или цитировать одного из своих любимых поэтов:

«Ах, почему дух смерти известен, Как мимолетно упавший метеор, Мерцание света или разбившееся волна, Он превращает жизнь в мертвый покой…»

Мэри часто обвиняла мужа еще и в том, что он не делал детям абсолютно никаких замечаний и закрывал глаза на все их шалости, но одновременно не забывал хвалить за каждый хороший поступок. В ответ обвинениям Линкольн говорил: «Мне приятно видеть своих детей свободными и счастливыми, не обремененными родительской тиранией. Любовь — это цепь для сковывания детей к родителям». На самом же деле свобода, которую Линкольн давал своим детям, доходила до абсурда. К примеру, однажды, когда он играл в шахматы с верховным судьей США, зашел Роберт и позвал их к столу: «Да-да», — ответил Линкольн, но, будучи полностью поглощенным игрой, тут же забыл об ужине. Через несколько минут мальчишка вернулся с просьбой от миссис Линкольн поторопиться: отец опять кивнул головой и опять погрузился в игру. В третий раз Роберт пришел уже с угрозами, Линкольн пообещал в ту же минуту пойти к столу и продолжил спокойно обдумывать свои ходы. Наконец, Роберт подошел к ним и яростно швырнул на пол шахматную доску, разбросав фигуры во все четыре стороны.

«Что ж, господин судья, мы продолжим эту игру как-нибудь в другой раз», — сказал президент, даже не подумав сделать сыну замечание.

Вечерами маленькие Линкольны прятались за забором и оттуда высовывали палку прямо над тротуаром, а поскольку в те времена не было никакого уличного освещения, они запросто цепляли палкой шляпы прохожих и швыряли их на землю. Однажды по ошибке они сыграли ту же шутку со своим отцом, не узнав его в темноте. И он никак не наказал их, а только предупредил, что они могут кого-то поранить.

В вопросе вероисповедания Авраам Линкольн тоже не был как все. До конца своих дней он так и не примкнул к какому-либо религиозному течению и старательно избегал дискуссий на эту тему даже в кругу лучших друзей. И лишь однажды упомянул о своих религиозных взглядах в разговоре с Херенденом: «У меня та же религия, что и у одного старика из Индианы по имени Глен: как-то я услышал его речь во время церковной службы, где он говорил: „Когда я делаю хорошие поступки, я чувствую себя хорошо, а когда делаю плохие поступки— чувствую себя плохо: вот и вся моя религия“».

Когда дети немного подросли, по воскресным утрам он стал выводить их на прогулку. Но однажды вопреки привычке оставил детей дома и с миссис Линкольн пошел на службу Первой Пресвитерианской Церкви. Спустя некоторое время Тэд зашел домой и, не застав отца, направился за ним в Церковь. С растрепанными волосами, незастегнутой обувью, косо надетой шляпой и почерневшими от иллинойской грязи руками и лицом он зашел туда прямо во время проповеди. Увидев сына, миссис Линкольн при всей своей грациозности не смогла скрыть шоковое состояние, а Линкольн просто потянул свою длинную руку и ласково обнял его, прижав к себе. После воскресных прогулок он иногда брал детей с собой в офис, где им было разрешено разбойничать сколько угодно. «Они быстро выпотрошили все полки с книгами, — вспоминал Херндон, — разнесли всю мебель, рассыпали все документы, сломали мою золотую ручку, разлили чернила на бумаги, выбросили все ручки в мусор и под конец разбросали письма на пол и начали на них танцевать. И после всего этого Линкольн не сказал им ни слова и даже не показал хоть какой-то знак родительского недовольства».

Миссис Линкольн бывала в офисе редко, но каждый визит приводил ее в ужас, и небезосновательно: там не было никакого убранство, вещи и документы были разбросаны повсюду. У Линкольна даже была папка с надписью — «Если нигде не можешь найти то, что нужно, смотри здесь». А на стене было большое черное пятно, напоминающее, как однажды один из практикантов юристов швырнул в другого флакон с чернилами и промахнулся. Офис редко был хотя бы подметенным, не говоря уже об убранности. Несколько растений, поставленных над книжной полкой, начали давать отростки в обильной грязи. Так что Джошуа Спид абсолютно правильно описал привычки друга: «Они как правило были ненормальными».

10

При всем уважении, нужно отметить, что во всем Спрингфилде не было домохозяйки «экономнее», чем Мэри Линкольн. Она была особенно хороша в науке делать что-то напоказ: за немалую сумму купила карету, в то время когда Линкольны едва сводили концы с концами, и вдобавок платила соседнему мальчишке двадцать пять центов каждый вечер, чтобы тот возил ее в гости к знакомым по всему городку. Хотя Спрингфилд был настолько маленьким, что можно было пешком пройтись до любой точки: по всей видимости, это было ниже ее достоинства. И не важно, насколько они были нищими, Мэри Линкольн всегда находила деньги для своих нарядов, которые, как правило, были для семьи непозволительной роскошью.

В 1844-м за полторы тысячи долларов Линкольны купили дом преподобного Чарльза Дрессера, который два года тому назад проводил их свадебную церемонию. Дом имел столовую, кухню, гостиную и несколько спальных комнат. А на заднем дворе располагались сарай, чулан и коровник, где Линкольн поместил свою корову и Старину Бака. Сначала дом казался Мэри просто земным раем, и по сравнению с унылыми комнатушками гостевого дома, которые она недавно оставила, такое впечатление было объективным. К тому же она была переполнена гордым чувством собственницы. Но вскоре ее восхищению пришел конец, и она стала усердно искать в доме недостатки: ее сестра жила в огромном двухэтажном особняке, а у них было только полтора этажа. И вскоре она заявила мужу, что ни один знающий себе цену человек не жил бы в доме с полутора этажами. Обычно, когда жена просила Линкольна о чем-то, ему не было интересно, насколько это необходимо. «Ты лучше знаешь, чего хочешь, так что иди и купи», — говорил он. Но на этот раз он возразил, поскольку дома вполне хватало небольшой семье. Кроме того, он был нищим. Все, что он имел до свадьбы, — было пятьсот долларов, и с тех пор к этому ничего не прибавилось. Так что Линкольн справедливо считал, что они не в состоянии строить что либо: в этом была уверена и Мэри, но продолжала требовать и жаловаться. В конце концов, чтобы утихомирить ее, Линкольн попросил знакомого подрядчика оценить стоимость строительных работ, заранее договорившись о ее завышении. Все было сделано как надо и, увидев цифры, хозяйка была ошарашена. Линкольн же подумал, что вопрос решен. Но он был слишком наивен: как только муж в очередной раз уехал на заседания по судебному округу, Мэри тут же вызвала другого плотника и, услышав более низкую цену по переделке деревянного дома, велела немедленно начать работу.

Через некоторое время вернувшись в Спрингфилд, Линкольн направился к своему дому по восьмой улице и, дойдя до порога, не узнал собственное жилье. Повернувшись к друзьям, он с серьезным лицом спросил: «Господа, не подскажите, где живет мистер Линкольн?»

Доходы Линкольна от судебных дел были мизерными, и, как он сам заметил, иногда приходилось из кожи вон лезть, чтобы сводить концы с концами. А теперь, вдобавок ко всем своим финансовым трудностям, он обнаружил огромный и абсолютно бессмысленный счет от плотника по выполненным работам. Это его сильно огорчило, и, как и на все остальные его упреки, миссис Линкольн ответила самым ожидаемым методом— истерикой: начались обвинения в том, что у Линкольна нет чувства денег, что он не умеет их правильно тратить, что мало берет за свои адвокатские услуги и так далее, и тому подобное. Это было ее излюбленным обвинением, и многие наверняка согласились бы с ней. Даже коллеги Линкольна иногда просто недоумевали от назначенных им смешных цен. И жаловались, что он обесценивает всю их профессию.

В 1853-м, когда оставалось каких-то восемь лет до его президентства, сорокачетырехлетний Линкольн взялся за четыре судебных дела в округе Маклин, с общим гонораром в тридцать долларов. Многие из его клиентов, как он сам говорил, были такими же нищими, и он не мог брать с них большие деньги. И когда один из этих клиентов послал ему двадцать пять долларов, десять из них он вернул со словами: «Вы были слишком щедры». В одном из вышеупомянутых дел он не позволил мошенникам получить права на состояние размером в десять тысяч долларов, принадлежавшее одной душевнобольной женщине. Линкольн выиграл дело за пятнадцать минут, а через час к нему пришел партнер — Уорд Лемон, чтобы поделить гонорар в 250 долларов, но вместо денег получил от Линкольна упреки в алчности. Лемон, конечно, возразил, ссылаясь на то, что оплата была оговорена заранее и брат женщины вполне был удовлетворен этой суммой. «Не могу спорить, — ответил Линкольн, — но я не удовлетворен, поскольку это деньги бедной больной женщины, и мне лучше голодать, чем обкрадывать людей таким образом, так что ты возвращаешь хотя бы половину этой суммы, или я не возьму ни цента от моей доли».

В другой раз пенсионный агент потребовал у вдовы погибшего на войне за независимость солдата двести долларов — половину пенсии, чтобы разрешить оплату. Линкольн немедленно взялся за иск пожилой женщины, живущей в полной нищете, против сотрудника пенсионной службы и, выиграв дело, не потребовал ни цента. Более того, он оплатил ее проживание в отеле и за свой счет отправил обратно домой.

Затем к нему обратилась вдова Армстронг, в полном унынии, умоляя Линкольна спасти своего сына Дафа: он был обвинен в убийстве в ходе пьяной драки. Семью Армстронгов Линкольн знал еще из Нью-Сейлема, где часто качал Дафа перед сном, когда тот был грудным ребенком. Они были несчастными и жалкими, но Линкольну всегда нравились. Джек Армстронг — отец Дафа — был главарем «Парней из шалфейной рощи» и знаменитым атлетом, которого Линкольн одолел в историческом борцовском поединке. Старины Джека давно не было в живых. И в память о старом друге Линкольн с гордостью выступил перед присяжными, произнеся одну из лучших защитных речей в своей карьере, и тем самым спас парнишку от виселицы. Долг был выполнен. Все, что имела овдовевшая мать, были сорок акров земли, которые она и предложила Линкольну в качестве оплаты. Тут же прозвучал ответ Линкольна: «Тетя Анна, вы брали меня к себе домой, когда я был бедным и бездомным ребенком, кормили меня, зашивали мою одежду, и теперь мне будет стыдно что-то с вас взять».

Иногда он рекомендовал своим клиентам не подавать в суд и, конечно, не брал никакой платы за свои советы. А однажды отказался взяться за дело против одного инвалида, сказав: «Мне жаль его, он слишком беден».

Такая доброта и обходительность, насколько бы ни были достойны восхищения, на самом деле не приносили ему достаточно прибыли, так что Мэри Линкольн продолжала ныть и жаловаться на то, что ее муж не в состоянии содержать семью, в то время когда другие юристы сколачивали огромные состояния благодаря своим гонорарам и инвестициям: к примеру, судья Дэйвид Дэвис, Логан или тот же Стивен А. Дуглас. Инвестировав недвижимость в Чикаго, Дуглас оказался настолько удачлив, что теперь занимался благотворительностью: он подарил чикагскому университету десять акров ценной земли для строительства новых корпусов и к тому же был одним из самых популярных политических деятелей страны.

Как часто Мэри Линкольн мечтала о нем и как страстно желала выйти за него замуж, ведь как миссис Дуглас она стала бы цветком высшего общества Вашингтона: могла бы одевать французские наряды, наслаждаться путешествиями по Европе, обедать с королевскими особами, и, что вполне вероятно, — стать хозяйкой Белого дома. Наверное, она так и представляла себя в своих мечтах. А каким было ее будущее в качестве супруги Линкольна? Он продолжит в том же духе до конца своих дней, разъезжая по всему округу шесть месяцев в году, оставив ее дома одну, не обращая на нее никакого внимания и уж тем более не показывая никаких знаков любви. Как все сложно и как страшны отличия между реалиями жизни и романтическими грезами, которые были у нее когда-то давно, в школе мадам Ментель…

11

В отличие от показательных трат, в хозяйстве Мэри Линкольн была чрезмерно бережливой. Она делала покупки очень расчетливо, и это было отлично видно по скудно накрытому столу: еды всегда было настолько мало, что остатков еле хватало на корм котятам. К счастью, у семьи не было собак.

Мэри покупала парфюмерию флакон за флаконом, распечатывала крышки, пробовала, а потом возвращала, утверждая, что они были сломаны, а внутри фальшивка. Это повторялось так часто, что местный аптекарь попросту отказался принимать у нее заказы. И по сей день можно увидеть в Спрингфилде его бухгалтерскую книжку с заметками: «Возвращенные флаконы от миссис Линкольн».

А вообще, надо признать, что у нее нередко возникали проблемы с продавцами, к примеру с развозчиком льда Мейерсом: непонятно почему в один прекрасный день она решила, что торговец обманул ее при взвешивании, и, повернувшись к нему, так наорала на беднягу, что даже жители соседней улицы сбежались посмотреть на происходящее. И поскольку это было ее второе представление такого рода, то Мейерс поклялся, что скорее увидит ее горящей в аду, чем продаст ей кусок льда. И он сдержал свое слово, прекратив доставку льда Линкольнам. Для той эпохи это было катастрофой. Мейерс был единственным развозчиком льда в округе, а семье лед был крайне необходим. И единственный раз в своей жизни Мэри Тодд покаялась, но сделала это, конечно, не персонально: заплатив соседу четверть доллара, она попросила его пойти к Мейерсу и любыми методами добиться его снисхождения для возобновления доставок.

Один из друзей Линкольна начал издавать газету «Спрингфилдский республиканец». Он обошел весь город в надежде собрать подписчиков, и Линкольн оказался одним из первых. Но первый же номер, доставленный Линкольнам, взбесил его жену. Как это понимать — еще одна бессмысленная газетенка и опять деньги, выброшенные на ветер, когда она сама из кожи вон лезет, дабы сэкономить каждый пенни. Нотации продолжались в том же духе, и, в надежде успокоить ее, Линкольн заявил, что он не подписывался на доставку газеты. Формально это так и было, поскольку он сказал редактору, что хочет подписаться, но пока что этого не сделал — адвокатская хитрость, которая впоследствии обернулась скандалом. В тот же вечер, не сказав мужу не слова, Мэри Тодд написала редактору колючее письмецо, высказав в нем все, что она думала о его газете, и потребовала немедленно прекратить подписку. Письмо было настолько грубым, что редактор ответил ей публично в отдельной колонке, а затем потребовал разъяснений от мужа своей обидчицы. Все это было для Линкольна настолько унизительным, что он оказался на грани нервного срыва. Не найдя другого выхода, он ответил, что случившееся было всего лишь недоразумением, объяснив все как мог.

Тем же Рождеством будущий президент решил пригласить к себе свою мачеху, с чем, конечно, не согласилась госпожа Линкольн: Мэри презирала пожилых людей, а старину Тома Линкольна и семью Хэнкс особенно ненавидела. Причиной тому было то, что она попросту стыдилась родственников мужа, и, зная это, Линкольн опасался, что, даже если они и приедут, хозяйка все равно не впустит их в дом. В итоге новогодний визит так и не состоялся.

В течение двадцати трех лет мачеха Линкольна жила всего в семидесяти милях от Спрингфилда и, хотя она иногда и навещала его, все равно порог их дома так ни разу и не пересекла. Единственным из родственников, гостившим у Линкольна после свадьбы, была его троюродная кузина — Гарриет Хэнкс. Обходительная девушка с хорошими манерами. Линкольн очень гордился ею и пригласил пожить у них, когда она училась в спрингфилдской школе. Сперва миссис Линкольн превратила ее в служанку, а потом и вовсе попыталась сделать ее чернорабочей. Такого рода издевательство Линкольн уже не смог вынести, и все закончилось неприятной семейной сценой.

Относительно служанок у Мэри тоже были нескончаемые трудности: в лучшем случае после второй вспышки ее истерики они собирали вещи и спасались бегством. Был постоянный поток домработниц, увольняющиеся презирали ее и, естественно, предупреждали об «опасности» своих знакомых. В итоге дом Линкольнов оказался у наемных служанок в «черном списке». Она сгорала от злости, суетилась, писала письма о диких ирландцах, которых она нанимала, хотя на самом деле ирландцы становились дикими тогда, когда пытались у нее работать. Мэри открыто заявляла, что если переживет своего мужа, то проведет остаток своих дней где-нибудь в южных штатах. В Лексингтоне, где она росла, даже незначительная дерзость слуг была непростительной. Провинившегося чернокожего тут же высылали на площадь к месту наказаний и жестоко пороли кнутом. А один из соседей Тоддов ззабил шестерых своих рабов до смерти.

В те времена прозвище Высокий Джейк было знакомо каждому в Спрингфилде. У Джейка была дюжина мулатов и разваленная повозка. Вместе он их гордо называл «экспресс-сервисом» и по вызову водил к клиентам чистить их дома. К несчастью Джека, его племянница нанялась работницей к Линкольнам и, как обычно, спустя несколько дней служанка и хозяйка поссорились. Девушка швырнула свой фартук и ушла, громко хлопнув дверью. Как-то вечером Высокий Джейк водил своих мулатов на восьмую улицу и, зайдя к Линкольнам, сказал, что пришел за вещами своей племянницы. Миссис Линкольн пришла от этого в ярость и высказала ему все возможные оскорбления, а в конце еще и пригрозила убить, если тот осмелиться перейти порог его дома. Возмущенный Джейк тут же направился в офис Линкольна, потребовав от него, чтобы тот заставил жену извиниться. Молча послушав его рассказ, Линкольн с грустью ответил: «Я сожалею об услышанном, но, при всем уважении, позвольте спросить, не могли бы вы вынести несколько мгновений того, что я терплю каждый день в течение пятнадцати лет?» Разговор тут же закончился: Джейк выразил свое глубокое сочувствие Линкольну и даже попросил прощения за причиненное неудобство.

Но, несмотря на вышесказанное, миссис Линкольн все же продержалась с одной из домработниц более двух лет. Соседи с недоумением обсуждали эту сенсацию. Для всех это было загадкой. Хотя на самом деле у загадки было простое объяснение. С этой служанкой Линкольн заключил тайное соглашение: когда та впервые пришла, он позвал ее в сторону и дружелюбно рассказал обо всем, что ей надо было вынести, заранее извинившись за то, что ничем не сможет помочь. К тому же он обещал ей доплату в один доллар еженедельно, если та не будет обращать внимание на выходки хозяйки. Сцены продолжались как обычно, но, благодаря тайному сговору и денежной составляющей, Мария, так звали служанку, терпела. После каждой порции словестной брани в адрес служанки Линкольн звал ее в сторону и успокаивал, а заодно и напоминал об их соглашении, хлопая по плечу: «Продолжай в том же духе, Мария, ты все делаешь правильно, только оставайся рядом с ней».

Спустя пару лет Мария вышла замуж, и во время Гражданской войны ее муж оказался в числе солдат Гранта. После капитуляции генерала Ли она поспешила в Вашингтон, чтобы добиться скорейшего освобождения своего мужа от военной службы, поскольку не могла одна кормить детей. Линкольн был безумно рад встрече с ней: даже нашел свободную минуту, чтобы вспомнить старые добрые времена. Он хотел предложить ей остаться поужинать, но первая леди об этом и слышать не захотела, так что Марии просто отдали корзину с фруктами и немного денег на одежду, попросив прийти на следующий день для свидания с мужем. Но на следующий день служанка так и не появилась, поскольку в тот же вечер президент был убит.

Буйные истерики миссис Линкольн продолжались годами, все больше пробуждая ее ненависть и злость. Иногда она вела себя как настоящая душевнобольная. Про семью Тоддов было известно то, что у них замечались некие странности: а поскольку родители Мэри были кузенами, то вполне возможно, что эта странность была выражена у нее более ярко. Многие из ее знакомых, в том числе и личный врач, считали, что у Мэри начальная форма психического расстройства. Линкольн терпел все это «смирением Христа», но его друзья были не так «выносливы»: Херндон называл первую леди дикой кошкой и волчицей, Тернер Кинг — один из ближайших соратников Линкольна — считал ее неугомонной чертовкой и рассказывал, как на его глазах она раз за разом выгоняла Линкольна из дома. А Джон Хэй — секретарь президента в Вашингтоне — обзывал ее такими словами, печатать которые уже невозможно.

У Линкольна был друг, пастырь методистской церкви в Спрингфилде, который жил по соседству. Его жена писала, что семейная жизнь Линкольнов была очень несчастной, и часто можно было наблюдать, как миссис Линкольн метлой выгоняла мужа из дома вон. Джеймс Горли, который прожил рядом с Линкольнами шестнадцать лет, писал: «В миссис Линкольн вселился дьявол, у нее постоянно были галлюцинации, и вела она себя как сумасшедшая, кричала и плакала так, что ее слышали все соседи, и требовала, чтобы кто-то охранял их дом, утверждая, что некие жестокие люди собираются напасть на нее». Со временем ее припадки только учащались и с каждым разом становились все острее. Друзьям было жалко Линкольна: у него не было никакой семейной жизни. Опасаясь возможных сцен, он не приглашал к себе домой даже самых близких друзей, таких как Херндон и судья Дэвис, и сам избегал жену насколько мог, проводя свободные вечера в беседах с другими адвокатами в юридической библиотеке или рассказывая анекдоты собравшейся толпе в аптеке Диллара. Иногда Линкольна видели поздно ночью блуждающим в одиночестве по глухим переулкам, в унылом и задумчивом состоянии. Часто он говорил: «Я ненавижу дорогу домой!» И друзья, знающие о его несчастии, приглашали к себе переночевать.

Наверняка самым осведомленным о несчастной семейной жизни Линкольна был Херндон. И вот что написано на стр. 430–434 третьего тома его биографического труда о президенте: «Мистер Линкольн был скрытным человеком и никогда не изливал душу перед другими. Он не делился со мной о своих тяжелых переживаниях и, насколько мне известно, со своими друзьями тоже. Такое было трудно вынести, но он терпел — с грустью, но без ропота. Хотя я и без слов мог понять, когда он находился в унынии: он не был по своей натуре из тех, кто встает с восходом солнца, а в офисе обычно появлялся не раньше девяти — на час позднее меня. Но иногда он сидел в офисе уже с семи утра. Был даже случай, когда он появился до рассвета. И если, приходя на работу, я заставал его там, то знал наверняка, что над „семейным морем Линкольнов“ пронеслась буря, и воды были неспокойны. Он либо лежал на диване, вглядываясь в окно, либо сидел на стуле, положив ноги на подоконник. Часто Линкольн и не замечал, как я входил, а только отвечал на мое приветствие тихим голосом. Я сразу же брался за документы или копался в страницах книг, но его меланхолия и страдания были так очевидны, а молчание таким тяжелым, что я сам становился обеспокоенным и искал причины, чтобы пойти в суд или куда-то еще, лишь бы уйти из офиса. Дверь офиса была наполовину стеклянной, покрытая занавеской, с металлическими кольцами, висящими от шнурка. Уходя, я закрывал занавеску и, достигнув лестницы, слышал звук поворота ключа: Линкольн уединялся со своим несчастьем. Проведя час у судебных приставов, еще столько же — в соседнем магазине, я возвращался. И к этому времени Линкольн либо беседовал с клиентом, объясняя ему законы, либо облако грусти уже ушло, и он был занят рутинной историей индейцев, чтобы рассеять накопившееся с утра уныние. К полудню я уходил домой на обед, а после заставал его там же, обедающим домашними крекерами и куском сыра, которые, как я думаю, он покупал в магазине под офисом. К пяти или шести часам вечера мы расходились, но он все равно не ходил домой: либо сидел на ящике перед лестницами с парой бездельников, либо — убивал время тем же путем перед зданием суда. А свет в окне офиса говорил о его присутствии там допоздна, даже после того, как весь мир уже лег спать, силуэт худого человека, предназначенного судьбой стать президентом нации, можно было увидеть бродившим в тени деревьев и домов или тихо прокрадывающимся через дверь скромной постройки, который, как принято во всем мире, называется домом. Многие могут думать, что описанное выше слишком преувеличено. На это я скажу, что они просто не знают фактов».

Одна из истеричных сцен жены продолжалась так долго, что даже Линкольн, «без злости к кому-либо и милосердием ко всем», вышел из себя: взял ее за руку, потащил к выходу и приставив к двери сказал: «Ты разрушила мою жизнь и превратила этот дом в настоящий ад. Будь ты проклята, пошла вон!»

12

Если бы Линкольн женился на Энн Рутледж, то, вероятнее всего, он был бы счастлив, но не стал президентом. сам он мыслил и действовал медлительно, а Энн была не из тех, кто мог заставить его рваться к политическим высотам. Мэри же, с неумирающим стремлением пожить в Белом доме, вышла замуж за Линкольна только тогда, когда он был выдвинут в Конгресс от партии вигов. Политическая борьба за место в конгресс оказалась жесткой. Насколько бы это ни звучало странным, Линкольн был обвинен в язычестве и в связях с аристократией и богатыми слоями общества: его политические противники ссылались на то, что он не принадлежал ни к одной церкви и породнился узами брака с влиятельными семьями Тоддов и Эдвардсов. Несмотря на нелепость обвинений, Линкольн все же понимал, что это вполне реальная угроза его политической карьере, и решил ответить на это: «С тех пор как я переехал в Спрингфилд, лишь один из моих родственников навестил меня, да и тот, не успев уехать из городка, был пойман на воровстве из ювелирного магазина. И если из этого следует, что я — представитель гордой фамилии аристократов, то, конечно же, я принимаю обвинения».

Ответ, конечно, звучал убедительно, на этих выборах Линкольн потерпел поражение, и это была первая неудача в его политической карьере. Через два года его снова выдвинули, и на этот раз он победил. Мэри Линкольн была просто в восторге. Подумав, что его политический триумф только начинается, она немедленно заказала вечернее платье и стала усердно совершенствовать свой французский. И как только ее муж оказался в Капитолии, она стала озаглавливать свои письма «К достопочтенному А. Линкольну», хотя вскоре отказалась от этой мысли.

Мэри очень хотела жить в Вашингтоне и мечтала о высоком социальном статусе, который, как она думала, непременно ждет ее. Но, оказавшись на Востоке, она, мягко говоря, увидела не то, что ожидала. Линкольн был настолько нищим, что, до получения первого зарплатного чека от правительства, был вынужден занять деньги у Стивена А. Дугласа для своих повседневных расходов. Так что мистеру и миссис Линкольн пришлось остановиться в гостевом доме миссис Спригс, на переулке Дафа Грина. Улица была абсолютно необустроенной, с тротуарами из грубых камней, а дом и вовсе без водопровода, с мрачными комнатами. В задней части дома у миссис Спригс был небольшой земельный участок с маленьким садом и курятником, и ее младшему сыну приходилось палкой и громкими криками периодически разгонять соседских свиней, которые прибегали лакомиться овощами. Вдобавок ко всему в те времена в Вашингтоне даже не убирали мусор, и миссис Спригс выбрасывала остатки пищи прямо на улицу, чтобы их хотя бы съедали коровы, свиньи и утки, бродящие около дома. Одним словом, местечко было не из приятных. И как можно было догадаться из сказанного, двери в высшее общество Вашингтона миссис Линкольн нашла наглухо запертыми перед собой. Ее проигнорировали и оставили одну в мрачных стенах гостевого дома с ее избалованными детьми и головной болью, заработанной от постоянных криков мальчишки, выгоняющего свиней. Но даже все это разочарование было пустяком по сравнению с надвигающейся политической катастрофой: когда Линкольн оказался в Конгрессе, страна уже почти год вела войну против Мексики, постыдную агрессорскую войну, которую умышленно навязали сторонники рабства с целью оккупировать как можно больше земель, где процветали бы плантации и, соответственно, смогли бы избираться поддерживающие их сенаторы. В этой войне Америка достигла двух целей: заставила Мексику отказаться от всех своих претензий на Техас, который до недавних времен входил в ее состав, и вдобавок незаконно лишила Мексику половины ее территорий, которые впоследствии разделили на штаты Нью-Мексико, Аризона, Невада и Калифорния. Позже генерал Гранд скажет, что это была одна из самых позорных войн и что он никогда не простит себе участие в ней. Значительная часть американских солдат взбунтовалась и перешли на сторону противника, у мексиканцев был даже знаменитый батальон Святой Анны, полностью состоявший из американских дезертиров.

В Конгрессе Линкольн сделал то, что многие виги уже делали до него: обвинил президента в «провоцировании подлой и безнравственной войны грабежа и убийств» и объявил на всю страну, что Бог забыл о защите слабых и немощных и позволил грозной банде убийц и адских демонов резать женщин и детей, превратив праведную землю в пустыню. На все эти обвинения в Капитолии не обратили никакого внимания, поскольку автор был не очень известен. Но в Спрингфилде это подняло настоящую бурю: штат Иллинойс послал на эту войну шесть тысяч солдат, как они сами были убеждены, воевать за высокие ценности свободы. А теперь представитель штата в Конгрессе объявил этих же солдат «демонами из ада», называя их убийцами. Возбужденное общество не без помощи провокаторов начало проводить публичные собрания, где Линкольна обзывали полным трусом, неудачником, гориллой и даже вторым Бенедиктом Арнольдом. От митинга к митингу страсти еще больше накалились. Люди говорили, что они никогда еще не знали такого позора, и ни один из храбрых и честных жителей Иллинойса не может такое терпеть. Ненависть к Линкольну выросла настолько, что напоминала о себе еще очень долго: во время первой президентской кампании, через тринадцать лет после этих событий, ему в лицо опять бросили те же обвинения. Позже про эти события он скажет: «Я совершил политический суицид».

После случившегося Линкольну было страшно вернуться домой и встретиться со своими возмущенными избирателями, и он попытался получить пост, при котором мог бы остаться в Вашингтоне: но маневр по назначению на должность комиссара земельного офиса провалился. Следующим был пост руководителя земли Орегон. Он надеялся, что станет одним из первых сенаторов, когда Орегон присоединится к Союзу, но и в этом случае Линкольна ждала неудача. Так что вскоре ему пришлось вернуться в Спрингфилд, в свою жалкую адвокатскую контору. Он снова запряг Старону Бака в свою разваленную повозку и снова начал разъезжать по восьмому судебному округу в унылом и подавленном состоянии.

Случившееся заставило Линкольна забыть о политике и полностью отдаться своей профессии. Посчитав, что он не имеет достаточно знаний и придерживается неправильного метода работы, Линкольн купил книгу по геометрии и начал возить ее повсюду с собой, доказывая себе самому и окружающим правильность своих новых начинаний. Вот что пишет об этом Херндон: «В маленьких сельских отелях мы обычно спали на одной кровати, и в большинстве случаев эта кровать была слишком коротка для Линкольна, так что его ноги висели перед кроватью, демонстрируя часть голых стоп. Поставив свечу на стул рядом с кроватью, он часами читал в этой позе. Бывали даже случаи, когда это продолжалось до двух часов ночи, в то время когда я или другой из его соседей по кровати крепко спали. Именно разъезжая по округу он перечитывал Эвклида до тех пор, пока не выучил наизусть все теоремы из шести его книг».

После изучения геометрии он перешел к алгебре, затем к астрономии, после выучил лекцию о происхождении и развитии разных языков. Но ни одна из вышеперечисленных дисциплин не интересовала его больше, чем Шекспир: литературный вкус, впитавшийся от Джека Келсо в Нью-Сейлеме, главенствовал поныне. И с тех пор одними из самых наглядных характерных черт Авраама Линкольна, сопровождавшие его до конца жизни, были грусть и меланхолия, настолько глубокие и очевидные, что словами передать их вряд ли возможно.

Джесси Уейк — помощник Херндона в работе над его биографическим трудом — посчитал, что отрывки, описывающие грусть Линкольна наверняка преувеличены, и для разъяснений обратился к тем, кто долгое время работал с Линкольном, — к Стюарту, Уитни, Метни, Свитту и судье Дэвису. После долгих дискуссий Уейк в конце концов был глубоко убежден, что человек не знающий Линкольна лично, вряд ли сможет представить его склонность к меланхолии, о чем изначально и говорил Херндон. И как я уже процитировал, в той самой книге он писал следующее: «За двадцать лет я ни разу не видел его счастливым, Линкольн буквально истекал грустью, когда ходил рядом».

Во время деловых поездок по округу Линкольн часто делил комнату с несколькими своими коллегами. Некоторых из них рано утром будил его голос: проснувшись, они находили его сидевшим в углу кровати, бормочущим непонятные слова. С утра он вставал и зажигал огонь в камине, после чего мог сидеть и часами глядеть в пламя. Иногда в такие моменты он цитировал свою любимую поэму: «О, почему известен дух смерти?»

Прогуливаясь по улице, он впадал в такое отчаяние, что часто не замечал проходящих мимо себя людей или мог пожать кому то руку, не осознавая, что происходит. Джонатан Бирч — один из преданных соратников Линкольна, боготворивший его, вспоминал: «Посетив Блумингтонский суд, Линкольн мог заставить всех своих слушателей в зале суда или перед зданием безудержно хохотать часами и в следующий же момент становился таким задумчивым, что никто не осмеливался даже подойти к нему. Он сидел на стуле у стены, стянув под него ноги и руками обняв колени, с ужасно грустными глазами. Картина была страшной. Я часами видел его сидевшим в этом положении, игнорировавшим даже своих лучших друзей».

Сенатор Беверидж, изучивший карьеру Линкольна, скорее всего, дал самое точное определение о нем: «С 1849 года и до конца жизни доминирующим отличием Линкольна была грусть, настолько глубокая, что не может быть описана или осознана здравым смыслом».

В то же время бесконечный юмор и талант рассказчика были такими же неотъемлемыми качествами Линкольна, как и его меланхолия. Иногда судья Дэвис даже прерывал судебное заседание, чтобы послушать его острые шутки. «Вокруг него собиралась толпа из двухсот — трехсот человек, которые, взявшись за живот, хохотали часами», — пишет Херндон. Один из очевидцев вспоминал, что, когда Линкольн доходил до кульминации смешной истории, толпа взрывалась, и люди начинали бросать вверх свои шляпы. Те, кто знали Линкольна поближе, называли две причины его постоянной грусти: болезненные политические разочарования и трагическую женитьбу.

Но мучительные годы его политического забвения все же прошли. И шесть лет спустя случилось неожиданное событие, которое изменило всю жизнь Линкольна и приблизило его к Белому дому. А инициатором и воодушевляющим лицом этого события была давняя любовь Мэри Линкольн — Стивен А. Дуглас.

13

В 1854-м с Линкольном случилось невероятное: это было результатом отмены компромисса Миссури. Если быть кратким, то компромисс Миссури состоял в следующем: в 1819-м Миссури решил присоединиться к Союзу как рабовладельческий штат. Северные штаты были против этого, и ситуация стала накаливаться. В конце концов умелые политики того времени нашли выход, известный под именем «компромисс Миссури», согласно которому юг получал то, что нужно ему, то есть — вступление в Союз Миссури со своим рабовладельческим строем, а Север, соответственно, получал свое, а именно то, что с той поры рабство оказалось под запретом к северу и к западу от границ штата Миссури. Люди думали, что это остановит бесконечные споры о рабстве: все так и было, но недолго. Спустя треть века Стивен А. Дуглас добился отмены компромисса и сделал возможным для всей территории к западу от Миссисипи, которая была равна территории тринадцати первых штатов, перейти на позорный рабовладельческий строй. В Конгрессе он жестоко боролся за отмену. Противостояние продолжалось месяцами, а однажды в палате представителей оно даже превратилось в настоящую битву с ножами и револьверами. Но в конце концов после пылкой речи Дугласа, продлившейся с полуночи до рассвета, 4 марта 1854 года Сенат все же принял его предложение. Событие было ужасным: посыльные ходили по улицам спящего Вашингтона, объявляя новость. Пушки морского флота сделали залп, приветствуя приход новой эры — эры, которая должна была погрязнуть в крови.

Никто точно не знает, почему Дуглас так поступил. Ученые мужи до сих пор спорят о мотивах его действий. Хотя мы точно знаем, что он надеялся стать президентом в 1856-м и, скорее всего, добился отмены компромисса ради голосов южан. А как же Север в этом случае? «Видит Бог, это поднимет там бурю», — говорил он сам и был абсолютно прав. Эта отмена регулярно становилась причиной массовых волнений, которые раскалывали общество надвое и постепенно вели нацию к гражданской войне. В сотнях городах и селах внезапно вспыхнули протестные митинги, где Стивен Арнольд Дуглас был назван «предателем Арнольдом» (по аналогии с Бенедиктом Арнольдом): самые недовольные стали поговаривать, что Дуглас назван в честь Бенедикта Арнольда. Ему присвоили прозвище Современный Иуда и стали изображать с тридцатью серебряными монетами. В конце концов Дугласу дали в руки веревку и посоветовали повеситься. В борьбу втянулись даже религиозные общины со святым фанатизмом. Три с половиной тысячи священников Новой Англии написали протест «Во имя и в присутствии Господа Всемогущего» и оставили его перед Сенатом. А пылкие разоблачающие публикации только подливали масло в огонь общественных протестов. В Чикаго даже газеты демократов обернулись против Дугласа с яростными обвинениями.