Черная вдова

– Никакой.

Делоре подперла голову рукой и придала своему лицу выражение апатии.

В окно вдруг заглянуло давно не появлявшееся солнце, и Делоре увидела в потоке света вращающиеся пылинки. Так же в ее голове вращались мысли – множество их, легких, неуловимых. О чем я буду думать завтра? Что придумаю? Как буду объяснять себя, себе?

В день, когда тот человек сошел с ума, солнце светило ярко или же пряталось за облаками? А может, лил дождь? Было тепло или холодно? Убить свою семью… Делоре не могла и представить, как кто-то способен совершить такое. И как рука поднялась? Она перевела взгляд на часы – без пятнадцати час. Скоро потянутся школьники, и у нее не останется времени на безделье, как и на обдумывание всяких жутких вещей. Хорошо.

Когда она посмотрела на часы в следующий раз (поток школьников наконец-то иссяк), стрелки уже добрались до половины пятого. Селла выглянула в окно и сказала:

– А твой друг уже здесь. Верный, как песик.

– Этот идиот мне не друг, – грубо возразила Делоре, и Селла оглянулась на нее, изумленная.

– С чего такая злоба?

Старательно сконструированные спокойствие и сосредоточенность рушились. Этот… этот… торикинец. Зачем он пришел опять? Что ему нужно от нее?

– Ладно, – сказала Делоре. – Пусть ждет. Ждет, пока ему не осточертеет. Жаль, что погода хорошая. Ливень был бы уместен. А я задержусь.

– Зачем? Делать нечего.

– Протру полки, – Делоре поджала губы.

– Это можно сделать в понедельник. Все равно за выходные снова запылятся.

– Мне почему-то хочется заняться этим именно сегодня.

– Ты что, прячешься от него?

– Это он должен от меня прятаться, – отрезала Делоре, да так, что сразу стало ясно – разговор о проклятом торикинце закончен.

Селла пожала плечами. В пять часов она ушла, оставив Делоре ключи, которые обычно забирала с собой. Проводив ее, Делоре заперла двери изнутри. Наконец-то одна. Солнечный свет давно померк. Делоре включила лампы, удивившись, что так долго проблуждала во мраке, даже не замечая этого. Она села на край стола и задумалась, сжимая и разжимая пальцы (лак на ногтях облез; она совсем не следит за собой в последнее время). Фиолетовые глаза… проклятие… безумие… убийства. Глупости. Нечего думать об этом. Какое ей дело, где это произошло? Наверняка история вымышленная, как и все остальное в книге.

Делоре осторожно выглянула из-за шторы. Торикинец ждал, сунув руки в карманы, и от нечего делать раскачивался на пятках. Пять часов двадцать минут. Она заставляет ждать не только торикинца, но и дочь, а вот это уже скверно. Может, выйти и объяснить ему, что давно пора отвалить и оставить ее, Делоре, в покое? Это было бы уж точно умнее, чем сидеть здесь и бояться его неизвестно почему.

В половине шестого Делоре приказала себе перестать дурить и начала одеваться, с легким недоумением обнаружив, что пальцы дрожат. Ее знобило, но при этом подмышки намокли от пота. Ну что такое? Застегнув последнюю пуговицу пальто, Делоре обратила нерешительный взгляд на дверь. Дождался все-таки, стоя вот так, как будто говоря всем своим скучающим видом: ты не сможешь прятаться от меня вечно.

Делоре выключила свет. Снова подсмотрев в щелочку между шторами, отметила, что торикинец приблизился шага на три.

– Уходи, – вдруг прохныкала она. – Уходи, зачем я тебе? Я плохая. Я как кислота, Ноэл сказал, как яд.

Она подошла к входной двери, прижалась к ней ухом и прислушалась – тишина снаружи. Пожалей его. Но он сам начал все это! Ее рука скользнула в карман за ключами…

Когда в дверь постучали, Делоре дернулась, будто от звука выстрела. Истончились нервы, милая? Она попятилась, беспомощно понимая, что прогнать его не сможет. Ей просто не позволит что-то… вежливость, или нерешительность, или, может быть, душераздирающее одиночество, которое, в чем ей не хотелось признаваться, она чувствовала. Среди этих привычных, обычных вещей… среди обычных людей… это странное чувство – совершенно иррациональное, преображающее ее настолько, что в нормальном мире ей уже нет места.

Когда противоречия свились в такой клубок, что их стало невозможно распутать, Делоре ничего не осталось, как только разрешить сомнения в бегстве. Она вернулась в зал и прошла мимо стеллажей. Глупо, конечно, даже по-детски…

Это маленькое окошко, в самом углу, раскрывали редко. Оно отказывалось поддаваться, но, так как это было единственное окно с той стороны здания, где торикинец не мог ее увидеть, Делоре упорствовала, в итоге добившись своего. А вот как запереть окно за собой? Ну ладно… пока она просто прикроет створку, а завтра утром придет и запрет окно, чтобы библиотека не стояла открытая все выходные. Конечно, крайне сомнительно, что библиотеке угрожает что-то в этом тишайшем городке, даже если бы Делоре оставила ее с распахнутой настежь дверью, но совесть-то нечиста…

Делоре замешкалась, остро ощущая нелепость собственного поведения, потом расстегнула нижние пуговицы пальто и, поднявшись на цыпочки, села на высокий подоконник. Потоки холодного ветра, поступающие с улицы, пошевелили прядь волос, протянувшуюся по щеке. Делоре подняла ноги и перекинула их через подоконник (ну просто как в школе, сбегая от злобных одноклассников, а ведь ей двадцать восемь, нет, даже двадцать девять лет). Она спрыгнула и едва не подвернула ногу, когда каблук провалился в мягкую разрыхленную землю. И зачем эта клумба под самым окном! Останутся следы… хотя кто различит их под стеблями мертвых цветов.

Делоре проверила ключи в кармане – не выпали ли, застегнула пальто, плотно притворила за собой окно и прошла сквозь маленький садик, ощущая себя неуверенной и неуклюжей. Калитки с этой стороны не было, но Делоре просто перешагнула низенький заборчик. Библиотека осталась позади, чернела, как скала, а с противоположной стороны здания все еще дожидался скучающий торикинец. Делоре глубоко вдохнула, как будто распались стискивающие грудь цепи, и широко, радостно улыбнулась. От чистого холодного воздуха, после библиотечных затхлости и вечного запаха пыли, слегка закружилась голова. Делоре сама бы не объяснила, какие именно чувства подтолкнули ее к побегу. Ладно, неважно. Милли заждалась. Наверное, всех детей уже разобрали родители, и дочь сидит там одна, обиженно надув губы.

После ясного дня настал удивительно темный вечер… Делоре задрала голову: ни единой звезды в небе. Собирался дождь… Приступ необъяснимой эйфории резко прервался, сменившись столь же необъяснимой, но более привычной тоской. И почему-то стало стыдно… Да что с тобой, Делоре? И эти мысли, которые ты слышишь в своей голове… тихий шепот. Неужели тебя так напугала глупая история из книжки? Нет, разумеется, нет.

Почти бегом Делоре достигла конца аллеи, затем свернула и поднялась на квартал выше. Вылетев на мощеный плиткой тротуар, тянущийся вдоль темного парка, она застыла. Фонари не горели. Ни один. Десять – пятнадцать, и все мертвы. Обычно этот участок пути был прекрасно освещен, но сейчас здесь царила кромешная тьма, как будто это место преобразилось в кошмарном сне. «Не иди», – подсказало ей что-то (интуиция, или осторожность, или же здравый смысл, предположивший: что-то здесь затевается). Но она не послушалась. Вот еще – предчувствие опасности. Достаточно страшилок на сегодня. Когда же до вас дойдет – я в них не верю!

Стекло под ее подошвами хрустело, как будто она шла по вафлям. Вот что с фонарями – разбиты. «Зачем?» – подумала Делоре и, услышав свой голос, поняла, что получилось вслух. Что-то пролетело возле ее носа, она отшатнулась, а потом ее ударило в плечо. Боли она не почувствовала, только сердце сначала сжалось, а потом запрыгало как мячик-попрыгун, ударяясь о ребра. Она вслушалась, пытаясь сквозь сердечный ритм различить звуки, которые выдадут ее врага: его шаги, дыхание. Его мысли.

– Кто ты? – глупый вопрос. Неужели она всерьез рассчитывает, что ей ответят?

Теплые выдохи, тающие в холодной тьме. Следующий камень стукнул по груди, но лацкан пальто смягчил удар. Прикрываясь, Делоре обхватила себя руками. Ей хотелось бежать прочь, поддавшись дикому страху, который, как пружина, разжимался в ней… и одновременно – в злом упорстве не двигаться с места. Хотелось гнать прочь от себя это зловредное существо, или же, поймав его, притиснуть к себе с такой силой, чтоб переломались все его проклятые кости. Кажется, она видит кого-то… смутно… Может быть, ей только кажется, что она различает силуэт, но, по логике, если атакующий способен ее как-то рассмотреть, значит, и она тоже…

Секунды три ни один из них не двигался (Делоре уловила его дыхание, насыщенное азартом и возбуждением, а затем различила шуршание трущихся друг о друга камней, заполняющих его карманы). Затем ее беспричинный враг бросил еще один камень, но не попал.

– Хватит, – попросила Делоре, подняв ладони в жесте одновременно примирительном и обороняющемся.

Ее ударило в спину – вот уж откуда не ожидала. «Их несколько», – потрясенно поняла Делоре. Абсурдная ситуация…

– Послушайте, это просто глупо, – камень ударил ее по пальцам. – Перестаньте! – вскрикнула она.

Один из них рассмеялся. Что-то в его шелестящем, равнодушном смехе напомнило ей о рассыпанных по асфальту осколках. Едва различимый силуэт растворился в темноте, отдаляясь, затем с его стороны полетел камень. Делоре попятилась, но, вспомнив о втором атакующем, шагнула вперед. Всмотрелась в темноту, но тщетно. Опять камень – к счастью, пролетевший мимо, чуть задев рукав. И когда эти двое остановятся? Когда у них кончатся камни? Когда у них иссякнет злость? А когда их злость иссякнет? Вдруг ее очень много?

– Оставьте меня в покое, – пробормотала Делоре и все-таки побежала. Что ей, сражаться с ними, с этими детьми? Дети… Да, она узнала гнусный восторг нападения, который испытывают лишь стайные животные и дети… Злобные мерзкие дети, которым отлично удаются отвратительные поступки… По ее спине заколотили камни, один ударил по затылку. Даже в таких условиях ее враги были весьма метки … Какая веселая игра… Они эдак прикончат ее среди темноты.

Делоре вдруг всхлипнула. Она все еще пыталась внушить себе, что происходящее несерьезно, какие бы страшные мысли ни возникали в ее голове, но на нее навалился панический ужас, как будто они действительно ее убивали.

– Отстаньте!

Очередной камень. Ноги точно окаменели… Делоре не хватало сил передвигать их. Она остановилась и закрыла голову руками, пытаясь уберечь ее от ударов. Где-то впереди был свет, но до этого мрака он не мог дотянуться. Делоре всегда боялась темноты… в детстве она считала, что в ночи бродят чудовища, готовые схватить ее в любой момент. А сейчас выяснилось, что ее страхи были правдой… вот они, чудовища.

Тихий смешок.

– Ведьма! – голос невнятный, как будто рот говорящего полон мраморных шариков (возможно, так оно и есть).

– Ведьма? – повторила Делоре с саркастичной усмешкой. – Ах вот оно что. Снова эта ерунда. Так не лучше ли вам отвязаться от меня, пока я не заколдовала вас насмерть?

Молчание. Делоре удивляло, как их злобные взгляды не оставляют на ней ожоги. Между нападающими и жертвой протянулись нити страха, связавшие их души… и тогда Делоре…

(Странное ощущение; как будто, пока они стоят неподвижно, не разрывая тонкие нити, она сможет что-то сделать с ними… вытянуть души из их тел, как сок через трубочку. И Делоре потянула.)

Один из них дернулся. «Теперь я знаю твой вкус, мой конфетный мальчик», – злорадно подумала Делоре, узнав его. Она услышала тихий вскрик, и затем силуэты запрыгали сквозь темноту, отдаляясь.

Делоре осталась одна, тяжело дышащая, разъяренная, потрясенная. Минуту она восстанавливала дыхание. Затем продолжила путь. Под ноги ей попался камень, и она злобно пнула его. Сзади по шее стекало что-то теплое… Она потрогала, приподняв волосы: кровь. Гаденыши; если бы удалось схватить, тогда…

С лицом Делоре повезло: оно было красивым (хотя лучше бы еще немного покрасивее), но, главное, умело сохранять выражение бесчувственного спокойствия, что бы ни творилось за гладким лбом. Делоре остановила кровь, прижимая к ранке носовой платок; дошла до садика; невозмутимо поздоровалась с воспитательницей и холодно кивнула встретившейся в коридоре Никаэле. Директриса тоже не снизошла до полноценного приветствия, лишь наклонила голову в ответ.

И лишь когда Делоре вышла из ярко освещенного здания, удерживая холодную лапку обиженной Милли, волна страха поднялась к самому горлу. Делоре с легким сожалением вспомнила о торикинце. Ей следовало согласиться на его сопровождение – будь при ней такой здоровяк, маленькие паршивцы не решились бы напасть. Может, он потому и преследовал ее с таким упорством, что пытался предотвратить подобные инциденты?

Кто же он все-таки такой?

Делоре что-то подсказывало, что, решись она расспросить торикинца, правдивый ответ все равно не получит. Но ей и не хотелось его расспрашивать, ни даже просто приближаться к нему. Какая разница, кто он. Вскоре она будет далеко от него и этого города. Впрочем, она пока не знала, где будет. Точно не в Льеде. Она не готова вернуться туда. Мир большой, и нечего ей отчаиваться, где-то она найдет себе место.

Погода резко переменилась, и, как только они дошли до дома и поднялись на крыльцо, хлынул дождь. Повезло, что не застал в пути. Делоре представила себя и дочь, бредущих под холодными струями, и поежилась. Ладно, пора оставить темноту снаружи. Она закрыла дверь и пять минут спустя подошла убедиться, что действительно не забыла запереть ее. Приходится признать – нервы сдают. Но на то есть причины. Ссадина под волосами заныла. Ублюдки, в асфальт бы вас вколотила.

Делоре взяла из аптечки йод, заперлась от Милли (ставить дочь в известность о произошедшем не хотелось) и обработала ранку на затылке. К тому времени успела образоваться крупная шишка. Опасное расположение. Окажись удар чуть сильнее – и Милли могла бы лишиться еще одного близкого человека. Делоре оттянула свитер и посмотрела на плечо – красное пятно, которое позже посинеет. Игры стали серьезнее… настолько, что перестали быть играми.

На ужин она приготовила омлет с укропом (сухим, уже нарезанным, из маминых заготовок на зиму) – не слишком подходящее для вечера блюдо, но ладно. Пока она стряпала, Милли сидела за кухонным столом и угрюмо молчала.

– Не дуйся, – попросила Делоре, одно за другим надкалывая яйца ножом.

– Я не дуюсь.

– Тогда почему такие мрачные бровки?

– Почему мы не уезжаем? – спросила Милли.

Делоре задумалась на секунду – в самом деле, почему? Для начала она могла бы купить торикинскую газету и просмотреть объявления о работе и сдаче жилья.

– Не все так просто, малышка, – уклончиво пробормотала она и отвернулась, чтобы достать из стенного шкафчика миксер. «Где-то у мамы хранилась бутылка вина для торжественных случаев», – припомнилось ей. Может, выпить бокальчик? Расслабляет. А то до сих пор тревожно.

– Что-то случилось, мама?

– Нет, ничего, – Делоре включила шумный миксер.

За вечер Милли таки оттаяла. Перед сном Делоре почитала ей книжку. Мать и дочь, пригревшиеся под стареньким одеялом. Какая уютная картина. Хотя бы внешне нормальная.

Уложив Милли, Делоре отыскала бутылку вина (и даже две) – в большом шкафу в коридоре, на самой верхней полке. Красное. Свой успокаивающий бокал она выпила, лежа в ванне. Вода согрела ее снаружи, вино – крепкое и терпкое – изнутри. Стало почти хорошо…

Той ночью она уснула практически мгновенно… и увидела сон, вероятно, спровоцированный ее вечерними переживаниями. События прошлого, которым сон вернул давно забытые подробности… как пациент, ввергнутый в гипнотическое состояние, она вспомнила даже то, что желала навсегда забыть…

***

Ей восемнадцать, ее страх перед миром очень велик. Всегда напряженная и осторожная, Делоре двигается неуклюже и скованно. Она сутулится, стоить ей перестать следить за собой. Ее улыбка выглядит искусственной, из глаз, редко отвечающих прямым взглядом, не исчезает выражение недоверия.

Она учится на первом курсе торикинского университета. Социологический факультет – не то чтобы Делоре привлекает вся эта нудятина, она просто не знала, куда ей податься. Вместе с остальными студентами она прибыла в Льед, на трехдневный семинар…

Вечерами, в свободное время, все разбегаются парочками и группками кто куда; Делоре гуляет по улицам в одиночестве. Льед кажется ей огромным монстром из белого камня. Каждый раз, пересекая очередное широкое шоссе, она чувствует себя маленькой, как мышь, и такой же, как мышь, невзрачной. Она боится заблудиться, так как плохо знает роанский и слишком стеснительна, чтобы в случае чего обратиться за помощью к прохожим. Она боится, что ее платье выглядит дешевым и мятым. Она боится увидеть презрение во взглядах идущих навстречу людей. Она боится споткнуться и упасть и боится, что кого-то рассмешит ее растерянность.

Однако, несмотря на весь ее ужас, Льед ей нравится. Эти широкие улицы… и высокие здания… и нескончаемые потоки машин… В последний вечер в Льеде она блуждает по улицам дольше обычного. Не хочется возвращаться в Ровенну – назад в клетку. Грустно до слез. Она никому не нужна, ей никто не нужен, и она почти счастлива, потому что… ну, хоть так.

А потом кто-то хватает ее за руку…

Делоре оборачивается, внутренне леденея, и получает удар по лицу. Уличное освещение гаснет… или же это у нее темнеет в глазах. Ее волокут куда-то, больно стискивая предплечье, затем с силой толкают к стене. Спиной и затылком Делоре ощущает холодную каменную поверхность позади… и еще она чувствует, как этот отвратительный человек грубо дотрагивается до нее. Словно в страшном сне; она даже не пытается сопротивляться, хочется просто сжаться от ужаса и ждать, когда кошмар закончится (проснись-проснись, это не может быть правдой). Сердце отчаянно колотится, как будто всерьез вознамерилось выбить ребра и выпасть на асфальт. Делоре смотрит в лицо обидчика, но оно слишком близко, чтобы рассмотреть: все расплывается, ни глаз, ни носа, ни рта, просто синевато-белое пятно.

И здесь тонкая граница, отмеченная тончайшей стеной, прозрачной, как изо льда, за которой страх вдруг сменяется гневом. Вероятно, это происходит в момент, когда нападающий ударяет ее снова, отчего в темноте перед Делоре вспыхивают белые цветы. «Ну, давай же, поменяемся, – думает она. – Я была жертвой, ты – хищником. А теперь наоборот. Ты не обрадуешься такой смене ролей… но кто тебя спрашивает, когда всё по справедливости».

Ее захлестывают смелость, ярость, радость и этот голод, восхитительно болезненный и – за секунду до его утоления – нестерпимо приятный. Разжимая губы с фальшивой покорностью, она прекрасно понимает, что произойдет. Секунду спустя уже она, превратившись в агрессора, насильно целует его, вонзая свой язык в его разбухший, наполненный слюной рот. Никогда прежде она не испытывала чего-то столь возбуждающего и одновременно столь отвратного. Ощущение как когда кусаешь губы, высасывая из них кровь, вот только в тысячу раз интенсивнее.

Она податливо прижимается к нему, будто не к насильнику, а к любовнику, и чувствует жжение искорок желания, рассеянных по всему ее телу, а затем – первые судороги нападающего. Он пытается вырваться, но опутавшие его руки цепкие, как колючая проволока. Делоре слышит свой смешок. Влажные губы и подбородок мужчины склизко поблескивают в свете фонаря, в вытаращенных темных глазах белыми точками – ужас.

Он глухо вскрикивает, и после этого Делоре отпускает его. Он падает на колени и затем резко сгибается, как будто кто-то невидимый нанес ему жестокий удар. Скрюченные пальцы погружаются в живот в тщетной надежде вырвать боль и отбросить ее прочь.

«Я же жертва, – вспоминает Делоре. – Я должна быть испуганной». Медленно, боком, она скользит вдоль стены, все еще не способная отвести взгляд фиолетовых глаз от корчащегося в муках обидчика. Его изломанные движения для нее прекраснее любого танца.

Достаточно; лучше бежать, если хочешь следовать роли. Одна туфелька слетает с ноги, но это неважно. Прихрамывая, Делоре выглядит хорошо, ну прямо как настоящая жертва нападения.

Покидая переулок, она все же оглядывается. Человек лежит неподвижно. «Умер?» – думает Делоре. И в животе становится щекотно, приятно, тепло…

Шелковое покрывало внешней благопристойности на секунду соскальзывает, открывая заостренные ржавые детали ее истинных желаний. Делоре хотела, чтобы на нее напали. Она ждала этого момента, она была согласна стать жертвой, лишь бы получить врага и обрушить на него всю ярость, теснящуюся в темноте ее черного, как уголь, сердца. Он напал на тебя, и этим дал тебе право напасть в ответ. Делай с ним что угодно, а потом скажешь: «Но я защищалась, я спасала свою жизнь, у меня не было выбора». Боль так легко превращается в гнев… гнев в злобу, а злоба в агрессию – и как просто получить избавление от своего страдания, разрушив что-то… получить сладкую не-боль, притягательную, как пьяное забытье…

Делоре широко улыбается. На губах кровь. Его? Ее? Без разницы.

***

Делоре, реальная, двадцатидевятилетняя Делоре, проснулась и перевернулась на спину, жадно хватая ртом воздух. Сон завершился, но поток воспоминаний было уже не остановить…

В тот же вечер она встретила Ноэла…

После нападения она медленно брела по улице, мимо фонарей, свет которых висел желтыми шарами среди черного колышущегося мрака. Справа, по широкому, как река, шоссе, проносились сверкающие автомобили, такие роскошные, каких она никогда не видела в ее тихой провинциальной стране, казавшейся в тот момент недостижимо далекой…

Делоре дрожала, но ни горечи, ни страха, ни сожаления не испытывала. Никаких неприятных чувств. Поскольку она была боса на одну ногу, ее левое плечо при ходьбе опускалось, тогда как правое устремлялось вверх. Делоре остановилась и сбросила туфлю.

Крошечная красная туфелька (неужели у нее действительно такие маленькие ступни?) лежала на черном асфальте с жалобным видом, будто просила не оставлять ее. Лучше, конечно, вернуться за второй, но Делоре не хотелось идти назад, пусть даже тот человек больше не представлял опасности. Она боялась разрушить это волшебное чувство – как будто она свободна впервые в жизни, как будто задышала в первый раз… Как будто, после всех прожитых лет, сказанных слов, продуманных мыслей, наконец-то она – это она, такая, как есть. На этот вечер она получила освобождение. Но если она увидит тело… труп, распростертый на асфальте… Отвращение и вина могут прогнать ее радость, и она не хотела знать их.

Делоре дотронулась до своих распухших губ кончиками пальцев, обнаружив сочащиеся кровью мокрые неровности укуса. Но, возможно, она укусила себя сама. Она ни с кем не целовалась раньше… и сейчас все еще была оглушена открытием, как легко это получилось: само собой, инстинктивно. Отчего-то до этого ей казалось, что поцелуй – это нечто замысловатое и сложное, с первой попытки она не справится.

С одной незнакомой улицы она сворачивала на другую… Делоре понятия не имела, как теперь возвращаться к гостинице, а, впрочем, и не стремилась туда, просто гуляя без цели. «Я так счастлива, – потрясенно осознала она в какой-то момент. – ТАК». И заплакала.

Все расплывалось, свет фонарей и фар раздваивался, троился, и вскоре всю темноту заполонили огни. Делоре пошатнулась, чувствуя слабость в ногах, и села на бордюр (под босыми ступнями мелкие песчинки, один крошечный камушек). Мимо проезжали машины, казавшиеся ей похожими на черные глыбы. Они были в одном с ней мире и в то же время совсем в другом.

«Я убила человека? – спросила себя Делоре. – Нет, конечно, нет. Невозможно убить кого-то силой мысли». Должно быть, у него прихватило сердце или случился инсульт. Делоре не имела к этому отношения. Слезы ползли по ее лицу, как теплые змейки. Какая же она маленькая – только часть чего-то большего, некого тайного плана, который совсем не понимает. Она всхлипнула, обвивая руками колени…

Делоре заметила остановившуюся возле машину лишь после того, как ее окликнули:

– С вами все в порядке?

Еще секунду назад она могла бы дать четкий ответ на этот вопрос – да, все в порядке, впервые за долгое время, может быть, впервые в жизни действительно все хорошо. Но этот прохладный голос привел ее в смятение, перевернул в ней все вверх тормашками. Как будто бы она уже слышала его раньше… вероятно, в своих самых лучших снах.

Несколько долгих, тихих секунд, когда она смотрела на гладкий асфальт, не решаясь поднять взгляд, отпечатались в ее разуме, остались в нем навсегда, как царапины на камне. Они были наполнены ожиданием чего-то… счастья? Имеет ли она право хотя бы только на ожидание? А затем на нее нахлынул страх перед чем-то в ней, сейчас сжавшимся в ее сердце, но готовым развернуться, заполнить всю ее и пространство вокруг, разлиться, как океан… В тот момент она понимала, кто она, о да, знала все о своих преступлениях.

Она закрыла глаза… подняла голову… медленно открыла глаза. Он был сияющий и бледный. В то время Ноэл гладко зачесывал свои светло-русые волосы. На тот момент он еще не добился многого, но его взгляд был уже полон самоуверенности: я все знаю, я все умею, я все решу за тебя. И его странная улыбка, оставляющая губы сжатыми, глаза холодными… улыбка внутри.

Делоре подумала: «Это он – моя судьба? Тот, кто спасет меня?» Может ли ее сумрачная жизнь преобразиться, наполниться светом, хотя бы тем, что исходит от него? Разве она, Делоре, обязана быть одинокой, унылой, печальной? Разве она хуже других? Слишком мало хорошего… слишком много плохого… есть в этом мире справедливость? Или нет?